Падшая Эквестрия: Унверсунас

Сновидение Прошлого

Со скрипом отворилась дверь, и в пыльный зал шагнула фигура в плаще. Щёлкнул выключатель — под потолком дрогнула старая лампочка и зажглась желтовато-тусклым огнём, едва раздвигая слоистую тьму. Первый ряд стеллажей выступил из сумрака, следом второй и третий: папки, связки документов, свитки, обвязанные бечёвкой. Но гость шёл не к ним. Пройдя вдоль шкафов, миновал узкий проход и остановился у широкого стола, на котором ожидала, распластавшись, раскрытая старинная карта. Сняв капюшон, единорог наклонился — свет лампы скользнул по его морде, задержался на тёмной гриве и глазах с недоброй усталостью. Он тихо дунул на бумагу. Пыль враз сорвалась, волной сбежала к краям. Под серым налётом проявился мир — знакомый и странно иной. Рассохшийся материал едва держал выцветшие краски, пунктирные границы, аккуратные печати уставших государств. Лёгкое дыхание зала шевелило углы; пахло лаком, клеем и архивной пылью. Единорог опустил голову ниже: прядь коснулась карты. Этого касания оказалось достаточно. По шершавой поверхности пробежала едва видимая дрожь; линии зажили, контуры сместились, и на верхнем правом поле, словно врезанный в шкуру хроники счётчик, вспыхнули цифры. Они полетели вперёд — годы, десятилетия — и тут же, послушно, замерли. На отметке 500-го года над северным краем Эквуса золотом вспыхнули слова, будто писанные светом: «История разошлась у истока. Потомок Теневого Короля — отрёкшийся от тьмы и искупивший грехи — растворился в вечности. Его линия будет править Кристальной Империей до времени Слабого Принца; его правление кончится смертью Империи — от копыт тех, кто возжелает построить единый и “справедливый” мир.» Буквы погасли, счётчик сорвался вновь. На столе текли контуры, менялись названия, распухали и сжимались столицы. Таймер споткнулся через столетие, и новая строка вспыхнула над западом: «Изгнанная сестрой вернётся раньше срока. Хранитель звёзд распутает её узы и осветит дорогу обратно. Сёстры простят друг друга; но не весь Ночной Народ смирится — часть уйдёт в изгнание за океан.» Слова догорели. Цифры вновь побежали, и теперь, ускоряясь, тянулись к современности. Границы плыли, государства появлялись и исчезали, сливались в империи и трескались на осколки. Счётчик резко застыл на 959-м. Взор карты подтянуло к югу: разрозненные земли чейнджлингов. Из зелёного пятна ульев всплывали подписи: Весалиполис, Дитрисиум, Ликтида, Вракс, Сориф. На полях проступили короткие, как сводка, строки. «Правит Королева Кризалис — ульем Весалиполиса и прилегающими землями. Имперская спесь и реальный кризис — две петли на одной шее: внешний долг, голод, тень нового культа. Кризис толкает к союзу: королевы Дитрисиума, Ликтиды, Вракса и Сорифа собирают Совет Пяти и провозглашают Конфедерацию Чейнджлингов.» «Конфедерация неустойчива: королева Вракса Аргиннис плетёт интриги, выращивает сторонников, устраивает теракты под чужими флагами.» «Кризалис погибает в зале Совета: чемодан с бомбой — задержка взрывателя — кровь на белом камне. Осколки рвут офицеров и министров.» «Королева Дитрисиума — похищена, связана, утоплена в ледяном Валруском океане.» «Королева Сорита — заражена висп-органикой; под доносом — выслана в Объединённые Ульи Сусурритов как предательница расы.» «Королева Ликтиды Ауранция — обвинена в растрате и наркотиках; арестована и брошена в волистадские катакомбы.» Строки сменились одной, тяжёлой: «Аргиннис узурпирует власть, венчается кайзериной. Земли перевёртышей объединены в Вехсельбальгский Враксикский Кайзеррайх — коротко: Враксикс. Начинается ускоренная индустриализация, милитаризация, кодификация культа Воли.» Единорог, сжав губы, отметил для себя: названия звучали, как лязг железа. Счётчик двинулся дальше. Ленты на карте перебирались, меняли цвет. Время на карте снова сорвалось с поводка, перелистнуло несколько лет и, словно записка, подложенная судьбой, вспыхнуло: «962 год. Мир принимает жеребёнка, чья мысль изменит Эквус до неузнаваемости. Его философия станет костью хребта для множества рас континента.» Счётчик метнулся дальше — и, ударившись о черту, застыл на 988. На месте привычного «Эквестрийское Царство» проступило новое, прямое и холодное, как надпись на фронтоне учреждения: Эквестрийская Республика. Жеребец — тот самый, что держал карту «на дыхании» — поднял взгляд на портреты в строгих рамах над столом. Диархия — два аликорна — были прекрасны в неподвижной печали; и это была уже не грусть, а знамение ушедшей эпохи. Лики слишком кукольны, краски слишком ярки, глаза — слишком пусты. Ключевые фигуры государства превратились в церемониальные украшения — украшения в сапожках тех, кто на деле держал власть. Как их лишили? Отдали ли сами — или вынудили? История молчала; между строк шёлестел только шёпот: «народ требовал» — «нить перехватили те, кто пришёл из тени». Карта звала обратно — и, вернув его внимание, замерла на 1009. У северной кромки огнём пробежали строки: Якякистан всё-таки разделался с Яки-Кланом и, несмотря на республиканскую реформу в Эквестрии, Северянское Царство осталось де-факто зависим от Кантерлота. Не помешало это, однако, ввязаться в конфликт с Нова Грифонией: пограничные провокации — затяжной ответ — вторжение. Тяжёлые бои, занятые города, падение Уэтера — и ни малейшей готовности грифонов сдаваться. Наступление северян захлебнулось на фортпостах Фростхилл, Боуннуа, Неу Крона, Бореасфьорд. Фронт застыл, как зимняя река, и формальный мир «заморозил» линию столкновения. Победа на бумаге обернулась проблемами на земле: дефицит, голодные очереди, грязные шахты без смен — и впервые за годы ожила Дума, нащупывая рычаги. Эквестрийская Республика тем временем «расшивала» запад и юг: с кем-то мирно — Племя Бизонов и их земли, с кем-то силой — спорные куски Объединённых Драконьих Земель. Самое главное — зачистка заражённых кварталов Ванхувера и ряда ближайших городов; часть инфицированных уничтожили, часть депортировали в земли Сусурритов. Сменился премьер, прошли реформы, смазали заевшие шестерёнки, поджали гайки армии. Во Вехсельбальгском Враксикском Кайзеррайхе — коротко: Враксикс — всё дышало войной. Модернизация, переоснащение, линии конвейеров, спрессованные лозунгами. Потепление расширило пашни и пастбища, но еды не хватало растущим ульям; чего не скажешь о любви — самой желанной пище. Под эту нехватку кайзерина Аргиннис подписала указы о «Великом Походе»: нужда, помноженная на дисциплину, — готовая идеология. 1011. По поверхности карты прошла рябь — как будто кто-то тронул её по стеклу. Весалиполис — марш как завязка войны. Ранним утром пехотные дивизии Враксикса при поддержке мехчастей вторглись в Королевство Оления. Слякоть тормозила, но не останавливала. Плохая укомплектованность, дыры в штабах — и Оления легла за месяц. Марионетки, добровольческие дивизии «местной инициативы». На севере — Вульфсемия. Несколько дивизий вошли; горная столица, волчья упёртость, логистика через перевалы — война затянулась на пару месяцев. Улвебиен пал, и вместе с ним — Вульфсемия: новое, лояльное перевёртышам правительство, союзный договор, клятвы на крови и чёрных флагах. Для «санитарного кордона» вокруг заразы и культа Соларуса ударили и по землям Сусурритов: бетонные стены, колючка, вышки. План реализовали ценой заметных потерь; висп-пони ушли в ещё более глубокую изоляцию; культ потерял прямой доступ к органике — влияние его погасло на градус. В образованной Северянской Федерации — беспорядки. Коммунисты раскачивали лодку, ловя справедливое раздражение рабочих и шахтёров, либеральное правительство качалось на рее, как флаг в непогоде. Вдоль границы с республикой разгорелся пожар. Танковые клинья, бомбардировки, артподготовка — механизированные пехотные дивизии перевёртышей столкнулись с пограничниками. Прорвав оборону, чейнджлинги резали Эквестрию на юг и к Кантерлоту. Ванхувер оказался в полукольце, в Пегасьем заливе вспухли морские бои. Когда северо-запад частично «потёк», наступление замедлилось — партизаны знали своё дело. А потом вмешался чужой фактор: культисты нашли обходной ход — сеть пещер, «свои люди» на складах. Заражённая пища попала в пайки; солдаты стреляли по своим, офицеры путались в приказах. Городам это стоило новых кладбищ, штабам — седых грив. Гнев граждан копился: погромы, самозахваты, юго-запад ушёл под контроль восставших — все хотели просто перестать воевать. Республиканским властям пришлось идти на Лос-Пегасусский мир: признавая удерживаемые Враксиксом территории «зонами оккупации», отложив «после победы» — и отдав войне право решить, кто прав. Коммунисты из Северянской Федерации провалили восстание — и побежали в Эквестрию. В Кантерлоте они увидели окно. И решили войти. Зал парламента. На трибуну вышел жеребец средних лет, единорог Фиерс Флаттерер Харст, философ, автор теории панэквусизма. Его речь передавали повсюду: радио, листовки, колонки. Левые слышали в ней социальный долг, правые — порядок и «железо в основании». Одни вступали в созданную им партию, другие называли идею «Единства Эквуса» сказкой и ловлей сердец на крючок. Парламент исключил Флаттерера и его фракцию — и просчитался. Сторонники панэквусизма заняли Кантерлот, разогнали зал, созвали Съезд Единства, учредили Эквестрийский Чрезвычайный Комитет и выписали пакеты директив. Коммунистическая партия слилась с панэквусистами — риторика ушла левее, механика стала жёстче. Северянская Федерация воспользовалась смутой и, под предлогом «возвращения исконного», включила северо-восточные земли республики в свой состав. Часть республиканской армии и восставших присягнули новому правительству («обещаниям» верить легче, чем «итогам»), остальные продолжили войну за «либеральный порядок» или — эмигрировали. Несколько сражений — и последние очаги сопротивления погасли. В Эквестрии закрепились пропанэквусистские силы. Флаттерер занял место вождя Эквусии — так теперь официально называлась обновлённая Эквестрия — мечтая о едином Эквусе, пока что хотя бы в пределах одного флага. Годы пошли под знаком второй, ещё более масштабной войны: реформы, заводы, броня, мобилизация. 1014. Кантерлот. Серый единорог с чёрной гривой и золотистыми глазами поднимается на трибуну и режет воздух голосом, в котором слышен приговор, а не просьба: «Сегодня настал день, когда Эквестрия — нет, весь Эквус — войдёт в новую эпоху! Мы освободим материк от гнили и эксплуататорских режимов! Народы Эквуса станут единым и непобедимым фронтом и встанут вокруг своей земли против врагов — больших даже, чем империя перевёртышей! Но сперва — наши. С севера-запада мы снимем оковы с тех, кого выкачивают досуха! Мы освободим своих — и поможем вехсельбальгам исцелиться от вечного голода. Да здравствует единство всех рас Эквуса!» Площадь ответила ревом голосов, свистом, залпами салютов. Где-то далеко в архиве над позолоченной рамой дрогнула пыль. На карте лишний раз вспыхнуло и тут же погасло: «Принцессы тайно поддержали Флаттерера. Сомневаясь — поддержали. Он понял, что иначе нельзя.» На следующий день армия Эквусии встала на границе Оккупационной Зоны. Воспользовавшись подточенной партизанами, культом и предателями армией перевёртышей, танковые клинья пони прорвали оборону и ушли вглубь. Самолёты гудели над серыми полями, моторизованная пехота вгрызалась в окраины, батареи били, как кузнецы, — и каждый крик складывался в общий гул наступления. Перевёртыши встретили яростно, ясно дав понять, что уходить без боя не собираются. Под Пичвиллем и Олеандером шли мясорубки, в Лунном океане вспухали морские схватки, и земля снова полыхала — но инициатива была у освободителей. Кайзерина Аргиннис, обозлённая новым раскладом, подписала приказ: «Сражаться до последнего». Голод по любви и страх за собственную шкуру гнали вперёд их батальоны. Несколько месяцев — кровавых, сухих — и оборона посыпалась. Начался Великий Рывок — быстрое, теперь уже трудноостанавливаемое продвижение на север: Ванхувер, Акорнаж, тяжелейшие штурмы Сикаруса и Вракса, освобождение земель Сусурритов, сгоревший и не сдавшийся до последнего Весалиполис. Чейнджлинги сложили оружие. На столе — чёрно-белые карточки: пыльные улыбки, поднятые копыта, флаг, который держат сразу шесть разных копыт. Трибунал. Часть офицерского корпуса, включая саму кайзерину, признаны виновными в агрессии и преступлениях — приговор приведён в исполнение на следующий же день. Земли перевёртышей раздробили на пять областей; в каждой — лояльные администрации и назначенные комиссары. Часть весалиполисских земель отошла Сусурритскому Государству. Конечно, конец это не был. Держав инициативу, Эквусия двинулась на север и юг: Королевство Оления и Вульфсемия капитулировали без затяжной бойни. Эквестрия — простите, Эквусия — вновь стала континентальным гегемоном. Но «главная цель» всё ещё оставалась впереди. Через пару месяцев передышки — новая мобилизация. Якякистан предпочёл кровь не проливать: правительство заменили на лояльное, вошли в состав на правах автономии. Кристальная Империя, Северянская Федерация и Нова Грифония отказались; войска Эквусии вошли. Два месяца — и подписаны капитуляции. Мир, который называли «долгожданным», пришёл с запахом машинного масла и печатной краски на приказах. Кантерлот прошёл Парад Победы и Единства: все расы Эквуса, колонны техники, шум многотысячной площади. Лидер выступил коротко: «Поздравляю с великой победой! Этот день войдёт в историю всех — всего Эквуса! Мы не забудем подвиг павших, кто первым принял удар тех, чьи умы затуманила ненависть. Возрадуйся, Эквус, — настал день единения!» В углу карты надстрочным шрифтом вспыхнуло, как сноска к судьбе: «Неизвестный старец, наблюдавший издалека, сказал: Великие дни — это эквестрийские дни; светлая седмица — эквестрийская седмица. Народ упоительный — последний и первый; растерянный и собранный; уведённый тайной мечтой за дальние горы…» Единорог у стола почувствовал, как в груди дрогнуло — и как по щеке легко и горячо скользнула слеза. Не только радость. Гордость, да. Но и сожаление о цене. Карта, однако, не отпускала. На Грифонии плотнела тень: Грифонская Империя. Речная Федерация не устояла; пони бежали в Эквусию, и северные осколки шептали о «завтра». Лига Ужаса — в изоляции, как банка с ядовитой змеёй. На южном материке Зебрийская Федерация держала порядок, собирала власть в кулаки и вела пограничные схватки с Великой Хироптеррой и Царством Киринов. «Эквестрия медленно сбрасывает монархическую кожу. Сёстры — символы и хранительницы — отступают в церемонию. В реальности власть переходит к технократикам и клубам влияния: Комитет Согласия, Орден Прожектора, Горный Круг.»

***

«998–1001: референдумы, уставы, комиссии. Имя меняется — Эквестрия становится Эквестрийской Республикой. Сёстры остаются — как свет на шпилях — но не как копыто, подписывающая приказы.» «Ночной Народ раскалывается: часть спускается в подполье, мечтая о реванше; часть уходит на дальние материки. Из подполья позже вырастет Ночной Фронт Возрождения.» Штрихи на карте дрожали. Внизу, над пустынями, сжимались и расширялись племенные союзы зебр. «1008–1013: Война. Враксикс пробует зубы о границы Республики. Вторжение отражено; контрнаступление — падение Весалиполиса.» Тут золотой текст вдруг вспыхнул двояко — как факт и как оговорка: «Трибунал. По хроникам — казнь Кризалис и офицеров. По факту — публично уничтожен двойник, выращенный пропагандой для удобства истории. Тело истинной королевы было уже пеплом.» Единорог выдохнул — едва слышно. Карта, казалось, на мгновение вздрогнула, как живое существо, которому неприятно, что его тайну выдали. Счётчик рванулся дальше. С запада на Восточный континент, подобно тёмной ржавчине, надвинулись буквы: «Зебрийская Федерация — реформы, пятилетки, поезда на север. Проект “НУРЕЙ”: сверхэнергетические реакции, оружие с неизвестной полемикой. Научные Советы предупреждают. Политбюро торопит.» Где-то над пустынями карты прорезалась тонкая красная черта; в том месте бумага даже шуршала иначе. «1019–1025: гонка. Исследовательские центры исчезают; некоторые “уходят в тень” под патронаж Фонда ИАС. Разведки всех сторон жгут друг друга. Список предательств длиннее, чем список побед.» Слова «Фонд ИАС» вспыхнули знакомым символом — искра, солнце, луна — и тут же скрылись под слоями топонимов. И, наконец, 1026. Цифры попытались перескочить — и не смогли. На этой отметке карта словно стала погребальной плитой, на которую кто-то стучит изнутри. «КС–ТС: Конец Света — Тёмный Сдвиг. Первая детонация — над западным горизонтом. Гриб поднимается — и тут же поглощается тёмно-красной сферой. Из неё расползаются разломы, как трещины на стекле. Сеанс одновременной реальности: физика отступает, метафизика вылезает из щелей.» В том месте, где на его памяти взорвался первый «тёмный шар», бумага пошла морщинами. Линии городов стали ломкими, словно их можно было бы сдуть, как пепел. Подписи на карте сменились скупыми инструкциями; они были написаны другим почерком — чётким, архивным: «Не открывать. Не звать. Не смотреть в глаза тому, что не должно жить. Ночью — в укрытии. Днём — малым переходом. Надежда — в связках, а не в одиночках.» Единорог провёл копытом по полям — и хроника дрогнула, как поверхность воды. На миг показалось, что в дальнем левом углу кто-то двигается — крошечная дрезина скользит по нитке туннеля, а рядом, в ангаре на окраине, мерцает зелёная лампа коротковолновой станции. Он знал эти места: «Литейшеская», «Пряничная», пункт «Улей». Знал и голоса — угловатый, вечно хрипловатый «Шторм», светлый, чуть упрямый Саенс, шумный Микагу и Пиро, скрывающий нервоз под зубастыми шутками. Карта не показывала лиц; карта показывала пути. — Значит, вы дошли, — сказал он тихо, не столько в зал, сколько в раскрывшийся перед ним мир. — Хорошо. Счётчик, успокоившись, сменил темп; теперь он показывал не годы, а ветки — вероятности. Одна ветвь уходила в серую бурю: «Республика + Комиссариаты → Карательные зоны». Другая — в стылую синеву: «Федерация + Нурей-ядра → Рваная стабильность → Второй Сдвиг». Третья — в неожиданно мягкий свет: «Разрозненные фронты → Соглашение о Ночном Перемирии → Рекультивация». На третьей ветви тонко пробился символ — искра/солнце/луна — чуть ярче, чем на остальных. — Вы всё ещё можете, — выдохнул единорог. — Если удержитесь вместе. Он щёлкнул выключателем на настольной лампе — но свет не погас: карта сама удалось стала источником тусклого сияния. Это меняло ощущения. Не он смотрел на мир — мир смотрел на него, в ожидании слова, решения, жеста. — Ладно, — сказал он уже деловым голосом, — работаем. Пером на полях он оставил короткие пометы — едва заметные, для тех, кто умеет читать: «Враксикс — инфильтрация в портах», «Зебры — следы Нурей-шахт к северу», «Республика — раскол между Прожектором и Горным Кругом». Внизу крохотная стрелка: «НФВ — удержать коридор к “Литейшеской”». Затем он бережно накрыл карту чистым холстом, щёлкнул по углу — и сияние схлынуло. Лампа, словно устав от чужого света, наконец послушно погасла. В зале, как в глубоком колодце, стало тихо. Тишина — не пустая, а натянутая, как струна. Единорог натянул капюшон и уже тянулся к дверной ручке, когда у стеллажей шевельнулась тень. На секунду он застыл, не двигаясь, затем мягко и чисто, без спешки, запечатал на воздухе два защитных знака — старый жест Архивариусов. Тень отступила. Ему показалось, что он слышит где-то очень далеко, под землёй, грохот колёс по рельсам и сдержанный смех — кто-то шутит про «к чёртовой бабушке». Он улыбнулся уголком губ. — Ещё увидимся, — сказал он ни-кому и всем сразу. Дверь снова скрипнула — и закрылась. За дверью начинался узкий коридор, пахнувший мышами и бензином. По стенам шли кабели; лампы здесь не горели. Единорог шёл уверенно, нащупывая в темноте ключницей нужный зубец. За второй дверью оказался иной склад — пустой, без стеллажей, только изломанное окно под потолком и толстая железная дверь во двор. В замке щёлкнуло; сквозняк унёс внутрь запах сырого камня и пепла, тоскующую ноту далёкой сирены. В переулке, за воротами, уже ждал невысокий фургон с закопчёнными бортами. На двери — аккуратно выведенный мелом знак искры/солнца/луны. За рулём сидела пегаска в мятых наушниках; заметив его, коротко кивнула. — Архив? — спросила. — Архив, — подтвердил он, садясь рядом. — Живой. Держится. И… — он замолчал, выбирая слово, — и надеется. Фургон завёлся, выкатился на пустую улицу. По обоим сторонам прежней витрины, как раны, зияли глазницы окон. Вдалеке, на перекрёстке, пригибались к земле две тени, тянули третью — или это ветер играл пакетами. Над городом протянулась тонкая красная ниточка; она дрогнула и исчезла. Единорог не посмотрел ей вслед. Он смотрел туда, где на карте горела тонкая светлая ветка — там, где ещё присутствовало «вместе». — Куда? — спросила пегаска, проверяя зеркала. — К “Улью”, — ответил он. — И дальше — на “Сотские поля”. Там сейчас — смысл. — Поняла. Мотор рывком взял первую передачу. Дворы потянулись, как страницы. Город дышал — тяжело, надсаживаясь, но дышал. И если история и вправду «пошла по другому пути», как сказал золотой текст на карте, — может быть, у этого пути всё ещё была тропа обратно, там, где те четверо сейчас держались вместе и не смотрели в глаза тому, что не должно жить. В архивном зале между тем, под холстом, старая карта ещё долго хранила тепло чужого копыта. Оно медленно уходило в бумагу, в линии и печати, в переплетение нитей. И если прислушаться очень-очень внимательно, можно было различить: не шуршание пыли и не скрип мебели, а тихий, почти неслышный звук — стук маленького камня в железо. Как будто где-то в далёком туннеле кто-то снова зарядил аркебуз, перемигнулся с товарищем, и дрезина взяла ход.

***

Счётчик сорвался в убыстрённую прокрутку — страницы лет посыпались, как осенние листья, и 1056 вспыхнул цифрой «теперь». Сверху посыпались фотографии: лбы политиков, цеха с сырым оружием, схемы сверхпроектов. На трёх снимках — короткие, холодные, будто процарапанные копытом слова: «Грифонская Империя», «Конфликт», «Супероружие», «Тьма», «Конец». И тут всё погасло. Зал осел во мрак — карта, портреты, таймер исчезли, как будто их и не было; остался только он и тишина. Вдалеке вспыхнула маленькая точка — сперва робкая, затем уверенная. Он потянулся к ней: шаг твёрдый, но послушный, как у того, кто идёт на зов давнего обета. Грива дрогнула от сквозняка; холод щекотал ноздри. Ещё шаг — и жеребец коснулся света. Мгновение растянулось, лопнуло — и мир оборвался: он очнулся — словно проснулся из глубокой дремоты.

Проклятое Приглашение

Подпрыгнув, словно его только что выдернули из самого неприятного кошмара, пони резко распахнул глаза и пару секунд вообще не понимал, где находится. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, а в ушах ещё звенел какой-то расплывчатый остаток сна, который, к счастью, стремительно таял. Вместо мрака и ужаса рядом оказалось знакомое, уютное тепло — тёплый носик, только что мягко толкнувший его в бок, настойчиво и по-домашнему пытаясь разбудить. Рядом стоял, на первый взгляд дружелюбный, почти до приторности светящийся счастьем чейнджлинг. Он буквально сиял, как будто его утром не будили, а включили, как настольную лампу — раз, и радость во весь экран. В его хватке висел конверт, слегка помятый от волнения владельца, но всё ещё аккуратный. Несколько долгих, вязких секунд ушло у Саенса, единорога, чтобы мозг наконец-то догнал происходящее. Он моргнул раз, другой, перевёл взгляд с конверта на морду жука, обратно на конверт — и только тогда его по-настоящему «прорвало». Он вздрогнул и уже осознанно подпрыгнул на месте, на этот раз не от кошмара, а от вспыхнувшего ожидания. — Какой результат, Мика? — голос у него ещё был сонный, но в нём уже дрожала нетерпеливая энергия. — Вскрывай конверт, копыто тебя дери! Для кого-то слова могли бы показаться грубоватыми, но Микагу знал друга давно и прекрасно понимал, что за этим обыденным ругательством скрывается не раздражение, а искреннее волнение. Микагу, наоборот, держался удивительно спокойно, как будто не он буквально минуту назад носился по комнате туда-сюда, размышляя, будить ли Саенса сейчас или подождать ещё пять минут. Он аккуратно вскрыл конверт, стараясь не порвать край, и достал оттуда письмо вместе с двумя аккуратно вложенными билетами. Пальцы-копыта чуть дрожали, крылья слегка подрагивали, но внешне он изображал из себя образец спокойствия. Он развернул письмо, прочистил горло, перехватил удобнее листок и торжественно зачитал: — Кх, кхм… «Дорогие участники №986, гражданин Саенс Гир и гражданин Микагурц Сикарус! Поздравляем, вы были избраны. За ваше усердие и удачу вы вознаграждаетесь двумя билетами на “Выставку Вандерфул”. Просим вас воспользоваться возможностью и не опаздывать. Организаторы ожидают, что вы достойно проявите себя на мероприятии. Адрес проведения выставки: город Кантерлот, улица Поэтикал, Выставочная галерея “Мисс Вандерфул М.” Дата проведения: 12.07.1056 в 19:00. Желательно прибыть за полчаса до начала». Он говорил немного с паузами, тщательно выговаривая каждое слово, словно боясь случайно сглазить удачу неправильным ударением. Восторга обоих не было предела. Всё то, ради чего они так долго не спали ночами, переписывали черновики, правили тексты, отправляли заявки и спорили до хрипоты, наконец-то дало ощутимый результат. После такого тяжёлого ожидания и стольких усилий всё — пусть и в виде пары прямоугольничков картона и одного письма — окупилось. Где-то там, на «Выставке Вандерфул», в огромном зале среди множества пони, они смогут встретиться с ней — той самой пони, чьими трудами они восхищались до глубины души. Той, чьи книги перечитывали по нескольку раз, чьи фразы цитировали в разговоре и чьи образы пытались повторять в своих скромных текстах. Чейнджлинг, закончив читать письмо, ещё пару секунд постоял в благоговейной тишине, затем аккуратно положил его вместе с билетами на кровать, словно священные реликвии, и тут же сорвался с места. Ему вдруг стало жизненно необходимо срочно что-то делать: кипятить чайник, жарить блины, наводить порядок — неважно что, лишь бы не стоять на месте и не взорваться от переполняющей энергии. Он помчался на кухню, по пути привычно щёлкая радиоприёмником, чтобы заглушить слишком шумные мысли хоть каким-то фоновым звуком. По радио лениво разливался голос диктора, уютно растекаясь по комнате:

— Доброе утро, город Фактхурф! Погода солнечная, дождя не предвидится…

Голос был такой, как будто у диктора никогда не бывает плохих дней: погода у него в голосе была всегда «солнечная», даже если за окном грохотал ураган. Пока фоновые словеса текли из динамика, а Микагу суетился на кухне, где уже начинал шуршать посудой и звенеть бокалами, единорог приходил в себя после вернувшейся усталости. Вчерашний день окончательно вымотал его: работа, заботы, переписка, попытка хоть немного привести мысли в порядок. В итоге он лёг рано, решив, что хотя бы выходной стоит посвятить нормальному сну. Но жизнь распорядилась по-другому: радостная вспышка чьей-то удачи — а конкретно, удачи, заглянувшей к ним в конверте — не позволила ему валяться в постели дальше. С усилием подтянувшись, зевнув так широко, что чуть не свело челюсть, Саенс перевернулся на бок, затем на живот, выругался себе под нос и, наконец, повернулся к окну. Магией он распахнул шторы, попутно как бы легонько выталкивая себя с кровати из уютного кокона одеяла. Солнечные лучи залили комнату густым, почти осязаемым потоком, озарив мельчайшие пылинки в воздухе, которые тут же превратились в крошечные, медленно танцующие в свету искорки. Свет оказался тёплым, мягким, но слегка тусклым из-за густых деревьев и растительности под окном: кроны густо заслоняли небо, фильтруя солнечные лучи и превращая их в мягкое зелёное сияние. За окном выстроились необычные многоэтажки, исполненные в стиле, заложенном ещё во времена Флаттерара. Они выглядели как попытка совместить строгую геометрию с живой органикой: совсем новенькие, ещё пахнущие свежей отделкой, в интересных плавных формах и почти полностью покрытые растительностью. Вьющиеся растения оплетали балконы, стекали зелёными водопадами по стенам, а в горшках на окнах торчали самые разные цветы, создавая впечатление, что сами дома понемногу превращаются в огромный сад. В тихом дворе птицы, будто исполнявшие свои маленькие симфонии, перебрасывались трелями и ветвями: одна защебетала выше, другая ответила снизу, третья пролетела над двором, вклинивая свою партию в общий хор. Вся эта утренняя какофония делала мир вокруг слишком живым, чтобы оставаться в постели. Радио вдруг заговорило о политике — диктор без предупреждения перешёл от погоды к громким словам, фамилиям и датам, — и жеребец почти рефлекторно резво щёлкнул переключателем. Ему хватало уже того, что происходило в реальности; слушать всё это ещё и в эфире желания не было совсем. Телевизор включать не хотелось тем более. Он отлично помнил, что там крутили одни и те же устаревшие передачи о былой победе эквестрийцев над чейнджлингами, о торжественном объединении Эквуса, а также о текущем противостоянии с грифонами другого материка. Картинка менялась, дикторы старели, флаги слегка обновляли, но общий смысл оставался один и тот же. Мысль о политических агитках пробежала неприятным холодком по позвоночнику, и Саенс решительно оттолкнул её прочь, как ненужную и липкую. Вместо этого он ухватился за более приятную идею — провести завтрашний вечер в компании талантливой писательницы, той самой, о которой они читали и спорили ночами. Он провёл утренние процедуры: умытый, чуть более бодрый и с относительно приведённой в порядок гривой, Саенс заглянул на кухню. Оттуда уже тянуло запахом свежих блинов, масла и чего-то сладкого. Микагу заканчивал с последним блином и накрывал на стол. На его морде читалась такая сосредоточенность, словно он работал не с тестом и сковородкой, а минимум с тончайшими магическими кристаллами. Завидев единорога в дверях, он тут же встрепенулся, отложил для него четыре аккуратных блина с начинкой на отдельную тарелку и налил горячего чаю в кружку, которая уже успела стать у Саенса любимой. Саенс присел напротив, подвинул к себе тарелку, осторожно проверил, не обжигает ли чай, и молча начал есть, постепенно растворяясь в мыслях. Его тёмные глаза, казалось, смотрели куда-то сквозь потолок белыми точками — взгляд был одновременно рассеянным и сосредоточенным, как у того, кто в голове уже строит планы, проигрывает возможные диалоги и варианты развития событий. Он механически пережёвывал, не замечая особенно ни вкуса, ни текстуры — просто факт, что тело получает еду и не возмущается. Микагу же, напротив, говорил без умолку: лёгким, быстрым, чуть подпрыгивающим потоком, словно в такт воображаемому вальсу. Он расписывал, как пройдёт встреча, какие закуски там могут подать, какие там, наверняка, будут пони, какие автографы стоит попросить и какие вопросы обязательно нужно задать Вандерфул Момент, чтобы не выглядеть глупо, но и не лезть слишком глубоко. Когда единорог, наконец, доел, допил чай и почувствовал, что желудок больше не протестует, он ненадолго вынырнул из своего внутреннего потока и решил хотя бы на пару слов вмешаться в нескончаемый монолог жука. — Микагу, постарайся в этот раз не устроить сенсации и не заставлять меня тебя выручать, — сказал он, улыбнувшись уголком рта. — И да, нам лучше поторопиться: нужно успеть в Кантерлот к завтрашнему вечеру. Фраза прозвучала спокойнее, чем тот скрытый подтекст, который за ней стоял: «Пожалуйста, давай без цирка и без того, что нас выведут под охраной». Микагу кивнул с таким видом, будто это вообще не про него. Он тоже постарается, чтобы такой день прошёл хорошо… ну, наверное, постарается. Зная его, Саенс понимал, что «постарается» — это понятие растяжимое, но спорить уже не стал. Блины быстро исчезли, чай был допит до последней капли, и Микагу, снова наполнившись волнением, будто кому-то подкрутили регулятор энергии, помчался в свою комнату собирать вещи. В голове у него уже рисовалась картинка: дирижабль, мягкий гул двигателей, вид на города Эквуса сверху и тот самый Кантерлот на горизонте. Полёт на дирижабле ждёт! Тем временем, в другой части города, где-то через несколько кварталов, из-за шумной, безвкусной по мнению некоторых соседей музыки, проснулся другой чейнджлинг. Тёмно-серый, с фиолетово-красными глазами и крыльями, он долго ещё лежал, уткнувшись мордой в подушку, надеясь, что музыка сама собой исчезнет, а вместе с ней и необходимость вставать. Но чуда не случилось. Он сонно сполз с дивана, с видимым усилием поднялся на ноги и на автомате натянул тёмно-синюю худи и чёрные шорты — тот самый комплект, который обычно первым попадался под копыто и не требовал никаких усилий по выбору. Доползая до умывальника, он пару раз споткнулся о ковер, что-то невнятно буркнул и, вздрагнув, окунул морду в поток прохладной воды. Холод окончательно добил остатки сна, пробежав по шее и хребту. Он выпрямился, кивнул своему отражению, которое выглядело так, словно тоже не одобряет выбор вчерашнего времени отхода ко сну, и, вытеревшись полотенцем, с лёгким ворчанием направился в коридор. — Чёрт с два, — пробормотал он себе под нос, — чтобы я снова лёг поздно. Я вообще не выспался. Долбаные соседи — не дают спать, честное слово! В подтверждение своим словам он с раздражением постучал шваброй по потолку. Шум сверху сначала, кажется, только стал громче, затем чуть сбавился, и спустя несколько секунд оттуда донеслись невнятные бормотания — классическое «мы всё слышали, но делать с этим особо ничего не будем». Он вышел на лестничную площадку, по пути лениво зевнув, и на секунду заглянул в почтовый ящик — больше по привычке, чем в надежде что-то там найти. Тем не менее, удача сегодня, судя по всему, решила раздать подарки не только в одной квартире. Внутри лежали газета и конверт с жирной пометкой «Выигрыш». Вернувшись на кухню, он бросил газету на стол, даже особо не глядя на заголовки, мельком взглянул на часы — стрелки показывали примерно 8:43, — и болезненно поморщился, осознав, насколько мало он поспал. Из холодильника он вынул жестяную банку с остатками любви. На банке еле держалась потрёпанная этикетка с надписью «Консервированный заменитель любви» — дешёвый аналог нормального питания, но, как он сам себе обычно говорил, лучше чем ничего. Настоящая, свежая любовь сейчас была роскошью, а вот такая вот растворимая и законсервированная — будни. Вскрыв конверт, он обнаружил внутри поздравительное письмо и один одиночный билет-пропуск. В тексте, конечно же, было много пафоса, официальных формулировок и канцеляризма, которые он пробежал глазами скорее машинально. Суть была проста: его тоже куда-то приглашают, тоже за что-то благодарят и тоже чего-то от него ожидают. Жук улыбнулся — не широко, но вполне искренне. Даже сквозь сонливость и раздражение на мир пробилась мысль: «Ага. Я понял, к чему это ведёт». Так, в маленьких кухнях и узких коридорах, под стуком кастрюль, запахом блинов, шорохом газет и шёпотом радиоволн, судьба незаметно связала троих: двоих, с утра радостно скакавших по квартире с конвертом и билетом в зубах, и ещё одного, всё ещё ворчащего, но уже с таким же билетиком в кармане худи. Вечер следующего дня обещал быть не просто интересным — он обещал стать тем самым днём, который потом ещё долго будут вспоминать, перебивая друг друга и споря о том, кто кого тогда первый толкнул в бок.

***

— Да ладно… ха! Выиграл-таки, — Пиро довольно осклабился, не веря своей удаче ещё пару секунд, и только потом позволил себе расслабиться. Он повертел билет в копытах, как-то по-детски аккуратно, будто это был не обычный кусок плотной бумаги, а редкий артефакт, который может рассыпаться от неловкого движения. Лишь убедившись, что текст на нём никуда не делся и печати на месте, он довольно фыркнул, удовлетворённо заурчал животом и наконец приступил к завтраку. Сел за стол, подтянул к себе тарелку, откусил крупный кусок и буквально на глазах начал превращаться из ворчливого сонного жука в довольное, сытое существо. Первые несколько секунд он ел так, словно боялся, что кто-то сейчас вырвет тарелку прямо из-под носа. Когда первая голодная волна схлынула, голова чуть прояснилась, а на месте пустого урчания в животе появилось тёплое чувство сытости, Пиро отложил вилку, протянул копыто и придвинул к себе стационарный телефон. — Ну-ка, проверим, как там зелёная букашка, — пробормотал он, набирая знакомый номер. Хоть их отношения и сопровождались регулярными подколами, привычка делиться новостями никуда не делась. — Посмотрим на его реакцию. На другом конце провода зазвонил домашний телефон Саенса. Тот как раз вместе с Микагу уже сложил в сумки вещи, проверил по списку документы, билеты на «Выставку Вандерфул», пару блокнотов, ручки, черновики и даже запасной шарфик «на всякий случай» — и собирался вот-вот выдвигаться к аэропорту. Звонок, как обычно, прозвенел в самый момент, когда копыта уже тянулись к дверной ручке. Единорог тихо вздохнул, повернулся, магией подхватил трубку и произнёс своим фирменным тоном — чуть усталым, но мягким, будто всё это было частью утреннего ритуала: — Алло. Привет, Пиро… Он выслушал пару быстрых, взволнованных фраз на том конце и поднял брови. — Ого! Ты тоже выиграл билет? Вот это удача, — в голосе его впервые за утро прозвучало настоящее оживление. — Тогда полетим вместе: встречаемся в аэропорту, мы с Микагу будем тебя ждать. Ага, да, уже выдвигаемся. Он повесил трубку, на секунду задержал на ней взгляд, словно обдумывая только что услышанное, затем отложил её на место и щёлкнул выключателем света в прихожей. — Пиро тоже выиграл, — сообщил он Микагу. Тот только подпрыгнул на месте и что-то радостно выпалил, но Саенс лишь устало улыбнулся. Двое жеребцов вышли в подъезд. Заперев дверь на замок — Саенс даже дважды проверил, дёрнув ручку, — они начали спускаться с пятого этажа по тусклому, обшарпанному пролёту, пахнущему пылью, старой краской и каким-то стойким ароматом варёной капусты, который, казалось, пропитал стены ещё в прошлую эпоху. Лампочки под потолком горели неравномерно: одна моргала, другая светила тускло-жёлтым, третья явно собиралась «умереть», но всё никак не решалась. На улице их на секунду ослепило солнце: после полумрака подъезда дневной свет ударил по глазам белым пятном. Вслед за ним накрыл привычный шум города — фоновый гул машин, голоса, смех, отдалённый лай собак, редкий сигнал транспорта. Они двинулись по тротуару между рядами многоэтажек в сторону парка: как раз за ним располагался нужный аэропорт. Асфальт слегка прогрелся, ветерок был мягким, тянуло запахами зелени, пыли, свежего хлеба из ближайшей булочной и чуть-чуть — выхлопами. По дороге Микагу, приподнятый на эмоциях, то и дело подпрыгивал, как пружина, и отвлекался буквально на всё подряд: то на блестящую машину, отражавшую солнце так, будто это был драгоценный камень; то на стайку птиц, которая шумно перелетела с одного дерева на другое; то на витрину магазина, где выставили каких-то смешных статуэток. Его взгляд цеплялся за каждую деталь, а язык старательно комментировал всё увиденное. Саенс шёл рядом молча, вполуха слушая жучин поток слов и впитывая прохладу зелени. Время от времени он поправлял рюкзак на спине, делал вдох поглубже и спокойно оглядывал улицу. Иногда, встретившись взглядом со случайными прохожими, он слегка улыбался — и те отвечали тем же, не подозревая, что рядом с ними прошли сразу два будущих участника странного и важного дня.

***

Пиро же, почесав затылок, уставился на билет, лежащий рядом с тарелкой, и вернулся к завтраку, который уже начал стремительно остывать. — Вот что за странное чувство сидело в груди… — проворчал он, жуя. — А, это зелёная букашка себе тоже билет ухитрился отхватить. Он фыркнул, но в голосе это звучало больше как привычная подколка, чем настоящая злость. — Ладно, переживу, — добавил он, доедая. — Главное — не опоздать, а то некрасиво выйдет. Он доел последние куски, собрал посуду хотя бы в одну кучку, бросил взгляд по комнате — не забыто ли чего важного, — и направился к мусорному ведру. Пустая банка с «консервированной любовью» с тихим звоном оказалась на дне. Схватив необходимые вещи — сумку, пару свёрнутых в рулон бумажек, документы и всё, что он считал «а вдруг пригодится», — Пиро захлопнул дверь на ключ. От хлопка со стола соскользнула газета и раскрылась на полосе, где жирным шрифтом беспокойно кричал заголовок о падении фронта в Грифонии, наступлении на столицу Грифонской Империи и возможном запуске неких «Нурейских» ракет со стороны враждебных грифонов. Газета лежала на полу, шелестела едва заметно в сквозняке, но Пиро её уже не видел. В это время он как раз слетал на первый этаж, перескакивая через ступеньку, выскочил во двор и забрал припаркованный там велосипед — верного, пусть и слегка поцарапанного друга, который не раз выручал его, когда транспорт подводил. Сев поудобнее в седло, перевёртыш пару раз проверил тормоза, ровно ли накачаны колёса, и рванул с места. Трасса тянулась мимо городской площади. Здесь жизнь кипела по-своему: на фасадах домов и специальных стендах повсюду висели плакаты и агитлистовки — одни обещали светлое будущее и стабильность, другие призывали к единству, третьи смотрели с афиш со слишком вылизанными лицами политиков. Со стороны площади доносились крики. Пиро мельком повернул голову: там, неподалёку от памятника, полицейские разгоняли очередную группу протестующих. Кто-то размахивал плакатами, кто-то спорил, кто-то уже оказался в хватке двух здоровенных жеребцов и отправлялся к машине. Несколько пони ругались, кто-то снимал происходящее на телефон. Пиро не придал сцене особого значения — по крайней мере, внешне. Он только крепче сжал руль, перевёл взгляд обратно на дорогу и мысленно отложил эту картинку в тот же дальний ящик, где уже лежала политическая реклама, новости и прочий шум. Сейчас ему было плевать на чужие игры — задача «аэропорт» полностью занимала голову. И всё же, когда он проезжал мимо, горечь от того, во что постепенно превращается улица, ощутимо скребнула по хитину. На пару секунд в груди стало неприятно пусто, как будто кто-то ногтём провёл по стеклу. Он тихо цыкнул язык, прибавил скорость и постарался не думать.

***

Тем временем Саенс и Микагу, петляя по тропинкам парка, двигались куда спокойнее. Дорожки вели между аккуратными клумбами, старыми деревьями с толстыми стволами и новыми скамейками, на которых сидели пони с газетами, телефонами и термокружками. Микагу то заслушается птичьего хора, остановится посреди тропинки, задрав голову, и начинает подражать трелям, то вдруг уставится на фонтан, где вода переливалась на солнце, и делает шаг ближе, чем нужно — и едва не ныряет туда носом. Пару раз Саенсу приходилось ловить его либо за хвост, либо за шкирку, чтобы тот не проверил глубину фонтана лично. Единорогу оставалось только в ответ вздыхать, периодически поддёргивать рюкзак, проверять, всё ли на месте, и мысленно повторять: «главное — успеть». Когда они, наконец, добрались до аэропорта, перед ними предстало небольшое, но оживлённое здание: стеклянный фасад, широкие двери, табло над входом, периодически мигающие объявления. Рядом — стоянка, где рядами тянулись машины, велосипеды и даже пара повозок. Их уже поджидал Пиро: стоял, облокотившись на перила возле входа, махал копытом и победно ухмылялся так, будто лично обогнал дирижабль на крыльях. Его велосипед стоял на велостоянке, аккуратно пристёгнутый к металлической дуге и примкнув к ряду таких же поцарапанных железных товарищей. — Ну вы и улитки, ахаха! — пропел он, довольно щурясь. — Шёл позже, путь у меня длиннее — и всё равно первый. — И тебе привет, Пиро! — радостно подскочил Микагу, как будто не видел его уже несколько месяцев. — Зато мы в парке столько всего интересного видели! Он порывисто потянулся обнять перевёртыша, но тот тут же выставил переднее копыто заслоном, как щит. — Опять в своей затасканной худи и дедовских шортах? — заметил Саенс, скользнув по Пиро взглядом. — Мог бы и поприличнее одеться для важного мероприятия. — На себя посмотри: куртка батина, а дальше — голый зад. Не стыдно? Жеребцов, что ли, приманиваешь? — отозвался Пиро, злорадно оголив зубы в широкой ухмылке. — Э-эх… кем ты меня выставляешь? — поморщился Саенс. Шутки друга он знал давно, но именно эта слегка царапнула по самолюбию. — А я-то что? Я бабочку оранжевую надел, — поспешил вклиниться Микагу, гордо кивнув на своё украшение, сияя как новогодняя гирлянда. — Тем, кем являешься. На правду не обижаются, — равнодушно пожал плечами Пиро и критически наклонил голову, рассматривая друга. — Тебе можно — ты у нас особенный. Но галстук тебе не идёт. Честно. Хоть бы чёрный нацепил. — Ну блин… так и знал, — пробубнил зелёный чейнджлинг, мгновенно сникнув и потупив взгляд. Повисла короткая пауза. Воздух слегка натянулся между ними, но Пиро, как обычно, решил не давать моменту перекиснуть и разогнал его громким, почти командным тоном: — Предлагаю уже внутрь: купим билеты — и дальше поболтаем. А то ещё реально опоздаем. Он первым распахнул дверь, театрально сделав жест «прошу», чем тут же воспользовался Микагу — тот буквально влетел вихрем внутрь. Пиро кивнул сам себе и шагнул следом. Последним, чуть тише и аккуратнее, зашёл Саенс, придерживая дверь магией для проходящих сзади. Внутри аэропорта бурлила жизнь. Кто-то проходил через рамку металлодетектора и тянулся к стойкам регистрации, кто-то сидел на лавках с унылым видом людей, уже час ждущих рейс, кто-то спорил у терминала оплаты, кто-то сносил витрины кафетерия, не глядя, что задевает локтем. Воздух был наполнен запахами: кофе, выпечки, дешёвых бутербродов, тонких духов, немного пота и вездесущего металла. У входа троицу встретили двое охранников — крупные, с одинаково скучающими лицами. — Ручную кладь на конвейер, сами — через детектор, — монотонно произнёс один, даже не пытаясь придать голосу хотя бы тень эмоции. Они послушно сделали, как велено: сложили сумки в пластиковые контейнеры, провели через ленту, сами прошли сквозь рамку, дождались характерного «пик» и зелёного цвета индикатора, забрали вещи и направились к кассам. Зал был классически «аэропортный»: большое табло с рейсами, на котором мелькали номера, направления и время; серые потолочные решётки с вмонтированными лампами; колонны, частично закрытые рекламами; вдоль окон — большие зелёные кадки с растениями, призванные хоть как-то оживить унылый интерьер. Не дойдя до кассы, Саенс кивнул на терминал, стоящий чуть в стороне. — Может, через терминал оплатим? — осторожно предложил он. — Нет, не проще, — мгновенно отрезал Пиро, даже не глядя в сторону железной коробки с экраном. — Полдня возиться с этой железякой? Потом она «зависнет», «ошибку выдаст» и скажет «обратитесь к сотруднику»… Спасибо, не надо. Идём к кассиру. — Ой, мне в уборную! Скоро вернусь, билеты оплатите за меня, — выпалил Микагу. Не дождавшись ответа, он сунул деньги на ладонь Саенсу и испарился в толпе, окрылённый внезапной мыслью, что «раз время есть, надо использовать его по максимуму». Рог единорога вспыхнул мягким светом. Купюры и монеты послушно поднялись, словно связка листков на ветру, и сложились в аккуратную стопку перед ним. За кассой сидела молодая земная кобылка с малиновой шерстью и аккуратно собранной гривой. Увидев жеребцов, она привычно, но довольно искренне улыбнулась: — Добро пожаловать в аэропорт Эригрэй. Билеты на сегодня или оформить заранее? — На сегодня, — спокойно сказал Пиро, слегка облокотившись о стойку и постаравшись выглядеть пристойно, насколько это вообще было возможно в старой худи. — Нужно прибыть в Кантерлот ближе к завтрашнему вечеру. — В Кантерлот… секунду, — кобылка кивнула и уткнулась в монитор, быстро пробегая по строкам расписания. Ноготь копыта ритмично постукивал по клавише. Спустя пару минут она подняла глаза: — Есть подходящий рейс. Свободные места имеются, отправление через пятнадцать минут. — Отлично, — оживился Пиро и уже полез за кошельком и паспортом. — Сколько выходит на троих? — С учётом сборов за три места — примерно двести шестьдесят хорсшей, — уточнила кассир, быстро пробивая данные. — Точную сумму скажу после ввода. Документы, пожалуйста. — Конечно, — Пиро без лишних слов передал паспорт и купюру на сто хорсшей. Саенс, не отставая, подал свой паспорт и паспорт Микагу, пересчитал деньги зелёного и тихо цыкнул, обнаружив нехватку. — Эх, Микагу… — пробормотал он. — Придётся добавлять. Он доложил недостающее из своих, передал всё Пиро, тот пересчитал ровно сто шестьдесят и положил на стойку. Кассир быстро оформила покупку: пальцы бегали по клавиатуре, принтер противно зажужжал, выплёвывая билеты. Она распечатала три билета и чек, вернула паспорта и сдачу. — Итого: двести пятьдесят восемь хорсшей и девяносто битса, — сухо, но вежливо произнесла она. — Ваш рейс — №6, на табло появится сигнал, когда начнётся посадка. Приятного дня. — Благодарю, — кивнул Пиро. Он подхватил билеты и чек телекинезом — благо магией он владел достаточно уверенно, — и вместе с Саенсом они отошли к лавкам неподалёку. — Где эта энергичная букашка… В унитазе застряла? — фыркнул он, прикрывая морду копытом, но уголки губ заметно дёрнулись вверх. — Ага, сто процентов, — усмехнулся Саенс. — Придётся потом его из канализации ловить. Микагу, однако, всё не появлялся. — Чего я никогда не пойму, — продолжал ворчать Пиро, сложив копыта на груди, — почему у нас нельзя сразу сидеть в дирижабле, как в самолётах? Сел, пристегнулся, и всё. Зачем эта «особая черта», никому не нужная… Он фыркнул ещё раз, думая о всей этой системе с башней, посадочными трапами и ожиданием. — Ай, главное — дешевле обошлось… — примирительно добавил он себе под нос. Минут через тринадцать, когда Пиро уже был готов пойти и проверить все туалеты по очереди, сияющий Микагу практически вприпрыжку подлетел к ним. В зубах он что-то жевал, а в копыте размахивал шуршащим пакетом. — А вот и наша потеряшка, — не удержался Пиро. — Как искупался в сортире? Чистенький в столицу полетишь? — Хватит уже, — поморщился Саенс: на его взгляд, шутка про туалет уже начала затягиваться. — Ха-ха, остроумно. Браво, мастер сортирного каламбура, — без особого восторга отозвался Микагу. — Я, между прочим, почти всё время сидел в кафешке: ел пончики, запивал «вкусным» чаем и болтал с первым встречным пони. Он победно дёрнул пакетом. — Вам тоже взял пончики, а тебе, жук-шутник, — целую банку консервированной любви. Вот, наслаждайся. Он протянул полуприоткрытую коробку: внутри лежали четыре пончика, у одного аккуратно откушена половина. — Другое дело, — довольно потер копыта Пиро и спрятал банку с консервой и коробку в свой пакет. — Вот теперь всё по-нашему. Как раз время подошло. На табло над залом вспыхнула «шестёрка», а громкоговоритель сипловатым голосом объявил посадку на нужный рейс. Троица поднялась, собрала ручную кладь и влилась в общий поток пассажиров. Их повели по коридору, по лестницам; ступени глухо отдавались под копытами. Поднимаясь всё выше и выше, они выбрались на открытую площадку башни, на самой верхушке которой их уже ждал дирижабль. Тот величественно возвышался над платформой, слегка покачиваясь в воздухе. Мостик был опущен, боковые турбины глухо гудели в режиме ожидания, воздух возле них чуть дрожал. Они поднялись на борт и заняли места в пассажирском отсеке: Пиро — поближе к проходу, чтобы удобнее вставать и ходить; Саенс — ближе к встроенному экрану, чтобы наблюдать за маршрутом; Микагу — естественно у окна, чтобы смотреть на всё, что только можно. Капитан поднял трап, команда ловкими движениями сняла судно с якорей; боковые турбины усилили гул, дирижабль слегка качнулся, плавно оторвался от платформы и начал набирать высоту. Вскоре он взял курс на Кантерлотский аэропорт Флайчериетс. Полёт шёл гладко: ни резких рывков, ни заметных воздушных ям. Чуть-чуть вибрации под копытами, мягкий гул двигателей и медленно проплывающие за иллюминаторами облака. Пиро почти сразу провалился в третий сон — утренний подъём, еда, дорога и вся суета сделали своё дело. Он откинулся на спинку сиденья, чуть запрокинул голову и уже через пару минут негромко, но вполне убедительно захрапел, привлекая пару неодобрительных взглядов соседей. Саенс надел наушники, включил музыку и переключился на наблюдение за небольшим экраном перед собой: там отображалось время до прибытия и линия маршрута на масштабной карте почти единого Эквуса. Он водил взглядом по контуру материка, мысленно отмечая города, через которые они пролетят. Микагу же прилип к иллюминатору так, словно за стеклом показывали самый лучший фильм в его жизни. Он заворожённо следил за облаками, за птицами, мелькающими внизу городами и полями. Иногда он что-то восхищённо восклицал, но, увидев, что Пиро спит, старался хотя бы шептать. Периодически по проходу появлялась бортпроводница, интересуясь напитками, едой и самочувствием. Она предлагала чай, кофе, соки, лёгкие закуски. Им, впрочем, вполне хватало пончиков до вечера: коробка постепенно пустела, крошки оседали на салфетках. В итоге, когда солнце начало клониться, они заказали себе на ужин пару простых блюд и чай с печеньками. Пиро к тому времени уже проснулся и от нечего делать потихоньку подъедал свою консерву с любовью, заедая её куском пончика и с видом эксперта оценивая, насколько «улучшился вкус». Дирижабль тем временем уверенно нёс их к Кантерлоту — навстречу вечернему свету, новой встрече и тем событиям, к которым никто из них ещё толком не был готов.

***

Следующий день начался всё так же в пути. Время будто растянулось. Кто-то из пассажиров сидел у иллюминатора и смотрел, как один за другим сменяются пейзажи: сначала зелёные поля и аккуратные деревушки, потом холмы, потом густые леса и наконец сероватые городские пятна, пересечённые дорогами и реками. Кто-то, устав от сидения, прогуливался по дирижаблю — туда-сюда по проходу, через небольшой холл к санитарному отсеку и обратно — просто чтобы размять копыта и убедиться, что мир не ограничивается его креслом. Пиро большую часть времени спал урывками: то завалится на бок, подперев щёку копытом, то вскинется от сна, зыркнет на соседей, убедится, что всё на месте, и снова отключится. Саенс то слушал музыку, то перечитывал пару записей в блокноте о Вандерфул, поправлял формулировки своих возможных вопросов, то просто смотрел на карту маршрута. Микагу, разумеется, большую часть дня проводил у иллюминатора, меняясь местами с кем только можно, чтобы увидеть как можно больше: «о, деревня!», «о, завод!», «о, облако похоже на кекс!». Так и тянулся день — в полудрёме, смене видов за окном и привычном гуле двигателей — до самого вечера. Под конец дня в салоне сухо прошипел динамик, сопровождаемый коротким сигналом: — Уважаемые пассажиры, мы прибываем в Кантерлот. Пожалуйста, приготовьтесь к выходу и не забудьте свои вещи. Пиро дёрнулся, моргнул, потер глаза и сонно зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть. Потянулся, аж хрустнул позвоночник. — Бр-р… мне такая жуть приснилась, — пробормотал он, поёживаясь. — Тёмные пони со светящимися глазами, доспехи — как сегментата у древней Дероманийской Империи, знаешь, такие из полос… И они рубятся с такими же тёмными, только ещё злее… а там ещё… — Тебе всегда какая-нибудь ерунда снится, — перебил его Саенс без особой эмоции, укладывая рюкзак, проверяя карманы и подбирая с пола рассыпавшиеся бумажки. — Слушаю — как будто на хоррор сходил. — Потом расскажешь в день страшилок, — подмигнул Микагу, который и сам уже начинал подпрыгивать от ожидания. — А сегодня держим настроение: мисс Вандерфул ждёт! — Ладно-ладно, — буркнул Пиро, отмахнувшись, и отвернулся к окну, будто там мог увидеть ответ на все свои ночные кошмары. Дирижабль сел мягко, почти незаметно. Лёгкая вибрация, едва слышный скрежет шасси о платформу, и всё. Трап медленно опустился, подключившись к башне. Пассажиры поднялись, потянулись за вещами, загудели голосами, и стройной ленточкой потекли по выходу, спускаясь с высоты на землю. Снаружи их встретил совсем другой воздух — плотный, насыщенный городом. У бокового выхода аэропорта кипела привычная сутолока: такси неровным рядом, частные машины, автобусы, какие-то фургоны с логотипами служб доставки. Всё жужжало, сигналило, ревело, звало по адресам. Саенс, немного сориентировавшись, первым заметил свободное такси. Он подошёл, слегка постучал копытом по лобовому стеклу. Стекло со скрипом опустилось. За рулём сидел земной пони с зелёной шерстью, серой чуть волнистой гривой и пышными, аккуратно подстриженными усами. Усы, казалось, жили своей жизнью и придавали ему вид старого возничего, который видел уже всё и вся. — Куда едем? — коротко спросил он, окинув тройку внимательным взглядом. — Улица Поэтикал, Выставочная галерея «Мисс Вандерфул», — вежливо улыбнулся единорог. — Подвезёте? — Конечно, — кивнул водитель, чуть смягчив выражение морды. — Запрыгивайте. Саенс устроился спереди, пристегнулся и положил рюкзак к копытам. Чейнджлинги, по законам жанра, заняли заднее сиденье: Пиро ближе к середине, Микагу у окна, уже прилипая к стеклу большим взглядом. Радио в машине было включено, но на какой-то унылый новостной канал. Водитель, не спрашивая, переключил на музыку — мелодия стала фоновым шумом, не отвлекая, но не давая тишине повиснуть. Такси мягко тронулось, выползло со стоянки, втиснулось в поток и вскоре уже выстрелило на шоссе, соединяющее аэропорт с городским центром. За стеклом проплывали фасады и парки. Сначала относительно низкие здания, склады, ангары, заправки; потом — всё более ухоженные дома, лавки, кафе, скверы. На горизонте, словно корона на голове города, высился дворец принцесс, сияющий белыми стенами и золотыми шпилями. Чуть в стороне, но не менее внушительно, торчало высочайшее здание правительства — строгий монолит с рядами окон, на верхушке которого стояла величественная статуя первого лидера единого Эквуса. Каменный лидер возвышался над всем городом, держа в копыте древко, на котором развевался флаг Эквусии. Ткань флага ловила ветер и казалась живой. Статую было видно почти с любого конца города — ровно так, как и задумывалось. Но вдобавок к красоте, в воздухе висело что-то ещё — плотное, невидимое напряжение. В небе периодически проходили звенья военных самолётов, оставляя тонкие белые следы на синем куполе. Внизу, по улицам, тянулись колонны бронемашин и танков. Они перекатывались из района в район, словно медленные железные звери: разумные, дисциплинированные, но оттого только более пугающие. Одна такая колонна как раз и перекрыла дорогу их такси. Машины впереди начали останавливаться, сигналить, нервно перестраиваться. Водитель такси тихо чертыхнулся сквозь усы и притормозил. — Разъездились, — мрачно пробормотал Пиро, наклонившись к окну и вглядываясь через слегка тонированное стекло. — Как шило в крупе: ни себе, ни другим. — Если военные тут, значит охраняют важную шишку… Может, и писательницу! — восторженно вскрикнул Микагу, так резко привстав, что чуть не продырявил крышу рогами. — Сядь спокойно, — зашипел Пиро и оттянул его за плечо. — Ещё и за ремонт расплатимся из-за тебя. — Простите… просто нервничаю, — Микагу неловко уселся обратно, почесал затылок и попытался отвлечься, глядя вперёд. В зеркало заднего вида он на миг поймал странную картинку: показалось, что вместо обычного водителя за рулём сидит скелет — белый череп, впалые глазницы, костяные копыта на руле. Сердце на секунду ухнуло куда-то в живот, холод пробежал по спине. Он моргнул — и всё вернулось на место: знакомый зелёный жеребец с усами, слегка усталым взглядом и живыми, вполне нормальными глазами. — Ваа… бр-р! — Микагу поёжился. — Накрутил себя вашими ужастиками… — Чего? — не понял водитель, взглянув на него в зеркало. — Да так… — отмахнулся чейнджлинг и уже вслух буркнул Пиро: — Хватит жути наводить — мерещится всякое. — Пфф, ты даёшь, — хмыкнул Пиро, откинувшись на спинку сиденья. — Один сон рассказал — уже галлюцинации пошли. Саенс только покачал головой и полез за монетами, прикидывая, сколько примерно уйдёт за поездку. Колонна медленно, шумно протянулась мимо, дорогу освободили. Такси свернуло в сторону центра, ещё пару раз лавируя между машинами и бронетехникой, и вскоре остановилось недалеко от нужного здания. — Приехали, — сказал водитель, бросив взгляд на счётчик. — С вас двадцать три битса. Единорог достал заранее приготовленную мелочь, отсчитал нужную сумму и передал вперёд. — Спасибо за поездку. До свидания, — вежливо произнёс он. — Удачи вам, — неожиданно серьёзно ответил шофёр, прищурившись. — Она ещё пригодится. Он чуть кивнул, поднял стекло и мягко отъехал, оставив троицу на тротуаре. — Вот это «нравится» мне меньше всего, — пробормотал Пиро, проводив машину взглядом. — Тут точно что-то нечисто. Они подошли к нужному зданию. Оно оказалось не таким уж высоким — всего два этажа, но смотрелось солидно и «дорого». Жёлтоватые, тёплые стены, изумрудная крыша, аккуратно подстриженные декоративные кусты по бокам. Фасад был оформлен в античном стиле: массивные колонны поддерживали карниз, над входом красовалась вывеска галереи, а большие витражные окна отражали вечерний свет и загадочно мерцали. У парадной двери дежурил крупный, плечистый пегас-охранник в строгой форме. Он смерил их взглядом с копыт до макушек — не зло, но придирчиво, как человек, который привык отсекать «лишних». Затем достал бланк, ручку и, не меняя выражения морды, произнёс: — Ваши билеты на мероприятие. Саенс спокойно открыл рюкзак, вынул оттуда три пропуска и подал их охраннику. Тот бегло сверил имена в списках, на секунду задержался, что-то отметил, и морда у него заметно посветлела. Он отступил в сторону, приоткрыл дверь и кивнул: — Саенс Гир, Пиротз Вракс и Микагурц Сикарус… Добро пожаловать на «вечеринку» Вандерфул, — в голосе его даже мелькнула тень уважения. — Редкая удача — простые граждане выигрывают нечасто. Они переступили порог — и словно попали в другой мир. Сразу же их накрыл шумный, роскошный зал. Высокие потолки, античная классика: колонны, статуи, фрески на сводах. На стенах — картины; на пьедесталах — скульптуры. Всё подсвечено мягким, тёплым светом, без лишней резкости. Знатные граждане в богатой, интеллигентной одежде — преимущественно единороги в камзолах, жилетах, строгих платьях — неспешно ходили по залу, рассматривали полотна, спорили, нахваливали, критиковали, что-то записывали в блокноты. Иногда раздавался негромкий смешок или приглушённое «ну это уже слишком». В центре зала располагался длинный стол с угощениями: аккуратные тарталетки, миниатюрные канапе, фрукты, десерты, несколько видов сыров, напитки. Хватило бы не то что на одну «вечеринку», а на небольшую роту голодных курсантов. Чейнджлинги, разумеется, рванули к столу почти инстинктивно. Глаза Микагу засияли всеми оттенками радости, Пиро тоже не остался равнодушным перед аккуратными горками еды. Они быстро набрали тарелки диковинных закусок, отложив мысли о приличиях на потом. Саенс же шёл неспеша, словно боясь пропустить что-то важное. Он двигался вдоль стен, вглядываясь в полотна: тут была природа, там — архитектура, дальше — героические сцены, чуть дальше — абстракция с непонятными, но завораживающими формами. У каждой работы была маленькая табличка с названием и подписью автора. Освещение было выстроено так, чтобы каждое полотно «дышало» светом. В какой-то момент Пиро, с набитой тарелкой и уже наполовину опустошённой, стал замечать, что в его сторону слишком часто косо косятся. Из-за спины донеслись ехидные, полушёпотом, но очень отчётливо: — Некультурные… — Чавкают, как в столовой… — Ещё и ругаться вздумали… Пиро сжал челюсти. Терпение у него всегда было не бесконечным, а сегодня и вовсе было укорочено дорогой, недосыпом и нервами. Он огляделся, на секунду задержав взгляд на витринах и картинах, и заметил чуть в стороне отдельно стоящую глыбу льда — ровный куб с идеально отполированными гранями. Перед ним стояла табличка «Заготовка», а рядом, на аккуратном столике, были разложены инструменты: зубила, молоточки, стамески, защитные очки. Пиро мгновенно что-то прикинул в голове, поставил тарелку на край стола с угощениями и подошёл к Микагу. — Идём, — сказал он и, не особо спрашивая, оттянул того от еды. — Эй, ты чего? Я не доел… — начал тот возмущённо, но осёкся, уловив знакомый блеск в глазах друга. — Подарок сделаем, — Пиро кивнул куда-то вверх, в сторону второго этажа, где начинался балкон. — Для нашей мисс. Вон, натура уже сошла с «небес». По винтовой лестнице со второго этажа как раз спускалась Вандерфул Момент — нежно-сливочная единорожка с персиковыми гривой и хвостом, с живыми малиновыми глазами и лёгкой, уверенной походкой. Кьютимарка — испачканный красками холст и свиток стихов — как будто сама о себе говорила. Вокруг неё уже сгрудились аристократы, что-то оживлённо обсуждая, задавая вопросы, сыпля комплиментами. — Уо-о! Я помогу! — зажужжал Микагу, резко окрылённый идеей. Он надел защитные очки так, будто это были очки героя, схватил зубило и молоточек и принялся осторожно выводить из ледяного параллелепипеда силуэт единорожки. Пиро встал рядом и начал работать по более крупным формам — отбивая лишние куски, намечая общие линии. Лёд звенел под ударами, крошки осыпались на пол, воздух стал свежим и холодным. На половине работы, почти бесшумно, к ним присоединился Саенс. Он ничего не сказал — просто подошёл, взял инструмент и вписался в общий ритм. Если Пиро задавал грубую форму, Микагу — эмоциональные детали, то Саенс аккуратно сглаживал переходы, правя мелочи и выверяя пропорции. Вскоре вокруг них уже толпились любопытные: кто-то просто смотрел, кто-то шептался, кто-то уже пытался спорить, «что художник хотел сказать» и «не оскорбят ли они этим искусство». Но троица будто ушла в свой мир, полностью сосредоточившись на ледяной глыбе. Спустя час усердной, слаженной работы они одновременно отступили на шаг. Перед ними стояла ледяная статуя — тонкая, почти прозрачная, с мягкими линиями гривы и уверенным, светлым взглядом. Казалось, ещё чуть-чуть — и она вдохнёт. Свет заливал зал, отражаясь от её граней, и тонкие ледяные жилки внутри глыбы казались замершей музыкой. На секунду всем было не по себе: будто перед ними не просто скульптура, а богиня, случайно сошедшая с холста или небес на холодный постамент. Тишина, родившаяся из общего вздоха, оказалась красноречивее любых слов. Где-то на втором этаже затих спор, кто-то негромко присвистнул; а у входа едва заметно кивнул пегас-охранник — будто сам себе: «Вот это — по делу». — Ну что, ребята, тю-тю-тю… — довольно протянул Пиро, обходя творение по кругу и оглядывая каждый изгиб. — Не зря учился когда-то мастерству. Вот же я… кудесник! — Не зазнавайся, хвастун, — тихо буркнул Саенс, но губы его дрогнули в скрытой улыбке. — А чего уж тут скрывать? — развёл копытами Пиро. — Молодец и мастер на все копыта, чего отрицать? В этот момент к ледяной статуе лёгкой, отработанной поступью подошла сама Вандерфул. Сливочно-белая кобылка с персиковыми локонами и живыми малиновыми глазами остановилась перед фигурой, замерла на пару секунд и негромко ахнула. Остальные аристократы тут же потянулись к центру зала, окружая произведение искусства плотным кольцом. — Вау… — выдохнула мисс Вандерфул, чуть наклонив голову. — Это невероятно. В честь меня — такая изящная, проработанная скульптура… Она обошла статую, внимательно рассматривая профиль, взгляд, линию шеи. — Я не могу выразить словами всё своё восхищение, — продолжила она уже громче, чтобы слышали все. — Вы заслужили мою благодарность. И потому приглашаю всех пройти на балкон — с минуты на минуту начнётся салют, символ нашего празднования! Аристократы радостно зааплодировали копытами, зал загудел ещё громче, и толпа с оживлением потянулась за хозяйкой вечера к винтовой лестнице. — Ну, мы старались, — Саенс переглянулся с товарищами и слегка подтолкнул Микагу в бок. — Смотри, какая довольная и энергичная… прямо как ты. — Эй! — возмутился тот, но глаза его сияли от гордости. — Зато всем понравилось. И я рад! Он, не сдерживая энергии, запрыгал за остальными. Саенс двинулся почти последним, боком пропуская более спешащих пони. Поднимаясь по лестнице, он краем уха уловил глухой разговор оставшихся внизу аристократов. Слова долетали обрывками: — …Грифонская Империя… — …полномасштабная война, уже месяц… — …протесты не на пустом месте… — …конец может быть ближе, чем кажется… Фразы пронзили сознание, как холодный нож. Но Саенс с усилием отогнал тревогу, стиснув зубы. «Сегодня праздник. Сегодня веселье. Сейчас не время», — упрямо сказал он себе и поднялся на балкон. Наверху их встретил свежий вечерний воздух и разгорающийся над городом салют. Цветные вспышки одна за другой вырывались в небо, раскрывались огромными цветами, распадались на искры, складывались в фигуры, мордашки, краткие надписи. Толпа ахала, поднимая головы, кто-то снимал на телефоны, кто-то просто стоял, забыв о всём на свете. — Какая красота! — восторженно воскликнула Вандерфул, повернувшись к гостям. — Я рада, что все приглашённые собрались в этот значимый день! Но радость длилась недолго. Гул салюта внезапно был перебит другим звуком — низким, нарастающим рокотом. Над крышами, с оглушающей скоростью, пронеслись истребители, устремляясь к горизонту. Вслед за ними, далеко на западе, тонкой, но быстро набирающей ширину полосой потянулся шлейф летящих ракет. Через пару ударов сердца по городу завыла сирена — протяжная, леденящая, с каждой секундой всё громче и отчаяннее. Сначала её услышали только те, кто был ближе к центру, потом вой накрыл весь Кантерлот. Толпа замерла. Взгляды, как по команде, обернулись на запад. — Что происходит?… — зашептали пони, растерянные, побледневшие, хвосты инстинктивно поджались. — О нет… — Вандерфул вздрогнула, подняв копыто к губам. — Смотрите! Это же…!? Всем вниз, скорее! И в ту же секунду горизонт разорвал ошеломляющий всплеск. Сначала в небо поднялся серый гриб — классическая форма, знакомая по сводкам и страшным плакатам, — но на этот раз его тут же поглотила мрачная, кроваво-красная сфера. Она разрослась, как чудовищный огненный пузырь, и из неё во все стороны разошлись чёрные разломы, будто само небо трещало, ломаясь под невидимой нагрузкой. Земля вздрогнула. Ударный грохот сотряс здания, стекло задзвякало в рамах, где-то внизу завизжали тормоза, посыпались крики. — Ну твою Селестию, я так и знал! — заорал Пиро, почувствовав, как страх обжигает живот. Он рванулся вниз по лестнице, перепрыгивая сразу по несколько ступенек. Все помчались следом, превращаясь из аккуратной публики в испуганную толпу. Кто-то уже плакал, кто-то молился, кто-то просто бежал, не разбирая дороги. Саенс и Пиро, действуя на инстинктах и на всех оборотах магии, почти синхронно воздвигли совместный магический барьер. Он вспыхнул вокруг них полупрозрачным куполом, накрыв под ним себя и десяток случайных пони, оказавшихся рядом. Взрывная волна достигла здания. Стёкла разлетелись в щепки, стены застонали и затрещали, люстры сорвались с креплений. Барьер дрожал, трещал, искрил, будто его растягивали за края. Силы заклинания явно не хватало, чтобы удержать весь удар. Волна всё равно врезалась — даже в тех, кто был под защитой. Кто-то вскрикнул, кто-то не успел. А потом — тьма. Полный провал. Ни боли, ни движения. Только чёрная пустота, тянущаяся без измерения времени. Казалось, всё — конец, и время действительно остановилось навсегда. Но вечность оказалась обманом: где-то на её краю уже начинало прорастать осознание. Просто они все потеряли сознание… и каждый из них погрузился в свои собственные, странные, тревожные сны, в которых салюты смешивались с ракетами, смех — с криком, а ледяная статуя — с красным небом над рушащимся городом.