СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ

Небо над Парижем сверкало голубым шелком и золотом, облака переливались перламутром. Изысканные краски осеннего вечера, подаренные долгим теплым закатом, могли разжечь огонь романтики и в самых хладнокровных сердцах. Ведь, даже если куда-то спешишь, трудно не поддаться мечтательному настроению теплого воздуха, в котором уже ощущается аромат горьковатых духов нового времени года, не заметить, как прекрасно начало октября, еще не омраченное частыми дождями. Деревья только начинают облачаться в праздничное убранство, летний зной уже миновал и прохлада сейчас разжигает кровь, не успев надоесть — она не досаждает, а возбуждает. Лука Куффен — привлекательный, хотя и несколько экстравагантный юноша семнадцати лет, — сидел на скамейке, на набережной и перебирал струны принесенной с собой гитары. Инструмент в его умелых руках словно жил собственной жизнью и в то же время являлся логическим продолжением молодого музыканта, его лучшим повторением и воплощением. В мелодии слышалось попеременно все, что окружало его сейчас: отражение огней, исторических зданий и статуй, роскошного небосвода в ребристых водах Сены, словно горящих сами по себе; блики, пляшущие на камнях набережной, лицах и одежде людей; намек на первые звезды в близких сумерках; закат, который, точно мед, еле-еле льется в сапфировый кубок ночи. Возле Луки собралась небольшая группа молодых людей — в основном его друзья и просто любопытные. Купаясь в музыке, Лука полузакрыл голубые глаза, на губах играла легкая улыбка, он открыто наслаждался тем, что делал и дарил такое же удовольствие окружающим. Он не зарабатывал своей игрой, как уличные музыканты, а просто давал выход своему вдохновению. Мелодии уже давно стали для него продолжением речи, способным сказать то, что слова выразить бессильны. Аккорды были большем, чем звуками, ноты — больше чем знаками. Лука вкладывал в них свою душу. В этом и заключалась особая магия — исполнитель способен либо оживить произведение и вознести его к небесам, либо убить. Любовь Луки к своим творениям, казалось, передавалась всем, кто мог ее ощутить. Причем наличие абсолютного слуха не становилось решающим обстоятельством. Закатный перламутр угас, солнце уходило все дальше за горизонт, ночь накрывала Париж, и багровое зарево последних лучей уже не могло рассеять бархатистую темноту. Загорелись фонари, с Сены подул холодный ветер, проникая под тонкие куртки. Лука закончил мелодию несколькими осторожными аккордами и поднял ресницы. Друзья аплодировали ему от души, случайно присоединившиеся слушатели тоже выражали свое одобрение. Лука улыбнулся и начал зачехлять гитару — действительно пора уже домой. Друзья начали расходиться. Первыми удалились Джулека и Роуз. Лучшие подружки в обнимку отправились в сторону своей любимой кафешки, что-то оживленно обсуждая. Правда, щебетала только миниатюрная блондиночка, но сестра Луки всем своим видом и краткими междометиями выражала согласие и поддержку. Иногда, при взгляде на них, кажется, что между девушками нечто большее, чем просто крепкая дружба, но это, в конце концов, их личное дело, подумал Лука. Юноша тепло посмотрел вслед своей подруге Маринетт. Какое-то время назад он думал, что они смогут стать возлюбленными, но все, что он знал о ней и Адриане (в том числе и их маленький секрет) говорило ему об обратном. Да, она его очень хороший друг, но и это немало. Ведь доверие смелой, благородной и просто хорошей девушки нужно было еще заслужить. И ему это удалось. Оглядев оживленную набережную рассеянным взглядом, Лука внезапно замер. Потому что заметил тоненькую девушку, стоящую не рядом со стайкой все еще вертящейся возле него молодежи, а как-то особняком. И она не могла не привлечь внимание. У нее были очень светлые, серебристые волосы, спадающие ниже талии и совершенно удивительного, фиалкового цвета большие глаза. Тонкая белая кожа казалась почти прозрачной. Она производила впечатление удивительной беззащитности. Девушка смотрела прямо на него, и на ее нежном бледном лице читалось не восхищение и не удивление, а нечто, похожее на огромное потрясение. Несколько долгих секунд ее фиалковые глаза еще смотрели в его голубые. Лука уже собирался подойти к девушке и спросить, что так поразило ее в его игре, как вдруг она резко развернулась так, что ее прямые волосы разлетелись веером и, стуча каблуками, быстро побежала прочь. Ошеломленный музыкант вскинул руку и крикнул вслед: — Девушка! Постойте, пожалуйста! — Не старайся, — усмехнулся кто-то из незнакомцев рядом, — Она глухая. Как — глухая?! Но что же она тогда здесь делала и почему так себя повела?