Падшая Эквестрия: Унверсунас

Пробуждение и Опасности

Тьма окутывала Пиро, словно одеяло, которое не греет: мягкая на ощупь, будто бархат, но от него тянуло таким холодом, что казалось — мороз забрался под хитин, в кости, в самую сердцевину. Никакого света, ни намёка на привычные очертания. Только пустота, настолько густая, что её почти хотелось потрогать копытом, чтобы убедиться — она вообще существует, а не снится. Единственным «тёплым» звуком здесь был ветер. Далёкий, низкий, как завывание в пустом, глубоком колодце, куда кто-то когда-то уронил голос — и он до сих пор не может выбраться. Ветер тянулся откуда-то из глубины, кружил вокруг, то приближаясь, то отдаляясь, то становясь почти шёпотом, то снова превращаясь в гул. Казалось, он ходит кругами, как зверь в клетке, не находя выхода. Мысли перевёртыша рождались тяжело, будто их приходилось вытаскивать из липкого тумана. Стоило одной оформиться, как её тут же уносило в темноту, растягивало, ломало, возвращало обратно эхом — искажённым, чужим, с обломанными краями. Очередной плохой сон?.. Только бы это был кошмар… Лишь бы не загробный мир… Каждая мысль звучала сразу в нескольких вариантах, как будто кто-то подделывал его собственный внутренний голос. «Кошмар… кошма-а-ар… мор… мор…» — тянуло эхо. По телу прокатилась дрожь — не резкая, а медленная, ползущая, как холодная змейка. Страх тяжёлым комом застрял в горле, не давая вдохнуть глубоко, и тяжёлым камнем потянул вниз, туда, где, казалось, нет даже дна. Он понятия не имел, где «вверх» и где «вниз», но всё равно ощущал это падение — внутрь себя, в самое дно темноты. Позади раздались голоса. Сначала — тихо, словно кто-то шепнул совсем рядом. Потом — чуть громче. Голоса были знакомыми до боли, до мурашек, и в то же время чужими до ужаса, как если бы их пропустили через старый, сломанный граммофон с треснувшей пластинкой. Каждое слово сопровождалось треском, шипением, провалами. Пиро медленно, почти боясь, обернулся. Позади стояли двое. Единорог и зелёный жук. По виду — Саенс и Микагу, но от них сразу же веяло «не тем». Всё в них было «почти», но не «то»: грива, поза, контуры морд — узнаваемые; но на месте глаз — чёрные пустые впадины, из которых вниз стекали вязкие, чернильные потёки, исчезающие в темноте. Рты были растянуты в неестественно широкие, неподвижные улыбки, и у самых краёв этих улыбок плоть словно превращалась в россыпь мелких, острых, неряшливых зубцов, похожих на обломки стекла. Это была пародия на друзей, слепленная чьей-то злой рукой. Хуже всего был голос. Это был их голос. Тот самый — родной, привычный. Но он шёл как будто сразу из нескольких горл: один слой говорил обычным тоном, второй шипел, третий трещал, как испорченная запись, а четвёртый пробирал до костей глухим, бесцветным шёпотом. — Друзья?… П-поче… ч-что с в-вами?.. — выдавил Пиро. Собственный голос показался ему тонким, слишком высоким, как будто говорила не он, а кто-то маленький и беспомощный. «Саенс» и «Микагу» повернули к нему свои чёрные глазницы одновременно, как по команде. — Пир-ро-о… — протянули «они» в один голос. — Прими тьму… ста-а-ань частью мрака… Пауза. Потянуло сиреневым эхом. — Семья ждёт… Иди-и к нам… Слова прошили воздух ледяными иглами. В груди что-то болезненно сжалось, в ушах зазвенело, и на секунду показалось, что вокруг стало ещё темнее. Тени двинулись — сначала медленно, плавно, потом быстрее. Их силуэты расплывались, превращаясь из пони в нечто amorфное, вытягивающееся вперёд, как густой дым, который потянулся за ним. Пиро сорвался с места, даже не понимая, куда именно бежит. Главное — подальше. Подальше от этих голосов, от пустых глаз, от улыбок-зазубрин. Он помчался вглубь чёрноты. Казалось, он бежит целую вечность. Под копытами что-то звенело — не земля, не камень. Что-то хрупкое и пустое, словно стекло. Каждый шаг отдавался хрустом, и у Пиро всё время было ощущение, что он вот-вот провалится сквозь это хрупкое дно в ещё более глубокую, ещё более холодную тьму. Вокруг темнота густела. Она перестала быть просто фоном — стала вязкой, тяжёлой. Казалось, она липнет к бокам, обволакивает, старается затормозить каждый его рывок. В какой-то миг у него возникла жуткая мысль, что если он остановится — тьма просто сомкнётся, как вода над камнем, и больше его никто никогда не увидит. Он всё-таки рискнул оглянуться — на один короткий, лихорадочный взгляд. Позади уже не было ни Саенса, ни Микагу — ни их ужасных, искривлённых копий. Там, где секунду назад стояли знакомые силуэты, теперь надвигалась одна сплошная чернота. Не просто тень — нет. Она была темнее ночи, темнее той самой самой глухой ночи, когда облака закрывают луну и звёзды. В эту черноту даже мысленно не получалось вложить слово «цвет» — она была как дыра, как отсутствие всего. Внутри неё виднелись тонкие, рваные прожилки, похожие на светящиеся трещины. Но свет там был не обычный — мертвенно-белый, с красноватым оттенком, похожий на те самые чёрные разломы в небе, что Пиро видел однажды на горизонте, когда рвалось небо над Кантерлотом. Зрелище обдало его холодом сильнее любого ветра. Впереди поднялся ветер — уже настоящий, ощутимый. Он не просто выл, он толкал. Каждый вдох становился тяжёлым, как через мокрую ткань. Ветер бил в грудь, упруго тормозя каждый шаг, словно сам воздух решил не пускать его дальше. И вдруг этот ветер начал меняться. В его завывании появилась другая нота — не только холод, но и… что-то ещё. Как будто на границе слуха зазвучала тихая, простая мелодия. Вместо одного глухого «ууууу» всплыл мягкий, почти певучий мотив. Тьма впереди чуть посветлела. Сперва едва-едва, как если бы кто-то пририсовал на небе слабый, тонкий штрих. Затем этот штрих стал шире. В плоти мрака, как на тёмном холсте, проступило размытое светлое пятно — тусклое, синеватое. Луна. Сначала она была призрачным отпечатком — круглая, но ещё не чёткая. С каждым шагом Пиро её сияние усиливалось. Она будто проталкивала себя сквозь толщу тьмы, раздвигая её, как плотные занавеси. За луной, как искры в сухой траве, одна за другой зажглись звёзды. Сначала одна. Ещё одна — чуть выше. Потом целая россыпь. Сотни. Тысячи. Их холодные лучи, тонкие и прямые, как иглы, прорезали темноту, образуя светлую дорожку, которая тянулась куда-то вперёд и вверх. Дорожку, по которой можно было бежать. Дорожку, по которой хотелось бежать. И тогда раздался голос. Не такой, как у теней. Без треска, без шипения. Строгий и в то же время мягкий; холодный по тембру, но в нём было тепло смысла. Голос был похож на шелест крыльев над ночным лесом, когда кто-то большой и светлый пролетает так низко, что листья лишь чуть дрожат. — Ещё не время, — произнёс голос. Каждое слово прозвучало чётко, как удар колокола. — Я не позволю тьме забрать больше душ. Пауза — короткая, уверенная. — Беги к свету. Слова вошли в сердце не как удар, а как вдох. Мягко, но уверенно. Внутри, там, где ещё недавно тонкой истёртой ниткой держалась надежда, что всё это — всего лишь кошмар, струна перестала дрожать. И не оборвалась — наоборот, натянулась ровно, уверенно. Пиро вздохнул поглубже — как будто воздух вдруг стал плотным, настоящим — и припустил. Теперь уже не просто в сторону «куда-то от», а «куда-то к». К луне. К звёздам. Свет охватывал его постепенно. Сначала — как тонкая дымка, едва заметное сияние на кончиках крыльев и по линии морды. Потом — как мягкая волна, накатывающая от копыт вверх: стало легче дышать, ноги перестали так сильно вязнуть в темноте. С каждым шагом луна росла, поднимаясь всё выше и выше, пока не заняла собой почти всё небо — огромное блюдо света над головой. И когда сияние стало нестерпимо ярким, он почти машинально зажмурился. На последнем шаге, уже закрывая глаза от ослепительной белизны, Пиро всё-таки успел заметить на кромке света тонкую фигуру. Высокую. Крылатую. Обведённую сиянием, словно она сама была сделана из звёздного неба: очертания гривы тянулись вверх и в стороны, переливаясь, будто ночной ветер трепал полотнище, на котором рассыпались созвездия. Рядом с ней стояли ещё две тени. Похожи на его друзей — по силуэтам, по наклону головы, по знакомой линии плеч. Но эти были… целые. Настоящие. Без чёрных провалов вместо глаз, без рваных улыбок. Только светлая тень, как отражение в воде. — Держись, — тот же голос прозвучал теперь уже почти у самого уха — тихий, но такой, что его нельзя было не услышать. — Дорога назад начинается здесь. Свет хлынул, как водопад. Тьма, ещё секунду назад казавшаяся вечной, зашипела, отпрянула, сжалась. Пиро на миг ощутил, как что-то тяжёлое, холодное отцепляется от его груди, от ног, от крыльев. А затем свет прорвался до самого дна — и всё исчезло. Точнее, поменялось местами.

***

В ту же секунду Пиро очнулся — резко, рывком, как будто кто-то выключил кошмар и включил реальность на максимальной громкости. Тело, сохранив инерцию сна, бросило в сторону: он инстинктивно дёрнулся, попытался вскочить и кубарем перекатился, врезался боком во что-то твёрдое. Стол. Тот жалобно скрипнул, накренился и, не выдержав удара, с грохотом опрокинулся, разбрасывая по полу обломки посуды и какие-то давно забытые предметы. Несколько долгих мгновений Пиро просто лежал на холодном полу, распластавшись, пытаясь собрать себя по частям. Голова звенела, словно внутри застряла сирена, мир плыл, перед глазами стояла мутная пелена. Пахло пылью, сыростью и чем-то прогорклым, будто в помещении слишком давно не открывали окон. Где-то сбоку протянулся истошный, жалобный вопль — то ли от боли, то ли от чистой паники: — А-а-а-а!.. Это был Микагу. Серый перевёртыш, морщась, сел, приподнялся на дрожащих копытах и попытался оглядеться в тьме. Его глаза — один тускло-красный, другой с фиолетовым отливом — едва-едва светились изнутри, как две маленькие лампочки на исходящей батарейке. Но толку от этого свечения было немного: свет разбивался о плотную темноту и растворялся, едва оторвавшись от зрачков. — Ах-р… башка трещит… — Пиро, наконец, попытался поднять голову, тут же схватившись копытом за висок. — Микагу, перестань орать… — слова давались тяжело, будто язык отвык двигаться. — От твоего вопля она треснет окончательно… — Ааа… мне ушибло копыто! — голос зелёного дрожал. — И почему так темно? Мы умерли?! Ой-ой-ой, нет-нет-нет… Он завёлся сразу, как заведённая игрушка, едва ощутив боль и темноту, поднимая волну паники и сам себя накручивая. Пиро с усилием перевернулся, нащупал копытами опору и кое-как поднялся. В темноте всё казалось одинаковым — углы, колонны, остатки мебели. Сделав пару шагов вперёд, он тут же задел копытом что-то мягкое, тяжёлое и тёпло-холодное одновременно. Чьё-то тело. — Ой… — он неловко споткнулся, в попытке не наступить всем весом ещё сильнее потерял равновесие и грохнулся назад. Пятясь, вслепую, он сшиб задом постамент. Тот качнулся, словно колеблясь, хочет ли он падать, и всё-таки рухнул. Стоявший на нём повреждённый бюст с треском ударился об пол и разлетелся на куски. Эхо гулко разошлось по залу. В темноте вспыхнули две маленькие белые точки — чуть выше уровня пола. — Ну что вы по мне ходите? — возмущённый голос прозвучал так, словно его владельца только что использовали как половичок. — Я не готов быть ковриком в бабкиной хате! Саенс, моргая, сел на круп и попытался понять, где тут верх, а где низ. Его рог чуть светился, но магия пока отзывалась вяло, как после долгого обморока. — Саенс, ты жив! — Микагу моментально сбавил тон и громкость, будто кто-то сжал регулятор звука. — Слава богиням… я уж думал, останусь наедине с этим ворчуном. — Бу-бу-бу… — тут же отозвался Пиро. — И ничего я не ворчун. Он поднялся на копыта и встряхнулся, чувствительно поморщившись — тело отзывалось ноющей, тупой болью, будто его хорошенько приложили о стену несколько раз. — Это кое-кто ноет так, будто ему полтела отсекирило. Повисла короткая тишина. Не мёртвая — напротив, очень живая. Каждый прислушивался: к себе, друг к другу и к залу. Сначала они слышали только собственное дыхание и лёгкое потрескивание где-то вдалеке — то ли осыпалась штукатурка, то ли что-то падало. Потом из темноты доноситься стали другие звуки: скрип, тихий стук, лёгкий перекат чего-то маленького по полу. Глаза понемногу привыкали к темноте, различая хотя бы силуэты. Но тьма всё равно оставалась плотной, вязкой. И наконец кто-то — логика подсказывала, что Саенс — вспомнил о самом очевидном. — Мы… гении, — пробормотал он. — У нас же рога. Мягкие искры вспыхнули на их концах — сначала у Саенса, затем у Пиро. Микагу, порывшись в себе, сумел-таки нащупать магию и тоже выдал тусклое свечение. Три слабых магических фонаря едва подсветили пространство вокруг, но этого хватило, чтобы тьма отступила на шаг. То, что открылось их взорам, больше подходило для финальной сцены ночного ужастика, чем для вчерашнего праздничного вечера. Галерея, ещё недавно сиявшая светом и жизнью, превратилась в кладбище. Тут и там валялись тела — некоторые ещё в одежде, некоторые уже оголившиеся до костей. Белые, жёлтоватые, серые скелеты, вытянутые в странных позах, будто их метали, крутили, а потом бросили, как попало. Между ними — останки тех самых аристократов, которые ещё вчера громко и с жаром обсуждали кисть и рифму, спорили о композиции и смысле. Картины на стенах выцвели, многие — выгорели до неузнаваемости. Там, где вчера были леса, города и лица, теперь виднелись лишь смутные пятна. Некоторые холсты были разорваны, будто по ним прошлись когтями. Статуи потрескались; у одних были отломаны конечности, у других — морды. По полу валялись обломки мраморных кобылиц и жеребцов, лишившихся носов, копыт и крыльев. Всё было затянуто копотью и толстым, почти осязаемым слоем пыли. Она висела в воздухе, медленно кружась в лучах слабого света, и казалось, что они разбудили не только себя, но и весь накопившийся за время их отключки застой. Пахло старыми тканями, гниющим деревом, застоявшейся водой и… чем-то ещё. Осевшей магией? Пережжённой энергией? На банкетном столе, который вчера ломился от угощений, сейчас лежали чёрные, слежавшиеся массы — некогда фрукты, пирожные, тарталетки. Еда сгнила, слиплась, кое-где покрылась плесенью. Серебро потускнело, почернело, где-то местами пошло пятнами. А окна — все до одного — были грубо заколочены досками. Не аккуратно, как реставрация или защита от ветра, а нервно, с перекосами, большими гвоздями, местами — в два слоя. Дневной свет даже не пытался просочиться внутрь. — Кто это всё заколотил?… — шёпотом спросил Микагу, сдерживая рвущийся крик, глядя то на окна, то на мёртвый зал. — И… где мисс Вандерфул? Ответ, как это часто бывает в плохих историях, нашёл их сам. Саенс, расширяя радиус освещения, подсветил пространство у рухнувшей лестницы — той самой, по которой они недавно поднимались на балкон — и резко отпрянул, будто его ударили. — Что за… — слова застряли у него в горле, не желая оформляться. Пиро и Микагу одновременно повернули свет в ту же сторону. Там стояла «их» статуя Вандерфул. Но она больше не была ледяной, прозрачной, живой в своей холодности. Перед ними торчало изваяние, словно вылепленное не из воды, а из промёрзшей, застывшей крови, смешанной с чёрным кристаллическим мраком. Лёд превратился в нечто тёмно-рубиновое, в глубине которого прятались тени. А главное — внутри. Внутри, в толщине этого кристаллического мрака, вмерзло тело кобылки. Слегка искажённое, но узнаваемое — то самое нежно-сливочное, с персиковыми локонами. Глаза были полуоткрыты, рот — тоже, как будто она пыталась что-то сказать прямо в момент, когда её схватило и заключило внутрь. — Вот это «попраздновали»… — нервно усмехнулся Пиро, чувствуя, как всё внутри сжимается, но привычка отшучиваться лезет первой. — Бомбезно, адски. Но, признаю, жутко — отполировано. Шутка прозвучала хрипло, почти без силы. — А-а-а… — Микагу судорожно вдохнул. — Да как такое вообще… Он резко повернулся к Пиро, и голос сорвался: — Пиро, как ты можешь шутить?! Глаза его дрожали, свет в них стал ярче — от слёз или от ужаса. — Неужели ты не видишь? Хозяйку впаяло в лёд, из остальных выбило кости! — Сам ведь сейчас пошутил, — буркнул перевёртыш, нервно дёрнув ухом. Он отвернул взгляд от статуи, хотя образ уже намертво отпечатался у него в голове. — И давай без визга, — добавил он тише, и привычное ворчание прозвучало в этот раз почти как просьба. — Мне и самому нехорошо… Он обвёл зал взглядом ещё раз — медленно, по окружности, будто проверяя, не шевельнётся ли кто-нибудь из тех, кто лежит. — Уходим, — сказал он уже серьёзнее. — Пока духи не вспомнили, что им скучно. Слова не развеяли жуть, но придали происходящему какую-то планомерность: «уходим» — значит, есть цель, есть действие. А не просто стоять и смотреть на чужую, слишком тихую смерть.

***

Он первым очнулся от ступора. — Так, хватит на это пялиться, — пробормотал Пиро, больше себе, чем остальным, и резко развернулся к выходу. Входная дверь, через которую вчера спокойно заходили гости, теперь выглядела как часть мёртвого фасада: её грубо, в спешке, заколотили досками, причём в несколько слоёв. Какие-то были прибиты ровно, какие-то — наискосок, одна вообще торчала под углом, словно её пытались сорвать и бросили на полпути. Пиро подошёл ближе и, шумно выдохнув, подцепил первую доску телекинезом. Дерево скрипнуло, гвозди застонали, но не поддались сразу. Он стиснул зубы, добавил усилия — доску повело дугой, потом она со всхлипом оторвалась и глухо ударилась о пол. — Ну же… — просипел он, переходя к следующей. — Давайте без новых сюрпризов, а? К нему почти сразу шмыгнул Микагу — зелёный, всё ещё дрожащий, но уже цепляющийся за простое и понятное: «надо помогать». Его рог тоже загорелся, и вот уже две магические ауры тянут, ломают и выбивают остатки заграждения, бросая доски в сторону. Саенс не сразу двинулся. Он всё ещё стоял, не сводя взгляда со статуи — изуродованной, мрачной, с вмерзшей внутрь Вандерфул. В груди что-то ныло неприятным тупым ощущением, словно его личную вину заморозили и выставили на постамент. — Пошли, — тихо, но жёстко сказал он сам себе. — Она уже не здесь. Единорог всё-таки кивнул — больше самому себе, чем друзьям, — развернулся и медленно двинулся к выходу, туда, где Пиро с Микагу выбивали последние доски. Он успел сделать всего один шаг. Сзади хрустнул лёд. Звук был не такой, как у обычной глыбы — не просто «треск». Это было будто сразу несколько слоёв — лёд, кристалл, стекло и что-то ещё, более живое, — сдвинулись, потянулись и порвались. Саенс резко обернулся. Изваяние дрогнуло. То самое, «их» творение, теперь искажённое. Поза статуи изменилась — еле заметно, но этого хватило: плечи подались вперёд, голова будто чуть наклонилась, взгляд — если это всё ещё можно было назвать взглядом — словно упёрся прямо в них. И, что хуже всего, статуя будто стала на полшага ближе к краю постамента. — Ты это видел?… — хрипло выдохнул Саенс, даже не заметив, что говорит вслух. — Куда вы собрались… гости дорогие… — со стороны статуи раздалось шорохом, скрежетом, словно сами трещины во льду пытались говорить. Голос шел изнутри — и Вандерфул, и ледяной оболочки, и чего-то третьего, постороннего. — Никто не уйдёт… Все останутся… со мной… Каждое слово сопровождалось ледяным потрескиванием, от которого холодок пробежал по спинам. Этого уже было достаточно, чтобы инстинкты победили оцепенение. Саенс сорвался с места. Второго шага он не делал — просто рванул в сторону двери и, уже на бегу развернувшись боком, ударил задними копытами по полотну. Петли не выдержали такой комбинации паники, магии и массы: дверь вылетела наружу вместе с остатками досок, разлетаясь щепой, будто её снесли тараном. В зал ворвался тусклый, багряный свет улицы. Единорог тут же подхватил двоих телекинезом — не по отдельности, а сразу, как два комка, — и буквально выдрал их за собой из галереи, не давая ни оглянуться, ни спросить. Они вылетели наружу, споткнулись, скатились по ступенькам и, пару раз на животах, отбежали по тротуару от входа. Только там, отдышавшись, осознали, что уже вне здания. — Э-эй… поаккуратнее… — вяло пискнул Микагу, пытаясь понять, где у него вверх, где низ и куда делись его ноги. — Сначала живым останься, потом жалуйся, — отфыркнулся Пиро, но голос у него тоже срывался. Только они остановились, как из пролома вместо двери что-то тяжело заскрежетало. Изваяние скользнуло следом. Оно не шло — точнее, ноги не поднимались. Лёд просто двигался вперёд, как если бы кому-то надоело соблюдать законы физики. Статуя медленно выезжала к самом краю лестницы. На первых ступенях её повело. Центр тяжести сместился, массивное основание не удержалось, лёд подломился. Тяжесть потянула вниз, раздался звонкий, позвоночный хруст — на секунду показалось, что треснул даже сам воздух. Статуя, некогда холодно-совершенная, а теперь чужая и живая, раскололась о камень. На плиты с глухим звуком выпало безвольное тело Вандерфул. Не ледяное, не кристаллическое — самое обычное, плотское, чуть побитое, но целое. Лёд осыпался вокруг него крошевом, словно скорлупа, наконец-то отпустившая содержимое. Троица стояла молча. Они смотрели то на осколки, то на кобылку, то друг на друга. В воздухе висел запах старого холода и чего-то железистого. Двое чейнджлингов — ещё и на Саенса. Откуда в нём взялось столько силы на таком рывке? Да, адреналин творит чудеса, но выбивать дверь, тащить двоих и при этом не рассыпаться самому… — Что за чёрт… — наконец выдохнул Пиро, нервно хихикнув. — Статуя ожила, пошипела, а теперь… крошево. И я же в неё столько сил вколотил — грустно даже. Художественная ценность, можно сказать, утрачена. Микагу только сглотнул. Слова застряли где-то между горлом и желудком, не желая оформляться. Саенс хотел подойти к Вандерфул, проверить пульс, дыхание — но что-то удержало. Не магия, не страх, а очень простая, холодная мысль: если она выжила, с ней потом разберутся те, кто умеет лечить. Если нет… то сейчас они сами нуждаются в помощи не меньше, чем любая статуя или тело. И именно в этот момент их по-настоящему ударило происходящее снаружи. Пока они вылетали, пока спасались от изваяния, мир за дверями был просто «снаружи». Теперь — стал реальностью. Улица встретила их мёртвым багрянцем. Небо казалось чужим: тёмное, тяжёлое, с налётом буро-красного, словно его окатили гигантской волной ржавой воды. Тускло-красное солнце едва пробивалось сквозь пелену, не согревая, а только подсвечивая происходящее зловещим светом. Фасады домов были полуразрушены: где-то зияли чёрные провалы окон, где-то обвалились целые куски стен. К штукатурке пристали чёрные потёки копоти; местами кирпич был обуглен, словно по нём прошёлся гигантский гаревой язык. Из глубины города тянулись столбы дыма — плотные, жирные, серо-чёрные. Они поднимались, размазывались по багровому небу, превращаясь в один общий туман. Вдалеке, на фоне этого безумия, всё ещё виднелось правительственное здание. Когда-то оно выглядело монументально и гордо, теперь — побитое, с выбитыми окнами. Статуя лидера на верхушке накренилась; на древке, которое он держал, болтался изодранный флаг Эквусии. Ткань висела лохмотьями, срывалась на ветру, и было ощущение, что сейчас она совсем оторвётся и улетит. На мостовой валялись тела — свежие и уже нет. Гражданские и военные. Одни — в плащах и платьях, другие — в форме, с рваными нашивками и закопчёнными касками. Между ними — перевёрнутые машины, искорёженные грузовики, оставленные как есть; подбитые бронетранспортёры, с порванными гусеницами; взломанные танки, открытые люки которых зияли, как чёрные рты. Воздух пах гарью, горячим металлом и сладковатой гнилью. Этот запах въедался в ноздри, в кожу, в память. — Ну… — сказал Саенс, с усилием сглотнув сухость. Язык прилип к нёбу, каждое слово далось как через наждачку. — Похоже, преисподняя у нас под копытами. — Итак, признавайтесь, — неожиданно оживился Пиро, словно на автомате вытащив привычную броню в виде сарказма. — Кто всю ночь занимался непотребством с жеребцами, что нас прямиком в ад закинуло? Саенс, а? — Он хихикнул едва слышно, но всё ещё по-старому. — Ах ты… — фыркнул единорог, но тут же, сам от себя не ожидая, улыбнулся краешком губ. Этого хватило, чтобы не дать панике схлопнуть ему грудь. — Не время. И шутки подбери поадекватнее. — Пхах! Значит, жить будем, раз шутим, — подхватил Микагу, хотя копыта у него всё ещё заметно дрожали. — Ты и в самом деле… гороховый шутник. — Какой есть, — пожал плечами перевёртыш, не споря. На секунду они просто постояли, втроём, посреди разрушенной улицы, под чужим небом, в окружении мёртвого города. А потом реальность снова потребовала ответа. — И что теперь? — спросил Микагу уже всерьёз. В его глазах читались страх и растерянность, но поверх них — ожидание: скажи хоть что-нибудь разумное. — Теперь… — Саенс на пару ударов сердца замолчал, собирая в кучу то, что оставалось от рациональности. — Ищем помощь. Он сам удивился, насколько спокойно прозвучал его голос. — Если кто-то выжил, военные или кто-то организованный должны где-то быть. А если нет… — он чуть повёл плечом. — Всё равно ищем. Либо тех, кто жив, либо место, где можно переждать и понять, что вообще случилось. Он тронулся вдоль улицы первым. Рюкзак, чудом уцелевший, стукал по боку. Взгляд скользил по выбитым витринам, почерневшим подъездам, перевёрнутым урнам. Чейнджлинги потянулись следом — не отставая, но и не забегая вперёд. Втроём идти было чуть менее страшно, чем поодиночке. Издалека доносились чужие звуки: вой ветра в пустых проёмах домов, редкие крики — то ли живых, то ли эхом застрявших в развалинах голосов. Где-то шипели горящие машины, скрежетал металл. Вдали, за домами, слышалась дрожь и гул далёкой техники — то ли наземной, то ли воздушной, то ли обеих сразу. Им попался магазин электроники. Выбитая дверь, перекошенная вывеска, обугленные края витрин. Большинство экранов внутри погасли, некоторые были разбиты. Но на фасадной витрине, под слоем пыли и с треснутым стеклом, упорно мерцал один старый телевизор — пузатый, с выпуклым стеклом, переживший, похоже, всё на свете. — Опа… — остановился Пиро, чуть ли не носом врезавшись в витрину. — Эй, идите гляньте, какую дичь крутят! Они втроём сгрудились перед стеклом, почти соприкасаясь плечами. На экране рябило, полосило, вспыхивали горизонтальные линии. Потом картинка на секунду поймала фокус: проявился официальный герб, красная полоса с надписью «Чрезвычайное сообщение». Голос диктора, глухой, надломленный помехами, проговорил: «Граждане… сохраните спокойствие… укрытия открыты… режим изоляции… подтверждён запуск особых…» — слово утонуло в треске. — «…зарядов. Всем оставшимся — держаться вместе. Повторяем…» Кадр дёрнулся, сменился панорамой израненного города — слишком похожего на тот, где они стояли сейчас: те же дымовые шлейфы, те же руины. Ещё один рывок — и экран снова покрылся «снегом». — Держаться вместе… — тихо, почти машинально повторил Саенс. — Ну что ж… начнём с этого. Телевизор не выключился. Напротив, словно кто-то невидимый переключил канал. На пузатом экране вспыхнул новый символ: чёрный фон, по центру — белый знак, похожий одновременно на искру, солнце и луну. От него расходились тонкие лучи, как от вспышки. Под знаком — сухая надпись: «ФОНД ИАС». Внизу, сквозь снег и рябь, медленно ползла бегущая строка. Приглушённый, металлически-ровный голос начал говорить. Не как обычный диктор, а как заранее записанное обращение, без эмоций, но с холодной чёткостью: — Внимание, внимание. Если вы видите это оповещение на телевизионных или иных устройствах, запомните ключевые пункты — они могут спасти вам жизнь. Никакой музыки, никаких заставок — только знак и голос. — Это не учебная тревога, не взлом эфира и не розыгрыш. Мы — Фонд ИАС, ранее скрытая организация, занимавшаяся выявлением и содержанием аномальных объектов различной степени опасности. Пиро и Микагу переглянулись. Саенс слегка вскинул брови. — В связи с наступлением События Конца Света — «Тёмного Сдвига», вызванного аномальными факторами или действиями иных сил, мы вынуждены раскрыть своё существование и взять ответственность за выживших. Слово «Тёмного» будто особенно зазвенело, отзываясь в памяти Пиро свежим кошмаром. — Пожалуйста, не покидайте домов. Заколотите все окна. Держите двери на нескольких замках. Ни при каких обстоятельствах не открывайте дверь «подозрительным лицам» и «солдатам». Голос не повышал тон; от этого инструкции звучали ещё страшнее. — Если наши агенты не смогут добраться до вас, соберите необходимое и с рассветом выдвигайтесь к безопасным точкам. Ниже по экрану побежали названия городов и районов — места, где, «теоретически», по словам диктора, Фонд установил контроль. — Не передвигайтесь ночью. При любой возможности укрывайтесь до захода солнца. На этих словах багровое небо над развалинами, отражённое в стекле витрины, выглядело вдвойне недобрым. — Это сообщение предварительно записано на случай сценария КС–ТС, — продолжил голос. — Искра Аномальных Событий: мы — те, кто хранит вас от скрытых угроз и разрушения нормальности. Голос щёлкнул, экран на мгновение потемнел, потом снова загорелся тем же символом — и запись пошла по второму кругу, ничуть не изменившись. Троих будто обдало холодом. Не тем, физическим — от холода они уже отвыкли бояться. А тем, другим, когда вдруг понимаешь: то, что ты видел снаружи, — не «локальный кошмар», не чужой сон, не «нам просто не повезло». Это — система. Названная, описанная, занесённая в какие-то чужие документы как «Событие Конца Света». Мурашки побежали по спинам; воздух стал гуще, тяжелее. На секунду показалось, что даже ветер на улице стих, прислушиваясь. — Вот оно как… — тихо сказал Саенс, отрывая взгляд от мерцающего символа и переводя его на друзей. — Ты прав, Пиро. Абсолютно прав. Он вздохнул — тяжело, с горечью. — Я даже не знаю, как объяснить весь этот… пиздец, который мы слышим и видим, — слова вышли сами, без подборов. — Будто нас действительно швырнули в ад. Он помолчал и уже тише добавил: — Вот к чему приводит наша аполитичность и то, как мало мы знали о том, что скрывается под красивыми фасадами. Где-то вдалеке снова рявкнул двигатель, завыл ветер, экран продолжил крутить одну и ту же запись. А трое, стоя у разбитой витрины, впервые за всё время ощутили не только страх и шок — но и очень неприятную, взрослую мысль: «Назад нет. Есть только вперёд — и то, что мы успеем сделать в этом бардаке».

***

У него дрогнул взгляд, будто кто-то поддел изнутри тонкую ниточку и дёрнул. Копыта на секунду подломились, пришлось сделать шаг назад, чтобы не осесть прямо посреди улицы. В висках зашумело — не просто от страха, а от осознания: слово «конец» перестало быть книжным. Микагу всхлипнул — коротко, по-детски беспомощно: — Конец света? — голос сорвался, стал тонким. — Но как же… Мы никому зла не желали, ничего плохого не делали! Почему с нами?.. Он поспешно вытащил из внутреннего кармана мятый платок, вытер глаза, нос, снова глаза. На мгновение застыл, глядя в одну точку, даже не моргая, будто мир за витриной телевизора был чуть реальнее, чем тот, по которому шуршала пыль у их копыт. Пиро, напротив, смотрел спокойнее — со стороны могло показаться, что его это задело меньше всех. Но внутри страх накатывал волнами, тяжёлыми, липкими. Он просто держал его на поводке, как упрямого зверя, который норовит рвануться вперёд — а ты знаешь, что если отпустишь, то уже не удержишь. Через минуту Микагу словно встрепенулся. В глазах вспыхнул наивный, но упрямый огонёк — тот самый, который у него загорается всегда, когда он решает: «если страшно, значит надо хотя бы что-то хорошее сказать». Щит от паники — из оптимизма и глупой смелости. — Даже если так, добро можно творить всё равно! — он подскочил, чуть не врезавшись рогом в дверную раму, и выдав улыбку — дрожащую, но честную. — Хорошие пони нам помогут, и мы им поможем! Мы же не одни… — Вот это настрой, — хмыкнул Пиро, уголок губ дёрнулся. — Только смотри, не улети кукухой от излишнего оптимизма. А то ещё придётся тебя ловить по потолку. Саенс наконец отвёл взгляд от экрана и от символа ИАС, перевёл дыхание — медленно, через силу. — Ладно, — сказал он. — Стоять и пялиться в телевизор — плохой план. Двигаемся. Пока ещё светло. Они вышли из магазина — мир встретил их тем же багрянцем и запахом гари. Шли молча, каждый переваривал услышанное. У ближайшего перекрёстка, где раньше белела чистая табличка с названием улицы, теперь висела другая, самодельная. Поверх оригинальной, размазанной красной краской, было выведено: «БУЛЬВАР ВАШЕЙ СМЕРТИ». — Приятно, информативно, — буркнул Пиро. — Без лишних метафор. — Может, это чья-то дурацкая шутка… — робко сказал Микагу. — В нынешних декорациях — я бы на такие шутки не ставил, — ответил Саенс и первым ступил на бульвар. Стоило им пройти всего несколько шагов, как будто проснулась старая городская система оповещения. Сначала в динамиках, висящих на столбах, зашипело, прошлась наводка, свист. Потом, прорвав помехи, полился голос — слишком благодушный и гладкий, чтобы быть искренним: — Дорогие граждане! — начало звучало так, будто их приветствуют на праздничном митинге. — Власть Эквестрийской Республики жива — и этот голос тому подтверждение. Микагу поёжился. — Я, ваш президент, Паверфул Лайэр, — пауза, как будто диктор сам смаковал это имя, — ваша надежда. Лишь свет Республики разгонит наступившую тьму, а наши бравые солдаты — лучи этого света! Не верьте никому, особенно так называемому «Фонду». Верьте мне и вашим героям. Всегда выходите встречать наших защитников: они помогут и эвакуируют вас из опасных зон. Потерянные и Кошмары трепещут при виде республиканских воинов! Голос на последней фразе сорвался на почти истерический восторг, потом эфир щёлкнул и вновь растворился в гуле города. — «Поверфул Лайэр»… — медленно повторил Пиро. — Ну да, звучит честно. Даже имя честно говорит, кто он такой. Идиллия длилась всего несколько секунд. Над бульваром прошумел вертолёт — низко, так что воздух дрогнул, поднимая облачка пыли. Машина летела куда-то к центру города, под брюхом поблёскивал подвес. Вслед ему, из глубины кварталов, хлопнули очереди. Первые, вторые — нервные, с перекосом. Кто-то с земли попытался сбить машину: трассеры полоснули по небу. Вертолёт затянулся дымком, но не рухнул — мотнулся в сторону, потерял высоту, но всё же ушёл из зоны огня. — Долго не протянет, — тихо сказал Саенс. Позади, чуть позади троицы, на бульвар высыпали солдаты Республики. Их вырвало из-за угла, как грязную волну: форма, автоматы, крики. Из переулка, тяжело переваливаясь, выползла бронированная машина с турелью. Металл звенел, гусеницы рыли асфальт. Кто-то из бойцов заметил движение. Короткая очередь ушла в их сторону на автомате, как рефлекс: проверить любой силуэт. Пуля прожужжала у самого уха Микагу, ударила в бетонную кромку и выбила оттуда крошку, которая осыпалась зелёному на шевелюру. — Вот лгуны, — выдохнул Пиро, сердце ухнуло, но ноги сработали быстрее мыслей. — Бесчестные балаболы! «Встретим и эвакуируем», ага… Он схватил Микагу за шкирку — зелёный даже пискнуть не успел — и втянул за груду железобетонных плит, оставшихся от обвалившейся стены. Саенс бросился следом и прижался к изуродованному боку брошенной машины: стекло выбито, металл прожжён, запах топлива и гари бил в нос. Над головами свистнули пули, прошили пустоту там, где они стояли секунду назад. По бетону побежали белые борозды, штукатурка осыпалась им на спины. Тяжёлые шаги, визг гусениц, мат. Солдаты ползли вперёд, но, не дойдя до их укрытия, резко свернули в соседний проезд — будто заметили другую цель. Город разрезал крик: — Не-е-ет! Сынок, стой! За ним — выстрелы. Сухая, короткая очередь — и глухой, тяжёлый удар тела о асфальт, ни с чем не перепутаешь. Следом прорвался отчаянный женский вопль, захлёбывающийся слезами и недоверием: — Изверги… за что? Мы же… Ответом снова стала очередь — почти лениво-доводящая. Потом — хор истошных возгласов, славящих Республику. Как будто всё происходящее — часть какого-то ритуала. Троица ещё сильнее прижалась к земле. Пыль набивалась в нос, царапала горло; где-то совсем близко сыпались стеклянные осколки, нависшие фасады тихо стонали от жара, над крышами расползался раздвоенный вой сирен. Над ними, мимоходом, порхнул ветер — и с ним, шурша, пронёсся афишный лист. Он закрученный листок, потрёпанный, с обгоревшими краями: «Вечер Вандерфул. Сегодня». Лист прилип к плите, расползся пятном от копоти, и буквы «Вечер» превратились в расплывчатое «Веч…». — «Держаться вместе», — глухо повторил Саенс, вспоминая экран с символом искры. — Значит, держимся. Он перевёл взгляд с помятой афиши на друзей: — Ищем укрытие до темноты. Воду, аптечку… и любого, кто ещё не сошёл с ума. Хоть кого-то. — И нормальную крышу — без говорящих статуй, — буркнул Пиро, осторожно выглядывая из-за щели между плитами. Он осмотрелся, медленно, не высовываясь полностью: движение колонны, дым от бронемашины, направление стволов. — На той стороне квартала, видите? — шёпотом сказал Саенс, кивнув в сторону. — Подземный въезд в паркинг. Если не завален, там можно пересидеть. Сквозь пыль и жар действительно виднелась арка с проваленным вниз въездом, где ещё угадывался знак «P». — Тогда — туда, — кивнул Микагу уже сдержаннее, без прежних подпрыгиваний. — И… если встретим кого-то живого — поможем. Как сможем. Не бросим. Они выждали. Бронемашина, шумно полыхнув выхлопом, гусеницами скребя асфальт, наконец повернула и ушла за угол, увлекая за собой солдат. — Сейчас, — прошипел Пиро. Перевёртыш высунулся из-за обломков и быстро, по-деловому, окинул взглядом бульвар. Когда колонна сместилась и сектор огня на миг разошёлся в сторону, он шепнул так, чтобы едва шевельнулись губы: — Бегом вон к тому переулку, пока они не переключились на нас! Он кивнул на бутик с выбитыми витринами — сразу за ним начинался узкий проход. Пиро сорвался с места; за ним — Саенс и Микагу, прыжками от укрытия к укрытию. Очередь из пулемёта облизнула стену, по которой они бежали. Пули со свистом впились в штукатурку, разрыхлили кирпич, осыпав их пылью и известью. Осколки зашуршали по спинам, кольнули, оставляя мелкие царапины. — Не заметили! — коротко бросил Саенс, когда стало ясно, что огонь ушёл дальше, не поймав их силуэты. Троица, не сбавляя темпа, нырнула в тёмный проём. Проход вывел в небольшой двор-колодец, окружённый шестиэтажным жилым домом. Окна — одни разбиты, другие завешены, третьи зияли чёрными провалами. Увидев приоткрытую дверь подъезда, они почти ввалились внутрь, спотыкаясь о порог. Саенс, забегая последним, захлопнул её и буквально повис на полотне телекинезом — удерживая на замках и петлях всю тяжесть, которую в неё вот-вот впихнут снаружи. Во двор ворвалось пятеро солдат. Увидев, как дверь только что «сама» встала на место, они переглянулись — и, не утруждая себя размышлениями, бросились к ней, упёрлись плечами, копытами, оружием и со всех сил принялись выламывать. — Немедленно откройте! — орал один, изображая авторитет. — Вы нарушили правила и предстанете по закону! Мы вас найдём! Слово «закон» прозвучало особенно фальшиво в окружении развалин. — Мы ничего не нарушали! — сорвалось с Микагу само, и голос сразу же ушёл в хрип. Он, забыв про осторожность, метнулся к ближайшей двери квартиры и забарабанил копытом: — Есть кто живой? Не бросайте нас! Помогите, прошу! Пиро, ощутив, как стены вибрируют от ударов снаружи, рванул к маленькой дверце подвала и с маху ударил по ней копытом. Ржавые петли жалобно всхлипнули, лопнули; железо, чихнув облаком пыли, сорвалось с косяка и, громыхая, покатилось вниз по бетонным ступеням. Этот шум, судя по всему, и стал ответом для солдат: «жертва ушла туда». В тот момент в коридоре щёлкнул замок — с треском повернулся ключ, отщёлкнулась цепочка. Приоткрылась дверь квартиры, в которую колотил Микагу. Зелёный, не ожидая, по инерции свалился прямо на порог. Пиро, не тормозя, шагнул через него и исчез внутрь, словно его засосало. — Тише, тише, — белый пегас с серо-чёрной гривой и красными глазами подхватил Микагу под крыло, удержал, пока тот не впечатался мордой в пол, и втянул в прихожую. — Быстрее, пока они у дверей. Саенс, удерживавший вход на последних силах, бросил чары — дверь ходуном пошла под ударами — и юркнул следом. Хозяин квартиры захлопнул дверь, защёлкнул сразу несколько замков, повесил цепочку и вдобавок придвинул к полотну тяжёлый шкаф так, что тот заскрежетал ножками по полу. Солдаты ворвались в подъезд, сыпанули руганью. Потрясли пару дверей, ударили прикладом в одну, вторую, заглянули к подвалу — и, увидев выбитую створку, хором решили, что добыча ушла вниз. Вскоре их сапоги загрохотали по бетонным ступеням; в сырой темноте что-то зашуршало — крысы, всегда находящие тех, кто падает первым. Троица тем временем прошла в зал. У окна, в тени сдвинутых штор, сидел единорог в странной форме с незнакомой нашивкой — тот самый знак искры, солнца и луны, что мигал на экране телевизора. Он смотрел через узкую щель на двор, держа автомат наготове, ствол чуть покачивался в такт дыханию. — А-а, солд… — начал было Микагу, но белый пегас быстро прикрыл ему рот крылом: — Цыц, — шёпотом. — Это фондовский. Свой. Стрелять в вас не собирается. Я — тем более. Он осторожно подтолкнул их к дивану, усаживая. Пружины под ними скрипнули — обыденный, почти домашний звук на фоне войн. — Вы нам жизнь спасли, — прогудел Пиро уже тише, чувствуя, как адреналин начинает сдавать позиции. — От этих «судей». — Впуская вас, мы рискуем, — негромко сказал единорог у окна, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. — Оправдайте. — Мы мирные, — сразу поднял копыто Саенс, будто сдаваясь, но без белого флага. — Хотим только выбраться из этого ада и добраться до безопасного места. Если такие ещё существуют. Пегас отошёл к столу, где лежала карта и стопка исписанных листов, чертежей, распечаток. — Звать меня Энерджи Скеймс, — представился он. — Можно просто Энерджи. Он кивнул на единорога у окна: — А это наш оперативник… — «Шторм», — коротко буркнул тот, не отрывая взгляда от щели. — Собирались уходить из Кантерлота по одному из «безопасных» маршрутов, — продолжил Энерджи, раздвигая бумаги. — Без крыльев и лишнего высовывания на открытое небо. Государственные фанатики — не единственная беда: твари летают, аномалии дышат. — То есть просто улететь отсюда не выйдет… — кивнул Пиро, принимая новую реальность в виде пунктов задачи. — Я — Пиро. Он перевёл взгляд на стол: карта была исчерчена кольцами, стрелками, крестами. Рядом карандашными пометками — «не лезть», «туман», «шум», «нет связи». — Я Микагу! — оживился зелёный. Несмотря на ситуацию, в голосе всё равно промелькнуло любопытство. — Ого, схемы энергосетей? Вы этим занимались? — До всей дребедени был инженером, — вздохнул Энерджи. — Кантерлотский колледж энерготехники… Он на секунду посмотрел на собственные чертежи, будто прощаясь с прошлой жизнью, и ладонью смахнул их в сторону, оставив только карту. — Теперь это просто бумага. — Саенс, — отозвался синий единорог, устраиваясь на диване поудобнее, но стараясь сидеть так, чтобы в любой момент вскочить. — Будем знакомы. — Тихо! — резко срезал шёпот «Шторм». В комнате сразу стало слышно, как тикают часы, как шуршит под потолком невидимая паутина. — Надеюсь, это не они… — прошептал Энерджи, прикрывая морду копытом. Зрачки расширились. Во дворе солдаты ещё шарили, но на квартал начал валиться густой, вязкий туман. Он словно сползал с крыш, как живая масса, забирался на окна, гасил свет фонарей. Голос уличного мира стал глуше, будто кто-то накинул сверху ватное одеяло. Кто-то из вояк крикнул — слова не разобрать, только страх в голосе. В ответ почти сразу затрещали очереди. — О нет… — донеслось снизу через пустую шахту подъезда. — Это Они! Кошмары! Улица ответила рёвом — тяжёлым, не похожим ни на звериный, ни на механический. Рёв был глубокий, будто сама земля стонала. Стрельба зачастила, где-то хлопнули гранаты. Крики рвались, перекрывали друг друга и обрывались, как оборванные струны. Что-то крупное вышло на охоту. Минуты спустя наступила глухая тишина. Не та уютная, ночная, а напряжённая, как перед грозой, только гроза здесь — снизу и сбоку. И — новый звук: металлический скрежет по подоконнику, тяжёлый шаг на плитке двора, медленное приближение к дому. «Шторм» одним резким движением задвинул шторы до конца, отрезая даже щёлочку света, и махнул копытом: от окон — прочь. Все трое послушно отползли ближе к двери, к центру комнаты, туда, где можно было хотя бы встать спина к спине. — Надеюсь, ты не забыл заколотить окно в спальне, — очень тихо произнёс «Шторм», проверяя автомат и передёргивая затвор так осторожно, чтобы тот едва щёлкнул. — А-а… нет… точнее… да, я забыл! — вздрогнул Энерджи, побледнел и сорвался в коридор. — Твою Селестию, — процедил оперативник сквозь зубы. — Я сколько раз говорил… Свет моргнул. Ещё раз. И снова зажёгся, но уже тусклее, словно лампы устали. По окнам прошёлся резкий скрип, будто чем-то тяжёлым и шероховатым провели по стеклу и раме. Дом как будто выдохнул, а где-то в глубине — за стенами, под полом — ответил низкий гул, похожий на то, как запускается подземный лифт в здании, где электричество, кажется, уже давно умирает. — Чувствую, становится только хуже, — пробормотал Саенс и поднялся с дивана, вставая рядом с друзьями. — Да, аттракцион тот ещё, — усмехнулся Пиро, но улыбка вышла сухой, без искорки. — Можно я в следующий раз билеты на что-нибудь поспокойнее выиграю? На выставку пирогов там, или ярмарку шляп… Из спальни донёсся торопливый стук молотка и сиплое шипение Энерджи: — Ещё… ещё… держится… За стеной, совсем близко, кто-то медленно провёл чем-то тяжёлым по кирпичу. Звук был мерзко-тягучим, как если бы когтями прошлись по фарфору. Затем — едва слышный, почти вежливый стук в стекло. Один. Другой. Третий. И чьё-то дыхание — с той стороны, за окном, ровное, слишком ровное для живого. — Держим строй, — прошептал «Шторм». — Если полезет — в голову. И не смотрите ему в глаза. Что бы ни увидели. В ту же секунду уши пронзил визг стекла из спальни, куда убежал пегас. Звук был такой, будто стекло не просто разбили — его вывернули из рамы. Троица крадучись прошла по коридору — каждый шаг отзывался в коленях. Они заглянули в комнату — и застынули. Туман уже расползался по спальне, густой, белёсый, с серыми прожилками. Он стлался по полу, как живой, залезал под кровать, обвивал ножки шкафа, поднимался волнами до подоконника. Энерджи стоял как вкопанный посреди комнаты, молоток всё ещё зажат в копыте, но рука не поднималась. Из белёсой мглы к нему медленно приближались горящие алым глаза — не пара, а несколько. Силуэты, у которых тьма будто шевелилась под кожей, переливалась, как жидкая ночь. Каждый шаг этих существ не слышался, но чувствовался будто давлением воздуха, и от этого становилось только страшнее.

***

Одно из существ шагнуло ближе — туман чуть разошёлся, обрисовав его контур. Не пони, не зверь: вытянутый силуэт, слишком длинные конечности, кожа как сгустившаяся тьма, под которой что-то шевелилось. Глаза — алые, как раскалённые угли, но без света жизни. — Э-нер-джи… хо-зя-ин квар-ти-ры… спа-сший жи-зни ник-чём-ных по-ни… — заговорило оно, ломая слова на слоги, будто пробуя язык на вкус. Голос был низким и до такой степени холодным, что казалось — им можно обморозить лёгкие. — Раз-ве ты не зна-ешь пра-авил? У Пиро внутри всё сжалось. — Что за мразь… — выдохнул он сквозь зубы, даже не осознавая, что сказал вслух. Энерджи сглотнул. Колени у него задрожали, копыта будто примерзли к полу. Он уже понимал — на уровне животного инстинкта — насколько близко его конец. — П-правила? О чём в-вы? — язык заплетался, голос срывался, но он всё равно пытался говорить. Второе Кошмарище выступило из глубины тумана — глаза на уровне его взгляда, дышит чем-то невидимым, от чего в комнате стало ещё холоднее. — Тво-я ду-ша — в об-мен на их спа-се-ние, — прозвучало оно уже мягче, почти ласково, и от этого только хуже. — Минуточку! — сорвался Пиро, даже не дожидаясь, пока мозг закончится мыслью. — Какую душу? С дуба рухнули, что ли?! Он схватил ближайший табурет — тяжёлый, старый, со сбитыми ножками — и, развернувшись, метнул его в тени. Не прицеливаясь, по принципу «лишь бы попасть». Табурет вошёл в туман, стукнулся о что-то плотное. Тьма на долю секунды вздрогнула. — Сме-ло и глу-по, — прошипели сразу несколько глоток, каждый на своей ноте. — Мы за-бе-рём и те-бя… Одно из Кошмарищ шагнуло к перевёртышу — не быстро, но так, как ходят те, кто уверен в результате. Пол под ним не скрипел — наоборот, казалось, что шаги поглощают звук. И тут Энерджи рванулся наперерез. Он не успел подумать, взвесить, сравнить шансы. Просто увидел, как чужая тьма тянется к трем висящим на волоске чужакам у него в квартире — и тело само сделало выбор. Пегас с разбегу ударил. Копыто врезалось в пол, другая нога — в грудь Кошмарища, и одновременно нож, сжатый в дрожащем копыте, вошёл в туман, туда, где должен был быть «центр». Комнату разорвал сухой, хриплый рёв — настолько громкий, что вибрацией отдался в стекле, в стенах, в зубах. В дверях уже стоял «Шторм». Он не кричал, не матерился — только зубы стиснул. Короткими очередями он буквально вдавливал тени обратно в туман, не давая им перешагнуть порог. Каждая пуля входила во мрак с мерзким шипением, и Kошмарища дёргались, как если бы их прожигали изнутри. Микагу, не выдержав этого кошмара, рванул вперёд. Рога вспыхнули, и он врезал прямо в плечо одному из силуэтов. Удар оказался сильнее, чем он сам ожидал: тень отшвырнуло в стену, где она размазалась чёрным пятном, которое тут же начало собираться обратно. — Стой! — успел крикнуть Саенс, но поздно. Ответный удар пришёлся сбоку — словно его ударили не копытом и не лапой, а куском ночи. Микагу отлетел на пол, спиной в батарею, со звоном плечом прокатившись по рёбрам. — Идио-ты… — сквозь гул, треск и стрельбу прошипела тьма. Голос звучал уже из нескольких точек сразу. — Мы ещё за-бе-рём ВСЕХ ВАС. Туман рванулся, будто втянул в себя пружину — глаза вспыхнули ярче, затем одна за другой алые точки погасли. Белая муть сжалась, как вдох, потом разжалась — но уже пустая. Когда молочная пелена наконец разошлась, Энерджи в спальне уже не было. На полу валялся нож — одинокий, холодный, с потускневшим лезвием. В косяке дрожал, зацепившись, обрывок занавески, мягко колышась от чужого ветра. Больше — ничего. Как будто туман просто вынул кусок реальности и утащил с собой. «Шторм» резко подскочил к окну, задёрнул ставни до конца, дослал заранее приготовленную доску в раму, забил концы молотком так, что дерево застонало. Потом дёрнул штору — до самого пола, отрезая даже намёк на дневной свет. Вернувшись в комнату, он стукнул копытом в пол — глухо, тяжело, так, что по полу пробежала дрожь. В этом звуке было всё: злость, бессилие, усталость, и ещё что-то — почти горе. Затем подошёл к Микагу, который медленно поднимался, держась за ушибленное плечо. — Вы куда лезете, соломенные храбрецы? — прошипел оперативник, но голос дрожал не только от злости, а ещё и от пережитого. — На монстров — без оружия, без подготовки? Повезло, что успел. В другой раз собирали бы вас по углам совком. — А что нам оставалось? — ответил Пиро уже тише, без привычной бравады. — Стоять и смотреть, как эти… уносят его? Слова звенели пустотой — он и сам понимал, что бросился бы ещё раз. Саенс присел рядом с зелёным, осторожно коснулся его спины, похлопал, помогая выровнять дыхание. — Ты как? — мягко спросил он. — Жив, — выдохнул Микагу, поморщившись, прижимая ребро. В глазах блестели слёзы — от боли, от злости, от того, что не успел. — Но… мне ужасно жаль Энерджи. Он чуть опустил голову, пальцы вцепились в край ковра. — Не знаю, что они с ним сделают. Глупо было бросаться, и бессмысленно — ничего не делать. Эта беспомощность грызёт… — он судорожно вдохнул. — С каждым часом всё больше невинных… а мы всё так же… — Не кори себя, — тихо, но твёрдо сказал Саенс. — Мы не готовы отвечать новой реальности. У нас ни снаряжения, ни опыта, ни знаний, как с этим дерьмом драться. Он на секунду подвигал плечами, будто примеряясь к своим словам. — Но ты всё равно рванул. Это не глупость — это храбрость. Я вот силы ещё не восстановил — толку во мне сейчас было бы мало. А ты хотя бы попытался. Микагу хмыкнул — слишком горько для смеха, но всё же с маленькой искрой внутри. В зале тем временем «Шторм» и Пиро пару минут успели поспорить — стоило ли вмешиваться без стволов и так рисковать. В итоге спор сам собой схлынул: не время меряться правотой, когда за стеной скребутся кошмары. Оперативник развернул карту на столе. Лист был в пятнах, в сгибах, местами прожжён, но всё ещё служил своим хозяевам. По нему шли засечки, стрелки, кресты, восклицательные знаки. Голос «Шторма» стал деловым — будто каждое слово он предварительно взвесил. — Так. План. Идём на рассвете, — начал он. — Маршрут опробован, пару раз уже проходили. По дворам до музея «Кантерлотских культурных ценностей», через его подвал — на лестницу в промышленный район. — Почему не напрямую? — моргнул Пиро, наклоняясь над картой. — Во-первых, посты, — «Шторм» ткнул копытом в несколько красных точек. — Во-вторых… Он коснулся жирной пунктирной линии с пометкой «граница». Вокруг были ещё приписки: «срыв», «не подходить», «падение». — Районы отрезаны аномальными стыками. Не «ступенька» земли, а разлом пространства. Смотришь вниз — видишь соседний квартал как бы «сверху». Шагнёшь — падаешь с неба. Итог предсказуем. Микагу сглотнул, представив это слишком живо. — Ага, — хмыкнул Пиро. — Слава искре, что встретили вас раньше, чем решили геройствовать по прямой. Ещё бы устроили показательное выступление имени нас: полёт трёх идиотов в никуда. — Дальше — промышленный район, — продолжал «Шторм». — Население там… — он явно подбирал слово, — липкое. Он провёл копытом по серому квадрату с маленькими значками. — Тени прошлого любят чужие шаги. Шепчут, показывают, тянут. Стараемся не застревать: ни с кем не разговаривать, ни на что долго не пялиться. Он перевёл дыхание и ткнул в кружок с подписью «Militar-Rifle». — Цель — завод «Militar-Rifle». Через цеха — в подвал. Там есть старая шахта. Мы её нашли случайно; по документам — техканал. Она выводит лифтом в подземный отель окраинного района. Через него — к периметру. Оттуда из города уйдём. Если, конечно, периметр ещё наш, а не их. Он аккуратно сложил карту и сунул во внутренний карман. Пальцы чуть дрогнули. — На зло, — пробурчал он, — мой портатив с цифровой картой сел. Зарядку не взял, да и спутники в Кантерлоте сейчас пляшут: сплошные помехи и ошибка в десять кварталов. Так что всё — по старинке, по бумаге. — В целом понятно, — кивнул Пиро. — Пахнет приключениями. И чем-то похуже приключений. — До заката чуть-чуть, — сказал «Шторм». — Передохните, перекусите. Потом дежурства: двое спят, двое слушают стены. Ночью из дома не выходим — даже если будет казаться, что стучится «кто-то свой» и зовёт по имени. Поняли? — Принял, — отозвался Саенс. — В голосе «своих» сегодня уже наслушались. На кухне уже звякала посуда: Микагу и Саенс, как по команде, полезли в шкафы и холодильник. Руки сами делали то, что знали с детства: искать, резать, смешивать. Из найденных овощей — помятых, но ещё живых — родился шуршащий салат. На сковороде зашипели грибы, откуда-то из глубины холодильника выкопали остатки варёного риса. Грибы смешали с рисом, добавили соли, перца — получилось простое, но сытное рагу. Пахло неожиданно тепло. Терпко, жирно, по-домашнему. Так пахнет мирная жизнь — та, которая кажется невозможной, когда за стеной воют твари, но всё равно где-то существует. — Быстренько хозяева нашлись, — фыркнул Пиро, усаживаясь за стол и подтягивая к себе тарелку. — Угощайте гостя, пока кошмары не напомнили, что у них тоже аппетит. Режа огурцы, Микагу на секунду задумался, потом взмахнул тяжёлым кухонным ножом, примериваясь к хвату. В воздухе скользнуло что-то воинственное. — И всё-таки мы сможем дать отпор! — в глазах вспыхнула надежда, вперемешку с бешинкой. — Жук зелёный, ты же в лекари собирался, — усмехнулся Саенс, откидывая хвост назад. — Давай лучше лечить нас, ладно? А то останемся без хирурга и без борца одновременно. — Смогу и лечить, и прикрыть! — упрямо ответил тот, положил нож и, уже насвистывая что-то бодрое, дорезал овощи. Свист вышел неровным, но это всё равно было лучше, чем тишина. Они ели молча — но не глухо, а сосредоточенно. Быстро и с аппетитом, как едят перед ночным караулом, когда не знаешь, будет ли завтра завтрак. Потом «Шторм» раздал короткие указания: кто в первую смену у двери, кто у окна, кто спит первым, кто вторым, какие сигналы подавать, если что-то начнёт снова скрести по стенам. Снаружи ветер тянулся по подворотням, как старый кот, проверяющий каждый угол. Свет в люстре дрогнул ещё пару раз — и всё же устоял. Вечер докатился до границы тьмы. Каждый занялся своим: кто проверял снаряжение, кто пытался притянуть к себе хоть обрывки сна, кто мысленно повторял маршрут, представляя каждый поворот, каждый двор. На кухне, рядом с плитой, на которой догорал синий огонёк, осталась лежать чужая кружка с надписью «Энерджи». Обычная, чуть отколотая по краю, с потёком старого чая. Теперь — как маленький, упрямый знак того, что не всех можно утащить в туман без памяти. Что кто-то уже заплатил за их шанс дойти до рассвета.

Покинутая Столица

К пяти утра серое утро уже тёрлось о город, как кошка о мебель, но сил у него не хватало пробиться сквозь заколоченные, зашторенные окна. Свет где-то там, снаружи, существовал — тусклый, разбавленный дымом, — но в квартире он ощущался лишь в виде лёгкого посветления тьмы. Микагу и Саенс, сбившись в одну мягкую, сбивчивую охапку, мирно похрапывали на широкой кровати, попеременно отталкивая друг друга копытами и снова прижимаясь боками. В этом, среди всего кошмара, было что-то почти обидно-нормальное: два уставших тела, которым наплевать на конец света, лишь бы дали поспать ещё пять минут. «Шторм» уже давно проснулся. Он двигался бесшумно, как тень, которая решила играть по правилам. Склонявшись над рюкзаками и сумками, он перекладывал остатки припасов: консервы, бинты, пару аптечек, бутылки с водой, патроны. Каждый предмет он проверял по звуку и весу — потряс, постучал, убрал. Лишнего не было в принципе, но и недостающего тоже: всё, что могли собрать, уже лежало на полу. Из кладовки то и дело доносился грохот, звон банок, возня и периодическое крепкое шипение — там работал Пиро. Периодически что-то падало, что-то вскрикивало (иногда сам перевёртыш, иногда, казалось, вселенная), что-то рвалось и обматывалось. Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Пиро — и вид у него был такой, что Микагу, проснись он сейчас, либо расхохотался бы, либо решил, что его до сих пор мучит сюрреалистический сон. Перевёртыш был облачён в самодельную «броню». На копытах — накопытники из плотно спрессованной бумаги, перетянутые крест-накрест синей изолентой. На груди — криво подогнанный «жилет» из тех же слоёв бумаги, местами проклеенный какими-то обрывками ткани, сверху прихваченный ремнями. А венчало это великолепие шедевр инженерного бреда: шлем из фольги, аккуратно оклеенный плотной бумагой и выкрашенный в серо-болотный цвет. Из-под него торчали уши, которые бессильно опустились, а при желании могли играть роль дополнительной вентиляции. В телекинезе перед ним плыла нелепо-обаятельная конструкция, что-то среднее между арбалетом, рогаткой и орудием отчаяния: две направляющие, толстые резинки, самодельный спусковой механизм. Рядом в мешочке звякала горсть металлических шариков и гладких камушков, отмытых до блеска. — Есть, — бодро прожужжал Пиро, вставая в важную позу боярина перед зеркалом. — Теперь готов встречать любую тварь достойным отпором! «Шторм» выглянул из зала, окинул перевёртыша взглядом — медленно, от ног до макушки. Взгляд на секунду задержался на шлеме, потом на оружии. Уголок губ дернулся — почти незаметно, но всё-таки. — Всю ночь возился? — хмыкнул он. — Ладно. Лучше так, чем совсем без защиты. Хоть какая-то иллюзия брони. — А спать и не тянуло, — отмахнулся Пиро. — Ночами я бодрее. Да и как тут уснуть: шёпот за стенами, скрежет, крики, выстрелы… Для кого-то, может, колыбельная, но точно не для меня. «Шторм» вытянулся во весь рост, набрал воздух и рявкнул так, что в шкафу звякнул стакан, а Микагу во сне попытался взлететь: — Подъём! Через две минуты — в коридоре, полностью снаряжённые! На кровати произошло шевеление, сопровождаемое сдавленными «ммм!» и «ещё пять…», но голос оперативника вежливых оговорок не принимал. Он подошёл к заколоченному окну, заглянул в узкую щель между досками. Туман заметно отступил; двор лежал в вязкой, но уже не полной тишине. Пара вчерашних тел у мусорной площадки, обугленная вмятина в асфальте, под которой всё ещё коптилась, похоже, остаточная магия. Ни шагов, ни голосов. Подойдя к входной, «Шторм» отодвинул шкаф, снял цепи, приоткрыл створку буквально на ладонь, держа автомат наготове. Подъезд дышал сыростью, пылью и лёгким запахом плесени. Чисто. Микагу и Саенс тем временем вскочили, вслепую шаря за рюкзаками и застёжками, одновременно пытаясь проснуться и попасть копытом в ремни. Через минуту четвёрка уже вытянулась в коридоре: кто-то ещё моргал, кто-то зевал, кто-то, как Пиро, сиял странным воинственным энтузиазмом. Мир снаружи встретил их холодным, колким воздухом. Алое, как запёкшаяся кровь, солнце тускло облизывало улицы, пробиваясь через дым и остатки тумана. В носу тут же село знакомое: гарь, металл, старый уголь, где-то на заднем плане — сладковатая гниль. Осторожно выгрызаясь из дворов — по коротким перебежкам, за заборами, стенами и контейнерами, — они вышли на тот самый бульвар. Там, где ещё вчера урчала бронемашина и маршировали солдаты Республики, теперь лежала глухая пустота. Асфальт был исчерчен гусеничными следами, пятнами копоти и бурыми разводами. Никакого строя, никакого парада — только следы. Через несколько кварталов над серыми крышами проступила площадь. На ней, как кусок вытянутого из прошлого сна, высился музей — колонны, фронтон, тяжёлые двери. Античный фасад выглядел почти целым, будто сам мир стеснялся разрушать «культурные ценности» слишком явно. «Шторм» присел за облупившимся постаментом с обломанной статуей, провёл взглядом по периметру площади, засёк позиции нескольких фигур, двигающихся слишком медленно и неровно. Потом наметил траекторию. — Потерянные, — одними губами сказал он, так тихо, что звук почти не родился. — Их много. Вдалеке по площади действительно бродили несколько силуэтов — мутных, слегка расплывчатых, будто их рассматривали через воду или толстое стекло. «Потерянные» не шли, а как бы плыли, чуть запаздывая в движениях, иногда останавливаясь и повернув голову в пустоту. — Двигаемся вдоль тех грузовиков, — «Шторм» кивнул на ряд заброшенных машин, — держимся теней колоннад, по одному к входу. Без героизма. Не высовываться, не махать копытами. Он пошёл первым, показывая темп и жесты: пригнуться, замереть, перебежать. Остальные двинулись следом, сохраняя дистанцию. Между ржавых бортов и мраморных ног колонн пахло пылью, старым маслом, ржавчиной. Сквозь этот запах, как испорченная специя, лезла тонкая нить — запах чего-то, что когда-то было пони, а теперь стало другим. Где-то за грузовиками шуршало — едва слышно, как если бы кто-то босой волочил ноги по гравию, не выбирая путь. В этот момент Микагу, сдерживавшийся из последних сил, неожиданно громко чихнул. Звук, как хлопок, ударил по тишине. Двое «Потерянных» тут же повернули головы, их мутные зрачки сдвинулись в сторону источника. Они поплыли к звуку — медленно, но неумолимо, как вода, которая всё равно найдёт щель. Третий силует тенью скользнул в сторону, как будто решив зайти с фланга. Пиро, прикрывавший хвост колонны, резко вдохнул через зубы, вскинул своё чудо-изделие. Прицелился не в сами фигуры — стрелять по ним было бы глупо — а в пустую бутылку у края мраморного парапета. Шёлкнули резинки, стальной камешек вылетел с тихим свистом, чиркнул по горлышку. Бутылка не выдержала, звякнула и разлетелась с оглушительным — для этой хрупкой тишины — треском. Осколки посыпались вниз, эхо покатилось по площади. Головы «Потерянных» дернулись, как по команде. Их шаги — вязкие, зависающие — сместились в сторону разбитого стекла. Один изменил траекторию, второй чуть ускорился, третий ушёл вглубь, словно выискивая другой путь. «Шторм» коротко махнул: «Вперёд». Они, пригибаясь, перебежками добрались до приземистой тени портала музея. У самых дверей «Шторм» задержал дыхание, прислушался. Снаружи ещё шуршало и звенело стекло. Внутри — тишина, тяжёлая, музейная. Оперативник надавил плечом и магией одновременно. Тяжёлые створы подались с глухим вздохом, втягивая их в прохладу вестибюля. — Дальше — без разговоров, — прошептал он, когда мраморный пол под копытами перестал дрожать ото всех их шагов сразу. — Подвал — там. Он кивнул куда-то в глубь, в сторону служебных дверей. Снаружи стеклянная труха всё ещё докатывалась эхом, а внутри музей дышал тем же рассветом, только холоднее и чище — оттого было слышно, как вдалеке что-то очень медленно переставляет ноги по каменным плитам и будто иногда шепчет чьё-то имя. Как только четвёрка юркнула под каменные своды, их встретил холодный полумрак высоких залов. Своды кишели тенями, отбрасываемыми статуями и колоннами; витрины и постаменты бледно поблёскивали стеклом и металлом. Внутри них недвижимо лежали и стояли вещи былых эпох — клинки, украшения, старые латы, приборы, астролябии и странные механизмы, когда-то считывавшие звёзды. Под каждыми — таблички, на которых уже давно никто не задерживал взгляд. — Вау, сколько всего… — Микагу, едва шагнув внутрь, уже расплескался по залу восторгом. — И почти не разворовано… Бесплатная экскурсия! Он, как зелёный шарик, сорвался с места к ближайшей витрине, к следующей, к третьей, и вскоре исчез в отделе «Военное дело прошлых столетий». Там его тут же можно было представить с рогом, прижатым к стеклу. «Шторм» остановился у большого стенда с планом музея. Быстро пробежался взглядом по схеме — залы, коридоры, служебные помещения, отметка «подвал». Ткнул копытом ближайший разумный путь. — Мы не на экскурсию, — коротко бросил он. — Но броню и оружие берите. Витринам они уже не пригодятся, вам — очень даже. Долго не копайтесь. Я жду у спуска в подвал. Он скользнул вдоль колонн к неприметной, серой служебной двери, держа мушку там, где темнота казалась гуще всего. Саенс нырнул следом за Микагу — сдержанный, но даже у него глаза чуть зажглись, когда он увидел аккуратно выложенные комплекты старых доспехов. Пиро, напротив, свернул в противоположное крыло — где экспозиция явно была «не про войну». Пара комнат оказалась набита «дворцовыми безделушками»: эмалевые чаши, подсвечники, резные шкатулки, модели старых устройств, древние механизмы без пружин, картины, где пони позировали в нелепых париках и жабо. — Хлам, — заключил он мысленно. — Красивый, но бессмысленный. Он уже собрался повернуть назад — идти туда, где Микагу наверняка уже пытается примерить шлем эпохи какого-нибудь «триста какого-то года», — как где-то впереди металлический предмет упал на пол. Звук — звонкий, отчётливый, слишком живой для мёртвого зала. И следом прозвучал тихий, до боли знакомый голос. — Эй… аккуратнее… Пиро замер. Сердце ухнуло вниз, потом рывком взлетело обратно и распухло злой решимостью. — А?.. — он даже не сразу понял, выдохнул ли это или сказал. — Он? Здесь? Не может быть… В груди зашевелилось старое, давнее — не страх, а память. Лица, коридоры школы, чьи-то издевательские смешки. — Если это ты… — прошипел он, скаля зубы. — Давно хотел пересчитать кое-кому зубы за школьные номера. Он дослал в своё самодельное метательное устройство стальной шарик, убедился, что резинки натянуты до предела, и сорвался на рывок. Влетел в тусклый зал, больше похожий на запасник украшений: витрины стояли плотнее, света было меньше, в углах клубилась тень. Огромные шкафы, стеллажи, груды ящиков, ряд подвесов с амулетами и цепями. Он поводил стволом слева направо, по углам, по проходам между стеллажами. Никого. Тишина ответила ему его же дыханием — хрипловатым, сбивчивым, отражённым от стекла и камня. Тот самый голос больше не повторился. — Чётко же слышал… — хрипло выдохнул Пиро, прислушиваясь к тишине. — Или у меня уже шиза поехала? Он медленно обошёл зал, вглядываясь в каждый угол. Тени от витрин зыбко тянулись по полу, стекло поблёскивало тусклыми зайчиками. Ни дыхания, ни шагов, ни шороха — только его собственное, чуть сбивчивое сопение да редкий скрип старого паркета. У разбитой витрины, среди осколков стекла и раскиданных бирочек, на каменном полу лежал амулет. Септаграмма в круге — аккуратная, правильная, выверенная до идеала геометрия. Металл казался незнакомым: бледно-синий, с еле заметным внутренним свечением, будто туда залили застылую лунную ночь. В кончики лучей были вделаны мелкие чёрные камни — матовые, как кусочки сгоревшей звезды. В центре сиял живой алый рубин — не плоский, не мутный, а глубокий, с крохотной искрой, плавающей где-то внутри. — Красота… — сам себе прошептал Пиро. — И явно не из дешёвой сувенирки. Он наклонился, поднял амулет. Стоило металлу коснуться кожи, как пальцы затянуло странным, неестественным теплом — не обжигающим, но настойчивым. Тепло поднималось по ноге, расползалось по груди, и вместе с ним внутри головы возникло навязчивое, дикое желание: немедленно нацепить это на себя. «Ну давай…» — будто бы шепнул кто-то еле слышно, больше ощущением, чем звуком. Пиро поморщился, как от мигрени, но руки уже сами продели голову в цепочку. Амулет мягко лёг на грудь, чуть звякнул о его самодельный картонный нагрудник и замер ровно на уровне сердца. На пару секунд мир сузился до красного, мерцающего ядра знака. Он поймал себя на том, что просто стоит и смотрит в рубин, как в глаз — не в силах отвести взгляд. Тревога, страх, шум далёкого города на секунду ушли куда-то на задний план. «Держись середины… не падай ни в одно крыло…» — странная мысль проскользнула в голове и тут же растворилась, оставив после себя тупой осадок и странное ощущение чьего-то присутствия. Грохот из соседних залов вырвал его из оцепенения. Где-то рядом обрушились металлические пластины, кувыркаясь по камню и звеня, как сорвавшаяся полка в оружейной комнате. Пиро вздрогнул, резко моргнул, будто всплыл из глубины, и инстинктивно спрятал амулет под кофту, прижимая к груди. — Потом разберусь, — буркнул он. — Если доживу. Перевёртыш рванул туда, где исчезли его друзья. Картина, встретившая его в следующем зале, была красноречивее любых слов. На полу валялись куски лат, слетевшие со стойки: металлические наплечники, половинка шлема, пластинчатые "юбки". Всё это было разбросано так, словно кто-то честно попытался примерить сразу три комплекта и проиграл битву с гравитацией. Рядом виновато топтался Микагу, втянув голову в плечи. За его спиной уже стоял Саенс — и, надо признать, выглядел впечатляюще. Единорог успел облачиться в старомодный комплект формы времён «понкистов»: плотный китель с ржавыми, но всё ещё блестящими пуговицами, ремень с поблёкшей бляхой, кобура, плащ-накидка, чуть тёмнее основной ткани. Шлем, правда, он благоразумно не надел — ограничился каской, которая сидела чуть набок. В телекинезе синий держал меч с прямым долом, на вид старый, но ухоженный. Микагу держал в ауре секиру — явно не рассчитанную на хрупкие музейные полы. — Вы как слоны в посудной лавке, — прошипел Пиро, подлетая ближе и отряхивая с себя воображаемую пыль. — Внимание привлекаем, да? Прекрасно. Осталось устроить театральную постановку и позвать всех Кошмаров на премьеру. — Это Микагу размахнулся, — сухо пояснил Саенс, хмуро глядя на зелёного. — Я говорил — не махать. — Ку, Пиро! — не обиделся Микагу и тут же просиял, как лампочка. — А мы тебе аркебуз раздобыли! Ну, этот… арбалетный, музейный гибрид. Хоть с нормальным ходить будешь, а не с этой «палкой на резинках». Он подвинулся и кивнул на оружие, лежавшее на подставке: тяжёлый арбалет с рычажным взводом, к которому был приделан примитивный «ствол» под шарики. — И… эм… зачётная «сегментата» с плащом и шляпой, — добавил он, прищурившись. — Где раздобыл? — Чего? Какая сегментата, какой плащ? Я же в своём… — Пиро автоматически опустил взгляд на себя и удивлённо запнулся. Его самодельная броня изменилась. Не физически — под копытом всё тот же картон, лента и бумага — но вид… По плечам чётко проступили секционные накладки, будто из невидимого металла: каждая пластина легла поверх другой правильной дугой. У горла обозначился высокий, чуть приподнятый воротник. Вдоль боков мелькнули намёки на ременные крепления, а за спиной, в слабом свете, казалось, шевелился край плаща, которого не было. Будто поверх его кустарной поделки кто-то накинул проекцию древних доспехов — сегментаты из его же сна, из того кошмара, где тёмные пони рубились на фоне треснувшего неба. — Ну и дела… — тихо выдохнул он, осторожно тронув «пластину». Под копытом — знакомая шершавость бумажной брони. На глаз — древний металл. — Ладно, потом. Если останемся живыми — тогда и обсудим моду. Микагу сунул ему гибрид — арбалет-аркебуз оказался тяжёлым, увесистым, с рычажным взводом. Ложе гладко отполировано, спусковой крючок чуть скрипнул, когда Пиро проверил ход. Стрелять из него можно было как болтами, так и свинцовыми шариками — в комплекте лежали и те, и другие. — Вот это уже разговор, — хмыкнул перевёртыш, привычно через плечо оценив баланс. Он зарядил свинцовый шар, проверил спуск ещё раз и, не оглядываясь, повёл друзей к служебному коридору. — А вот и вы, — проворчал «Шторм», стоя у приоткрытой металлической двери, ведущей вниз. — Говорил же — «быстро». Он первым ступил на узкую винтовую лестницу, уходящую вглубь. В лицо дохнуло подвалом — влажным, тяжёлым воздухом, в котором смешались плесень, сырость и какой-то старый, выветрившийся запах машинного масла. За ним — трое. Теперь они шли собранные и тихие, без лишних слов. Металл тихо звякал о металл: меч о ножны, пряжки о ремни, аркебуз о кобуру. Где-то высоко над ними, в уже пустом зале, очень долго и одиноко докатывался последний стеклянный звон — тот самый, от разбитой витрины. Спускаясь во тьму, они быстро заметили, что лестница ведёт… слишком долго. Поворот, ещё один, третий — казалось, что они наматывают круги вокруг невидимой оси. Камень под копытами становился всё холоднее, дыхание превращалось в белый пар. Влажность росла — стены покрылись слоем слизи, где-то в углублениях блестели капли воды. Уши закладывало от гулкого эха собственных шагов. По ощущениям прошло не меньше двадцати минут, хотя по высоте они давно должны были оказаться далеко под уровнем фундамента. — Не нравится мне это, — пробурчал Пиро полушёпотом. — Такое ощущение, будто нас кто-то… растягивает. — Это и есть «аномальный спуск», — спокойно отметил «Шторм». — Не смотреть вниз слишком долго. Держимся маршрута. Впереди наконец проступило тёплое сияние. Сквозь щели старой, перекосившейся двери пробивались солнечные лучи — настоящие, живые, с пылинками в воздухе. «Шторм» толкнул створку плечом. Дверь подалась — и четвёрка… буквально вывалилась наружу. Они стояли на бетонной площадке. Перед ними тянулся промышленный район: цеха с выбитыми окнами и целыми, трубы, решётки, склады, заросшие травой рельсы. Над головами — то самое тускло-кровавое солнце, уже поднявшееся выше крыш. Воздух пах ржавчиной, горелой проводкой и чем-то химическим. В сотне шагов впереди высилась высокая бетонная стена, увенчанная рядами колючей проволоки. У стены виднелся блокпост: доты из мешков и листового железа, импровизированные вышки, щели для пулемётов, таблички «СТОЙ» и «ОГНЕВАЯ ЗОНА» кривыми буквами. — Чудеса… — выдохнул Микагу. — Спускались вниз, а вышли наверх. Да ещё и в другом районе! — Аномалично, — усмехнулся Пиро. — Прямо учебник по искажённой геометрии. — Точно, — кивнул зелёный, не без нервного восхищения. «Шторм» прищурился, изучая узел обороны. За мешками маячили силуэты — кто-то в рабочей робе, кто-то в армейском бушлате, кто-то в каске от стройки. На одном из флагштоков трепыхался зелёно-красный флаг с эмблемой шестерёнки и копыта; рядом висела растяжка: «СВОЙ — НЕ СТРЕЛЯЙ В СВОИХ». — Чёрт, — проворчал он. — Местный профсоюз за это время поднял коммуну и отгородился. План менять не люблю, а начальство на связи нет… Он сжал зубы. — Надеюсь, договоримся, — добавил уже тише. — Было бы неплохо, — пробормотал Саенс, доставая республиканский паспорт и так же быстро убирая обратно — в этом месте такая бумажка вполне могла сыграть против него. — Лишь бы на месте не пристрелили. — Идём, — коротко бросил «Шторм» и первым двинулся к посту, подняв копыто в жесте «без оружия». Их окликнули ещё на подходе: — Стоять! Не шевелиться! Представиться! Голос принадлежал земному пони в старой рабочей форме с нашивкой какого-то завода. На груди красовалась пришитая красная звезда, поверх — самодельный значок с тем же знаком искры, солнца и луны, только грубо выведенным краской. В копытах — винтовка, но ствол пока смотрел вверх. — Оперативник Фонда ИАС, позывной «Шторм», — отчеканил единорог. — Веду по юрисдикции Фонда одного единорога и двух перевёртышей в безопасную зону. Маршрут — через «Militar-Rifle». Просим проход. Пограничник слушал молча, глядя на них поверх мушки. Потом вынул рацию, ткнул пару кнопок, выслушал поток треска и голоса, вынырнул из помех и коротко сказал: — Ждите. За вами выйдет сопровождающий. Винтовка чуть опустилась, но расслабляться никто не спешил. «Шторм» перебросил автомат за спину, Пиро отпустил аркебуз-гибрид ниже, прижимая к боку. Микагу спрятал секиру в чехол, как мог, меч Саенса лег аккуратнее на плечо. Массивная стальная дверь в стене скрипнула, отворилась. Навстречу вышел комиссар. Чёрная форма сидела на нём, как влитая — ни складок, ни лишних ниток. На груди — несколько незнакомых знаков отличия; на фуражке — всё та же шестерёнка с искрой. Морда невозмутимая, глаза узкие, прищуренные, как у того, кто уже видел достаточно, чтобы мало чему удивляться. — Значит, товарищ «Шторм», — медленно отмерил он, скользнув взглядом по троице за спиной. — Ведёте двух воинов позднего средневековья и одного легионера античности. Взгляд скользнул по мечу, секире и «сегментате» на Пиро, от этого едва дрогнула бровь. — Что ж, главное — не республиканцы, — продолжил он. — Их снайперы сняли бы ещё на подступах. Вас — за компанию. Комиссар чуть наклонился вперёд: — Слушайте правила. Оружие на местных не направлять. Никаких самовольных «геройств». Идёте за мной и не отстаёте: расстояние больше десяти метров — неприятности. Сойдёте с пути — тоже. Вопросы? — Никак нет, — отозвался «Шторм». Лёгкий кивок. Комиссар хлопнул по створке — стальная дверь отъехала в сторону, и четвёрка просочилась внутрь коммуны. Улицы здесь были живее и… целее. Фасады домов подлатаны, окна кое-где заколочены, где-то — просто завешены тканью. На перекрёстках — лоскутные патрули: рабочие в касках плечом к плечу с бывшими солдатами. Подвозимые песком баррикады, импровизированные укрепления, провода, протянутые от дома к дому. На столбах — листовки: «Порядок — цена жизни», «Работаешь — живёшь», «Фонд — союзник, Республика — враг». Но и другие сцены резали взгляд. У магазина офицер в той же чёрной форме орал на продавца и с привычной отработанной силой метёл его дубинкой — не до крови, но до хрипа. На перекрёстке задержали молодого жеребца — тот что-то горячо доказывал, махал документами. Спор длился секунд десять, потом прозвучал сухой щелчок пистолета, и тело рухнуло на асфальт. Двое подхватили его за ноги и молча утащили в сторону. — Жестокие… — шёпотом сказал Микагу, сжав плечи и стараясь не смотреть по сторонам. Саенс и Пиро только молча кивнули. В этом мире слово «добро» уже давно стало роскошью. В узком проулке кобылка, бросив короткий взгляд через плечо, игриво повела хвостом и растворилась в тёмном тупике, словно приглашая. Шаги её стихли почти сразу. Микагу на долю секунды дёрнулся — то ли любопытство, то ли привычка ответить на улыбку. Пиро негромко ткнул его в бок рукоятью аркебуза, а «Шторм» даже не обернулся: — Не смотри. В лучшем случае останешься без имущества. В худшем… — он оборвал фразу. — Живём — дойдём до безопасного города. Там найдёшь всё, что захочешь, но без лишней крови. — Пх, записываем товарища в гуляки, — не удержался Пиро, вполголоса. Комиссар уже раскрыл рот, явно собираясь ответить нецензурно, но не успел. Из-за угла выкатился запыхавшийся солдат в бронике поверх рабочей робы. На шее болталась рация, сирена где-то вдали уже надрывалась. — Что ещё? — поморщился комиссар, будто у него заболел зуб. — «Кошмары» прорвали северные ворота! — выпалил солдат, едва переводя дыхание. — А с запада лезут республиканцы! Штаб вызывает вас немедленно! Комиссар с силой ударил копытом по стене так, что посыпалась штукатурка. — Чёртовы «светлоликие»… — процедил он. — Откуда взялись, как всегда, не вовремя?! Он резко повернулся к «Шторму». — Вас дальше поведут трубы. Канализация. Не геройствуйте, не лезьте на верх. Вот карта стоков, — он сунул единорогу сложенный лист с линиями и отметками. — Поток слева — к заводу. Поток справа — к очистным: туда лучше не суйтесь. Люк под ногами щёлкнул — двое бойцов уже успели его открыть. — Удачи, «фондовский», — буркнул комиссар. — Нам она тоже пригодится. «Шторм» нырнул первым, исчезнув в прохладном, пахнущем сыростью провале. За ним — Саенс и Микагу. Последним, уже напоследок бросив быстрый взгляд на хаотичную, но живую коммуну, спрыгнул Пиро. Крышка тяжело легла на место, отрезая свет и звуки. Поверх города тем временем раскатывались очереди, взрывы и звериный вой. А под землёй начиналась новая, пахнущая железом, тиной и ржавыми трубами глава их маршрута.

***

Стоки воняли ржавчиной, болотом и чем-то ещё — сладковато-гнилым, от чего хотелось дышать только ртом. Узкий тоннель тянулся вперед, как кишка старого чудовища; по стенам стекали мутные потёки, под копытами чавкала грязь, где-то вдалеке лениво шлёпала одинокая капля. Сверху, сквозь решётки ливнёвок, пробивались жёлтые пятна света — рваные, дрожащие. В них, как в вырезках из чужого фильма, вспыхивали сцены боя там, наверху: белые вспышки гранат, тени, бегущие и падающие, взрывы, снопы искр от трассеров. Иногда на долю секунды проскальзывали «потерянные» — расплывчатые фигуры, качающиеся в нереальном темпе, иногда — серые, угловатые силуэты «кошмаров», перескакивающих через баррикады. Хаос в хаосе, ровно настолько далёкий, чтобы не помочь, и достаточно близкий, чтобы давить на нервы. — Хоть бы удержались… — прошептал Микагу, невольно прижимаясь плечом к Саенсу. — Держатся, — отозвался Пиро глухо, взглянув вверх в очередной световой прямоугольник. — Мужики. Не то что правительственные крысы. Те либо сбежали, либо уже перекрасились. «Шторм» шёл впереди, проверяя каждый поворот: короткий стоп, прислушался, махнул — «чисто». Они миновали пару ответвлений, где вода блестела чернее обычного, и пару раз обошли странные пятна на стенах, от которых исходил глухой, неприятный шум в голове. У нужного люка дорогу перегородил «потерянный». Он просто стоял посреди тоннеля, слегка раскачиваясь. Бледное лицо, кожа серого оттенка, глаза — пустые, как две вымытые раковины. В груди свистел рваный вдох, будто у него вырвали лёгкие и забыли вернуть. На звук шагов фигура дёрнулась, подняла голову и вдруг сорвалась на звериный вой — прямо в лицо «Шторму». — Назад, — коротко бросил оперативник. Он шагнул вперёд и ударил прикладом. Удар был отработанный — по челюсти, с разворотом. «Потерянного» опрокинуло на спину, голова глухо стукнулась о камень. Но тот не вырубился «как положено» — пальцы тут же впились в ближайшее копыто. Саенс дёрнулся — чужие, ледяные руки вцепились в ногу до боли. Единорог вскинул меч. Сухой, почти учебный удар — и голову распластало по мокрому камню, как перезрелый фрукт. Тело дёрнулось пару раз и обмякло, пальцы разжались. — Они всё меньше похожи на «просто жертв», — сквозь зубы сказал Саенс, отряхивая ногу. — Потому и держим дистанцию, — буркнул «Шторм». — Лезем, только когда другого выхода нет. Люк, обозначенный на карте, оказался прямо за трупом. Тяжёлая чугунная крышка нехотя поддалась, впустив в тоннель свежий, хоть и дымный воздух. Люк вывёл к реке. Они выбрались наружу и на секунду застыли: после тесного, вонючего тоннеля даже этот обугленный мир казался почти просторным. Плоская, широкая вода текла под ними, вяло неся мусор и какие-то тёмные сгустки. Над ней тянулись трубы, эстакады, мостики. Одним из таких мостиков и был их путь — узкий, прожавевший, местами с провалами в настиле, через которые было отлично видно серую воду под копытами. По ту сторону реки нависала громада завода: трубы, гул, ржавые каркасы, переломы пролётов. Над воротами выцветшими буквами ещё читалось «MILITAR–RIFLE». — «Militar–Rifle», — почти удовлетворённо отметил «Шторм». — По плану. Быстро. Под замес не попадать. Мост скрипел под их весом так, будто собирался сдаться прямо сейчас. Где-то сбоку сорвался кусок металла, плеснул в воду. Микагу невольно ускорился, Пиро пошёл чуть шире шагом, чтобы не наступать на слишком тёмные пятна ржавчины. Внутри их оглушил шум. Грохот прессов бил по ушам, вой цепей завывал под потолком, свист пара вырывался откуда-то сбоку и из-под пола. Воздух был тяжёлым, горячим, пах маслом, гарью и старой кровью. По цехам двигались сущие мертвецы. Скелеты, обтянутые кожей, с пустыми глазами, в рваных робах толкали тележки, складывали детали, кормили станки сырьём. Движения — механические, одинаковые, как будто кто-то нажал «повторить» сотню лет назад, и петля так и не оборвалась. Над ними прохаживались надзиратели с дубинками и карабинами: кто-то ещё живой, с уставшими лицами, кто-то совсем «пустой», с глазами, в которых мерцало только что-то тусклое и злое. Они иногда для порядка прикладывали дубинкой по спине ближайшего рабочего — и тот, споткнувшись, тут же возвращался к процессу, словно так и надо. На стенах висели плакаты: «Работай усердно вечность», «Отдых — для слабых», «Покорись начальнику — и, возможно, тебя отпустят». — Жуть… — выдохнул Саенс, стараясь не задерживать взгляд на слишком исхудавших мордах. — Тихо, — одними губами сказал «Шторм». — Нам вниз. Чем меньше мы здесь — тем лучше. Они двигались вдоль стены, стараясь сливаться с тенью. Один из «рабочих» оглянулся на них пустым взглядом, но тут же снова уткнулся в тележку — будто чужая воля не разрешила отвлекаться. Один из надзирателей лениво покосился, оценил форму «Шторма», эмблему Фонда — и отвернулся, как от чего-то слишком сложного для сегодняшнего списка проблем. Дверь «Подвальные помещения» оказалась там, где и должна — между двумя огромными котлами, за металлической лестницей. Потёртая табличка, облупленная краска на ручке. За ней начинался другой мир. Низкие коридоры, бетонный потолок, подпорки. В одном «зале» бетонные колонны стояли рядами, а меж ними тесно громоздились ящики — деревянные и металлические, стянутые стальными лентами. От некоторых тянуло металлом и порохом, от других — чем-то мерзко сладким, от третьих — сырым деревом. В конце коридора желтела одинокая лампа под потолком. Под ней чернел шахтный лифт — квадратная кабина с решётчатыми дверями. — Ага, вот он, — «Шторм» кивнул и ткнул кнопку вызова. Панель мигнула, коротко пикнула… и вместо обычного показателя этажа выдала пяти-минутный таймер. Цифры «5:00» загорелись красным, и тут же в подвале завыл резкий гудок — не громкий, но противный, до дрожи. — Что за хрень… — прошипел оперативник. — Автоматика… или сигнализация. На «4:57» из бокового пролёта вытекла тень. Она сначала была просто пятном — густым, плотным. Потом из неё проступила вытянутая морда, щёлкнул один алый глаз, потом второй. Воздух вокруг будто сжался, отняв пол-вдоха; под потолком прокатился глухой рёв, словно кто-то провёл когтями по железным листам. «Кошмарище» рвануло с места. — Ну давай, чудовище! — Пиро вскинул аркебуз, прижав приклад к плечу. Шарик вылетел со свистом и врезался в морду. Тварь дёрнулась, грянула о бетон, но вместо того чтобы упасть, перекатилась в сторону и рывком отшвырнула перевёртыша — лёгкое движение лапой, и Пиро покатился по полу, задевая ящики. «Шторм» уже вдавил гашетку. Очередь трассеров разрезала полумрак, вспарывая туманную кожу Кошмарища. Монстр, не слишком впечатлившись, вырвал из пола тяжёлый деревянный ящик — будто это была подушечка — и швырнул в стрелка. Оперативник успел уйти в сторону; ящик, шумно вращаясь, расколотил стену, забросав пол щепой. Лампа под потолком жалобно мигнула, но выстояла. Саенс зашёл сзади, на секунду поймав силуэт в просвете между колоннами, и вонзил меч прямо в спину. Микагу, подоспев с другой стороны, рубанул секирой по заднему копыту чудовища. Тварь дёрнулась, но вместо того чтобы свалиться, взмахнула лапой. Саенса просто выдёрнуло из точки — его швырнуло в стену так, что камень дрогнул. Клинок вылетел из ауры, звякнул и вонзился в бетон, зацепив его ухо и оставив тонкую кровавую полоску. На панели тем временем тикало: «3:00». Тиммер, казалось, злобно торопил: «Успеете — или нет». — Живи-живи-живи… — простонал «Шторм» между очередями, переводя огонь с головы на лапы. — Сдохни уже, тварь чёртова! Микагу, стиснув зубы, попытался повторить удар — секунда, и он снова оказался рядом с задней ногой Кошмарища. Секира чиркнула по сухожилию… и в этот момент из копыта чудовища выехало встроенное лезвие, как клинок из ножа. Резкий, диагональный удар. Боль полоснула по предплечью зелёного — горячая, жгучая. Его швырнуло в сторону, он ударился о ящик, поехал по полу, оставляя на камне размазанный алый след. — Нет! — рыкнул Пиро. Он, не вставая толком, всадил ещё два шара в морду чудовища, почти в упор, а затем, срываясь с пола, прыгнул ногами вперёд — прямо в череп. Кошмарище качнулось, отвлекаясь от Микагу и разворачиваясь к перевёртышу. Лезвие снова сверкнуло, рубанув по груди — по той самой «сегментате», которая ещё недавно была картоном и изолентой. В тот же миг по броне, от амулета под одеждой и дальше по секционным пластинам, побежал ало-фиолетовый импульс — как разряд молнии. Звук был не громким, но ощутимым; удар энергетической волной отразился прямо в лапу чудовища. Кошмарище взвыло — уже не победно, а от боли. Словно в дерево ударила молния, искривив ветви. Тварь дернулась назад, потеряла равновесие и на миг застыла открытой. «Шторм» поймал эту секунду. Он перевёл прицел чуть выше и хлестнул очередью прямо в треснувший глаз. Пули вошли одна за другой, с мерзким шипением. Рёв оборвался на полуслове; тушу скрутило, как оловянную, и она тяжело рухнула на бок. Жизнь ушла из неё резко, словно кто-то выдернул пробку. На панели сменилось «0:30» на «0:15» и тут же — на «0:00». Лифт наконец прибыл; кабина за дверью глухо лязгнула. — Гадина… — выдохнул «Шторм», уронив ствол. Потом уже нормальным голосом: — Микагу! Он юркнул к зелёному, опустился на колени, быстро осмотрел рану. Разрез был некрасивый, глубокий, но кости целы — больше мяса, чем смерти. — Жить будешь, — выдохнул оперативник, не скрывая облегчения. — Не смертельно. Он облепил рану обеззараживающим, туго перетянул бинтом, проверил пульс. Пиро уже подхватил друга под локоть, аккуратно приподнял. — Ай… — сквозь зубы прошипел Микагу; слёзы выступили сами, от боли, не от слабости. — Надо было латы надеть, а не только рогами махать… — До свадьбы заживёт, — проворчал «Шторм», отбрасывая кровавую салфетку в сторону. — Если, конечно, доживёшь до свадьбы. — Больше так не делай, слышишь? — Пиро дрожал — не от страха, от адреналина, — но голос держал ровным. — У меня сердце сейчас реально из груди выпрыгнет. Саенс, всё ещё морщась, выдернул меч из стены. Капля крови скатилась с уха на щёку; он машинально стёр её плечом и, опираясь на рукоять, поднялся. — Я бы согласился на пытки, на… — он махнул копытом в сторону поверженной твари и всего, что происходило последние сутки. — Только не с таким снова. — Изнасилование жеребцами? — Пиро рефлекторно дёрнул бровями, стараясь вернуть себе привычную ехидцу, и тут же споткнулся о собственную же шутку. — Ладно. Не время. Отложим юмор про жеребцов до более… мирных времён. Лифт, отстучав последние секунды, вздрогнул — двери со скрипом разъехались. Внутри горел тусклый, но ровный свет; стены были окрашены в блеклый зелёный, на котором странно не смотрелись ни кровь, ни грязь. — Поехали, — коротко сказал «Шторм». Саенс вошёл первым. Пиро и сам оперативник поддержали Микагу с двух сторон; кабина закрылась, и сразу же заиграла тихая, абсурдно спокойная мелодия — что-то вроде лифтового джаза, абсолютно не вписывающееся ни в кровь, ни в порох. — Да ладно… — Пиро глухо усмехнулся. — Норм, саундтрек подобрали. Спуск занял около пяти минут. Лифт шёл плавно, только иногда протяжно мычал где-то в глубине, будто ему самому не нравилось, куда его тянут. Таймер над дверями сменился серой полосой, потом — цифрой «0». Двери раскрылись — и их тут же взяли на мушки. Зал, в который они вышли, напоминал гостиничный холл: мраморный пол, колонны, стойка регистрации сбоку. Но вместо администраторов — боевые посты. По периметру стояли фестралы в броне — тёмные, с жёлтыми глазами, в матовых нагрудниках. У двоих по бокам — тяжёлые пулемёты на станках. Стволы были подняты, но повернуть их на гостей было делом секунды. — По одному, — скомандовал фестрал в берете, шагнув вперёд. Голос ровный, без истерики, но такой, что спорить не хотелось. — Оружие не доставать. Плавно. — Да что ж все командовать любят… — пробормотал Пиро, но подчинился, даже не пытаясь хмыкнуть громче. «Шторм» вышел вперед, показывая всем видом, кто здесь «говорящий». Фестрал прищурился, внимательно глянул на шеврон Фонда, на его форму, на троицу за спиной — меч, секира, «сегментата». — Ага, — протянул он. — Один фондовский… и трое рыцарей. В уголке губ мелькнуло что-то, едва похожее на улыбку. — Много таких вытащили из центра? — Связи нет, — честно ответил «Шторм». — Не знаю, кто успел, кто нет. Мне нужно вывести этих троих из столицы. Вы кто? Я рассчитывал встретить коллег. Фестрал расправил крылья, нешироко, но заметно. — Ночной Фронт Возрождения, — сказал он уже с лёгкой гордостью. — Фестралы и пони, что встали за Луну и Звёздного Хранителя. Ставим форпосты, режем тьму, не пускаем республиканцев и монстрятину. Ваши ушли — мы пришли. Он махнул хвостом, подошёл к амбразуре, заглянул наружу, потом снова к гостям: — Вам нужен выход? Сейчас один: метро. Со «Литейшеской» до «Пряничной». Там уже ближе к нашим коридорам. Но… — он кивнул на улицу. — С утра «потерянных» набежало много. Что их всколыхнуло — не знаю. Поможем: дам двух бронированных пулемётчиков. Иначе разорвут по кускам. «Шторм» крепко пожал ему копыто. — Благодарю. Передам Фонду вашу помощь. Как вас звать? — Джастис Найт, — представился фестрал. — Командующий разведкорпусом у Кантерлота. — «Шторм», — кивнул оперативник. — Буду рад отметить вас в сводках. Если сводки ещё будут. Короткий жест — и двое тяжеловооружённых фестралов отцепились от стен и шагнули к выходу. На них были усиленные нагрудники, шлемы с забралами и тяжеленные пулемёты на ремнях. Дверь наверх распахнулась: снаружи коротко прозвенело стекло, тут же его перебила очередь — и сразу после этого наступила та самая пустота, по которой опытный боец узнаёт, что ближайшие десять секунд можно дышать. Вперёд двинулись пулемёты, ходко и уверенно. Следом — хромающий Микагу и рядом с ним Саенс, готовый подхватить, если тот рухнет. Сзади прикрывали «Шторм» и Пиро — один с автоматом, второй с аркебузом и амулетом, едва теплящимся под грудью. К «Литейшеской» они пробивались, как через густую траву. «Потерянные» лезли с боков и сверху: из проломов домов, из переходов, из выбитых дверей. Кто-то тянул руки, кто-то просто падал сверху, пытаясь схватить. Фестральские ленты косили ровно и без жалости — тяжёлые пули рвали тела на части, не давая им дорваться до живых. Пару раз к зелёному всё же тянулись холодные пальцы — получали подачу пулей от фестралов или свинцовый шарик от Пиро. Саенс мечом отбивал тех, кто подходил слишком близко, дышал коротко, ровно — как учили на тренировках, ещё в той жизни, где главное было не забыть купить билеты на выставку. Станция нашлась почти сразу — за углом, будто всё это время терпеливо ждала именно их. Разбитый павильон с треснувшим козырьком, потёкшая плитка пола, вывороченные турникеты. Внизу зияла тёмная дыра эскалатора, откуда тянуло сыростью и старым металлом. Фестралы довели их до самого входа. Оперативник успел коротко выдохнуть: — Спасибо, — и это «спасибо» было не дежурным, а настоящим. Фестралы, не тратя слов, отдали короткий салют — честный, без парадной важности — и развернулись обратно, уже на ходу разворачивая пулемёты. Ещё через пару секунд наверху снова заговорил огонь: короткие очереди, сухие хлопки гранат. Внизу, на рельсах, их ждала самодеятельная техника: дрезина и две вагонетки, сколоченные на скорую лапу из того, что было под копытом. Но двигатель на дрезине урчал уверенно, как старый, но упрямый пони, который не хочет на свалку. «Шторм» без церемоний прыгнул в кабину, проверил рычаги, щёлкнул парой тумблеров. Двигатель ответил довольным, низким гулом. Троица устроилась в первую вагонетку: Микагу — ближе к центру, чтобы меньше трясло, Саенс — рядом, Пиро — у края, чтобы видеть туннель и, если что, первым поднять аркебуз. — Поехали отсюда к чёртовой бабушке! — перекрикнул «Шторм» нарастающий гул. Стальные колёса загрохотали, дрезина дёрнулась и потянула за собой вагонетки. Туннель подхватил и проглотил их, как чёрный рот. Коридор мелькал рёбрами арок — каменных, железных, местами сложенных из кирпича. Редкие аварийные огни прожигали темноту бледными вспышками, похожими на далёкие молнии: вспыхнут — оставят на сетчатке прямоугольники, погаснут, и снова только тьма, в которой слышен свист ветра и глухой гул колёс. Пахло пылью, машинным маслом и какой-то новой, непривычной разновидностью свободы — той, что пока только маячит впереди, но уже чувствуется где-то на уровне инстинктов. Где-то позади город всё ещё говорил голосами сирен и чудищ, ракет и молитв. Впереди же — обещанная «Пряничная», за ней — пригород, а если совсем повезёт, и настоящий рассвет, не окрашенный кроваво-красным фильтром. — Держимся вместе! — крикнул Саенс, так, чтобы его точно услышали поверх шума. — И не смотрим в глаза тому, что не должно жить, — отозвался «Шторм» из кабины. — И не уходим со своего пути, — добавил Пиро, почти автоматически коснувшись копытом груди. Под плащом, под тканью куртки откликнулся амулет: камень там был тёплым, почти горячим, как будто крошечная ладонь упёрлась в сердце. — И улыбаемся, — тихо сказал Микагу, стараясь удержать губы от дрожи. — Хоть иногда. Дрезина прибавила хода. Туннель тонко звенел, словно натянутая струна, и за очередным поворотом уже казалось, что там — далеко-далеко — тлеет едва заметная искорка света, самая важная в этом мире. Поездок «в никуда» бывает два вида: те, где время тянется мучительно, и те, где оно исчезает. Эта была чем-то средним. Микагу стискивал бинт на раненом копыте и, чтобы не стонать на каждом рывке, тихо насвистывал одну и ту же короткую мелодию — простую, почти детскую. Иногда сбивался, путал ноты, начинал сначала. Свист смешивался с гулом, но своим, особым, человеческим звуком держал его на поверхности. Саенс сидел рядом, чуть развернувшись к нему плечом, и, не отводя взгляда от темноты впереди, подстраивал под свист дыхание: вдох — на начало, выдох — на паузу. Это ритм, маленький ритуал «мы живы». Пиро, устроившись на краю вагонетки, внимательно всматривался в тьму. Одна копыта лежала на аркебузе, другая чуть нервно постукивала по деревянному борту. Когда очередной рывок бросал вагонетку в сторону, он каждый раз чувствовал, как амулет под одеждой отвечает мягкой, но отчётливой пульсацией — словно живой. Один раз он отдёрнул копыто от груди, но тепло всё равно осталось, странно успокаивая. — Пять километров до «Пряничной», — крикнул «Шторм», не оборачиваясь. — Если линия ещё цела. — А если нет? — спросил Саенс, не очень надеясь на утешительный ответ. — Будем копать, — отозвался оперативник, и в голосе не было даже намёка на шутку. Туннель в какой-то момент сделал плавный изгиб, и впереди вспыхнуло что-то, похожее на окно. На секунду сердце успело подпрыгнуть — «выход!» — но нет: то был завал. Часть свода обрушилась; бетонные плиты свисали на рельсы, как застывшая волна. Камень раскрошился, рельсы были погнуты дугой, один из них торчал вверх, как железный зуб. Дрезина взвизгнула тормозами: металл застонал, вагонетки подались вперёд, но остановились в десяти метрах от обрыва. Колёса ещё пару секунд жалобно скребли, пока полностью не замолкли. — Дальше — пешком, — сказал «Шторм» уже обычным тоном, качнувшись в кабине. Они по очереди спрыгнули на щебёнку. Пахло пылью, свежим колотым камнем и ещё живой, не осевшей известью. Завал был не старый — сутки, максимум двое. Справа, вдоль стенки, шёл узкий глухой обходной карман, заканчивавшийся ещё одним грубо сваленным завалом. Слева, прямо в бетон, была врезана металлическая дверь техгалереи, заваренная наспех — шов неровный, «как получилось». Металл вокруг слегка покоробило. Воздух дрожал бесформенным гулом — ощущалось, будто где-то совсем близко ходит огромная машина, а эхо пробирается сюда через десяток стен. — Дверь вскрыть бы, — прикинул «Шторм», разглядывая шов. — Но без ключа-табеля… да ещё с этой заваркой… — «Ключ» есть, — нехорошо ухмыльнулся Пиро и легонько стукнул копытом по своему гибридному «чуду», висящему на ремне. — Даже не думай стрелять в дверь, — отрезал оперативник, в голосе мелькнула злость. — Рикошетит — и кого-нибудь из нас же этим «ключом» и запечатаем. — Я могу, — вмешался Саенс. Он шагнул ближе, зажмурился и пустил тонкую нитку телекинеза по шву. Металл отозвался хриплым, неприятным скрипом, но сварной шов держал цепко, будто его специально накладывал кто-то, знающий толк в «противомагических» мелочах. — Значит так, — «Шторм» быстро перешёл на командный тон. — Левым обходом — я и Пиро. Саенс страхует Микагу, ищете люк разгрузочного колодца. У обходников часто дублирующие замки и выходы. Найдём — спустимся в сервисный ход. — Понял, — кивнул Саенс. Они разошлись: «Шторм» с Пиро — к дальнему краю завала, Микагу, прихрамывая, держался ближе к единорогу. Тёмный карман оказался забит мусором и мокрой свалявшейся изоляцией. Пахло мышами, плесенью и чем-то кислым от старых проводов. Под копытами хлюпала вода, где-то шевельнулось, отозвавшись маленьким плеском. У половины завала, почти под самой потолочной балкой, нашлась квадратная металлическая крышка — с петлёй, явно рассчитанной под лом или крюк. — Нашли, — хищно ухмыльнулся «Шторм». Он накинул на петлю ремень, обмотал пару раз, упёрся копытами, натянул всем корпусом. Металл сначала только простонал, но через пару секунд крышка, пахнув ржавчиной и старыми тряпками, со вздохом поддалась. Из-под неё дохнуло знакомой, уже почти родной смесью: канализацией, влажным бетоном и… свежим ветром. Где-то в глубине ходила вентиляция — значит, ход не глухой и, возможно, ведёт к какому-нибудь ещё живому сегменту сети. — Вниз, — коротко сказал он. — Аккуратно. Лестница уходила в темноту, ступени были скользкими от конденсата. Они спускались по очереди: сначала «Шторм», потом Пиро, затем Саенс, страхующий Микагу. Каждый шаг отзывался пустым эхом внизу. Под лестницей оказалась узкая бетонная площадка, от которой уходил низкий сервисный ход, параллельный основному тоннелю. Здесь было тесно, настолько, что идти приходилось боком, втягивая живот и рюкзак. Пару раз в потолке попадались квадратные окна-«глазки»: через них были видны рельсы основного пути и их собственная дрезина, застывшая перед завалом. С этого ракурса она казалась игрушечной, как макет на учебной схеме. — Эй, — шепнул Пиро, который шёл следом за «Штормом». — Там кто-то ходит. Вперёд по основному тоннелю, по ту сторону «глазка», уходила малая фигура. Детская — по росту, по линии плеч, по тому, как чуть подрагивали руки. В затрапезном пальтишке, которое висело мешком. Она шла вдоль рельсов, не оборачиваясь, спокойно и уверенно, как те, кто хорошо знает дорогу и не ждёт подвоха. — Не смотреть, — отрывисто сказал «Шторм». — И не звать. Но фигура словно услышала. Она замедлила шаг и сама обернулась к ним через «глазок». Лица почти не было видно — только глаза. Фантастически чёткие, неправильные, как у фарфоровой куклы: слишком большие, слишком блестящие, без живого мерцания. Взгляд задержался на Микагу, который, сам того не замечая, подался вперёд. — Ма… ма… — выдохнул зелёный, едва слышно, даже не веря собственному шёпоту. — Нет, — прошипел Пиро, вцепившись ему в плечо. — Это не она. Он чувствовал, как под курткой дрогнул амулет, словно внутри него кто-то коротко и жёстко кивнул: «Правильно». Фигура перестала быть чёткой. Края её начали рассыпаться, как пыль в свете фонаря; через секунду на том месте был только плывущий вдалеке свет «аварийки». Они двинулись дальше — молча, чуть быстрее, чем раньше. Спустя ещё какое-то время — по ощущениям, минут двадцать-тридцать — сервисный ход, наконец, расширился и выдал их на заброшенную «полустанцию». Это была маленькая платформа, рассчитанная от силы на полтора вагона. Облупленная плитка, выцветшие схемы линий, наклонённые указатели. По краю платформы местами обрушился бетон, а на стене, крупными, неровными буквами, чёрной краской было выведено: «НЕ СМОТРИ В ТЕМНОТУ — ТЕМНОТА СМОТРИТ В ТЕБЯ». Чуть ниже, аккуратнее, мелким шрифтом: «НФВ». — Здесь были свои, — тихо сказал «Шторм». — Ночной Фронт уже обследовал. Предупреждение… значит, есть за что. — Стоянка на две минуты, — решил он. — Питьё, проверить бинты — и дальше. Они опустились прямо на плитку. Пиро вытащил флягу, Саенс помог Микагу поправить повязку: бинт пропитался, но кровь уже текла медленнее, рана затягивалась. Зелёный морщился, но терпел; по сравнению с тем, что они только что оставили за спиной, это было почти пустяком. Пока они деловито жевали сухие пайки и запивали водой, вдалеке, в темноте тоннеля, что-то зашуршало. Сначала это было похоже на мышиную возню, потом — на шорох длинной ткани по кафелю, как будто кто-то тащил по полу плащ. Ветер вдруг потянул навстречу, и на платформу, мерцая прозрачным, выкатился поезд. Или то, что отчаянно пыталось казаться поездом. Вагон за вагоном, пустые, грязные, со смазанными дверями, они тянулись мимо так тихо, что звук казался ненастоящим. Сквозь мутные стёкла ничего живого не проглядывало — только тени сидений и собственное отражение. Из динамиков, чудом ещё работающих, доносилась искажённая запись: — Осторожно… двери закрываются… следующая станция… — конец фразы утонул в писке и хрипе, словно кто-то отмотал плёнку назад. — Назад, — одними губами сказал «Шторм». Все четверо инстинктивно прижались к стене, опуская головы, стараясь не встречаться взглядом ни с одним окном. Поезд тянулся ещё пару мгновений, потом — как будто выдернули картинку из фильма — исчез в темноте, не оставив ни пыли, ни сквозняка. — Ага… — Пиро медленно выдохнул, пытаясь превращать страх в сарказм. — На хрена, спрашивается, лифт и расписание, когда у вас в метро такие ультра-сервизы ходят… — Идём, — отрезал оперативник. — Ещё километр. Лучше потратить его на ноги, чем на такие «поездки». Они поднялись, подтянули ремни, проверили оружие — и снова шагнули в темноту. На этот раз темнота, казалось, вздохнула им в спины чуть тише, чем прежде, и где-то очень далеко впереди появилась новая, пока ещё крошечная, но упрямо не гаснущая точка света.

***

«Пряничная» встретила их запахом сырости, пыли и долгого, вязкого застоя. Казалось, воздух тут годами никуда не двигался и только сейчас нехотя шевельнулся от шума дрезины. Сверху, через бетон и металлические перекрытия, доносились далёкие, приглушённые звуки — то ли работающих где-то машин, то ли ветра, гуляющего по вентиляционным шахтам. Сам павильон станции был плотно закрыт изнутри тяжёлыми бронещитами — словно кто-то решил, что наружный мир лучше держать на расстоянии. Но у бокового служебного выхода решением было совсем другое: дверь оставили открытой, чуть приоткрыв, будто создавая ощущение, что их здесь действительно ждут. В туннеле на путях, как и обещал «Шторм», стояла дрезина с вагонетками — не та, что была на предыдущей станции, но такая же упрямая на вид, с вмятинами и новыми заплатами, как прокатившийся через половину ада железный таракан. — Добрались, — позволил себе «Шторм» короткую, почти незаметную нотку удовлетворения. — Дальше поверхность и маленький марш-бросок. Там — сборный пункт. Лестница вверх шла круто, ступени были сбитыми, с трещинами и засохшей грязью по краям. Поднимаясь, каждый шорох своего копыта они слышали почти как удар. Выходная дверь упиралась в тяжёлую металлическую решётку. За ней — тупик, заваленный мешками с песком, обломками витрин, искорёженной арматурой. «Шторм» постучал по решётке особым ритмом: короткий, длинный, два коротких. Металл глухо отозвался, за завалом наступила короткая, тяжёлая пауза. Затем изнутри по железу прозвучал тот же ритм — ответ. В тени мешков шевельнулись силуэты. — Пароль? — спросили сухо, без лишних эмоций. — «Искра держит небо», — отчётливо ответил оперативник. Решётка скрипнула, открываясь ровно на ширину туловища. В проёме показались двое в серой полевой форме с нашивкой Фонда ИАС. Оба — усталые, пыльные, с красными от недосыпа глазами. Но в каждом движении чувствовалась привычка к приказу и выживанию. — Вы опоздали на сутки, — сказал один, старший — это сразу читалось по голосу и по тому, как он стоял. — Мы уже думали, что вы не вернётесь. — Город теперь «живой», — коротко ответил «Шторм», пожимая ему копыто. — Этот состав — мои. Выведу их на сборный. — Уходим до полудня, — кивнул старший. — Пока туман не вернулся и не решил, что это его смена. Они протиснулись через решётку и оказались в небольшом, тесном дворе за павильоном. Тут будто проходила невидимая граница: по одну сторону был Кантерлот, с его хрипами, войной и кислотной тьмой; по другую — место, где мир ещё пытался вспоминать, каким он был раньше. Воздух всё ещё пах гарью и металлом, но в этот запах уже примешивалось что-то живое — лёгкая травяная нотка, влажная земля после пожара. На деревянном столбе висела стрелка с трафаретной надписью: «Пункт „Улей“ — 2,3 км». Поле за проволочным забором было поджарено огнём — чёрные проплешины, обугленные кусты. Но на самом краю, там, где пламя лишь лизало землю, уже пробивалась свежая зелень — тонкие, упрямые ростки. Солнце по-прежнему висело над горизонтом красным, как запёкшаяся кровь, но его багрянец больше не казался таким яростным, как в центре города — скорее усталым. — Перевязка и дальше, — сказал старший фондовец. — По дороге — не отставать, на лишние звуки не реагировать, ночью — ни шага из укрытия, даже если покажется, что зовут по имени. Он окинул взглядом троицу, задерживая внимание на каждом: на Саенсе с мечом и синяком на ухе, на Микагу с перевязанным копытом, на Пиро в странной «сегментате», которая не очень хотела подчиняться законам логики. На вороте куртки перевёртыша, там, где под тканью отливал тёплым отблеском скрытый амулет, его взгляд задержался на долю секунды дольше, чем следовало. В глазах мелькнуло узнавание, но он ничего не сказал — только чуть сузил зрачки, будто откладывая выводы «на потом». — Двигаться, — напомнил он, и колонна тронулась. Шли быстрым шагом, почти рысью — так, чтобы тело успевало прогреваться, но не выдыхаться за первые же километры. Сначала вдоль забора, прячась в его тени, затем через обгоревшую рощицу, где уцелевшие стволы торчали голыми, как обугленные пальцы. Под копытами хрустели ветки, стекло и кое-где… кости. Просёлочная дорога была усыпана осколками зелёного стекла — когда-то здесь стояли фонари, витрины, бутылки. Теперь это был просто блестящий мусор, который солнце неохотно подсвечивало багряными бликами. Справа, за полем, маячил сломанный щит с облезшей надписью «Добро пожаловать в…» — остальная часть названия давно облупилась, оставив только пятна старой краски. Слева, на склоне холма, торчала перевёрнутая карусель: лошади вверх ногами, облупленная краска, искривлённые шесты. При ветре она чуть скрипела, раскачиваясь, словно кто-то всё ещё пытался запустить её для детей, которых больше нет. Вдалеке, у силуэта водонапорной башни, два тёмных силуэта тащили третьего — или им показалось. Тени могли быть ветками, могло быть — кем-то живым. — Не смотреть, — напомнил «Шторм» уже почти привычным, спокойным тоном. — Не смотрю, — отозвался Пиро, хотя краем глаза всё равно следил не за башней, а за небом. Там иногда, раз за разом, словно вспыхивала тонкая красная ниточка — как если бы кто-то швом грубой, алой иглой стягивал облака. Каждый раз, когда ниточка вспыхивала и медленно гасла, амулет под курткой отзывался глухим, но отчётливым ударом — как тихий колокол где-то внутри груди. У крупного валуна на обочине старший фондовец поднял копыто — «привал». Они сгрудились в его тени, которая хоть чуть-чуть отрезала их от красного света. Микагу дышал неглубоко, но ровно — боль в копыте утихла до терпимого фона. Саенс сел рядом, вытянул передние копыта, пару раз разомнул шею — и, будто невзначай, коснулся взглядом и потом копытом того самого места, где под тканью куртки отливал тёплым рубином круг с септаграммой. — Он тебя греет, да? — спросил он негромко, так, чтобы это осталось между ними. Пиро сперва молча мотнул головой — «да» и «нет» одновременно. Потёр шею, вздохнул сквозь зубы: — Пугает больше, если честно. Но… — он глухо выматерился, без особой злости. — Но без него было бы хуже. Ты же видел, когда эта махина лезвием по мне чиркнула. Там что-то отразило удар. И это точно был не я. Я настолько ловкий не бываю. — Разберёмся позже, — вмешался «Шторм». Он не сводил взгляда с линии горизонта, где медленно шевелился красный туман. — Главное — сейчас он работает на нас. Пока работает — считаем, что он в нашей команде. Старший Фонда тоже посмотрел вверх. Красный оттенок неба, тонкие всполохи на краю облаков, едва заметные шевеления вдалеке — он, казалось, видел там больше, чем остальные, но вслух этого не выдавал. — Пять минут — и дальше, — сказал он, словно ставя невидимую печать на их короткий отдых. — «Улей» на опушке. Там — перекус, вода, связь. Потом будем решать: кто поедет дальше — того повезут колонной. Куда? — зависит от приказов и вашей удачи. — А ты? — спросил Саенс, поднимая голову. — А я — обратно, — ответил старший просто, без пафоса. — Пока в городе есть кого вытаскивать — будем вытаскивать. Таков наш гребаный контракт с реальностью. Микагу поднял взгляд, его глаза чуть блеснули. — Скажите… — он запнулся, подбирая слова. — В городе… остались ещё те, кто… ну… не монстры? Просто… живые? Старший посмотрел на него внимательно и кивнул, без тени сомнения: — Остались. И не только пони. Остались упрямые, добрые, злые, трусливые, храбрые, любые. Так всегда. Мир не умеет вымирать ровно и аккуратно — он цепляется за себя до последнего. Он поднялся, подошёл к обочине, сорвал сухой стручок какой-то жгучей травы. Раздавил его пальцами на ладони, вдохнул резкий запах горечи — словно проверял, на месте ли ещё этот мир, раз всё ещё умеет пахнуть. — Пошли, — сказал он наконец. И они снова двинулись вперёд — к «Улью», к временной безопасности и к новым вопросам, на которые пока ещё не было ответов.

***

Пункт «Улей» сначала и правда выглядел так, будто от него давно махнули копытом: корявый ангар с проржавевшим навесом, помятые ворота, вокруг — забор из сетки-рабицы, местами усиленный досками и кусками железа. Но стоило подойти ближе, как становилось ясно: это не развалина, а улей в самом прямом смысле — маленький, но живой. У ворот — двое вооружённых фондовцев, усталые, с потёкшей краской на шлемах, но глаза — ясные, цепкие. За их спинами кипела та тихая суета, которую называют «жизнь продолжается»: кто-то катил бочку с водой, кто-то разгружал ящики с сухпайком, кто-то ругался вполголоса из-за рации. Внутри под навесом оказалось гораздо просторнее, чем казалось снаружи. По одну сторону стояли бочки с водой и пластиковые канистры; рядом — пара длинных столов, заваленных медикаментами, бинтами, пузырьками, склянками. Над столом болталась фанерная табличка «МЕДПУНКТ», на скорое копыто выведенная чьим-то неровным почерком. Чуть дальше громоздились аккуратно сложенные коробки с сухими пайками и надписью «Сбор гражданских». В углу, отгороженный полосой старого ковролина, был детский уголок: пара низких табуретов, коробка карандашей, стопка мятых раскрасок. На стене рядом висело несколько детских рисунков — солнце, домик, пони с крыльями и странной, неумело пририсованной короной. На голой бетонной стене мелом был выведен и разлинован большой график караулов: фамилии, позывные, отметки, кто где стоит и до какого часа. Рядом — карта окрестностей, вся исписанная стрелками, кружками и пометками «опасно», «Фонд», «ночные». В дальнем углу, на железном стеллаже, стояла коротковолновая станция. Зелёный индикатор на ней дрожал, как стрекоза, пытающаяся усидеть на тонком стебле — то вспыхнет ярче, то почти гаснет, но упрямо не сдаётся. — Вы трое — сюда, — раздался решительный голос. К ним подошла кобылка-медик: худенькая, ловкая, с собранной в пучок гривой. На белом халате — пятна йода и зелёнки, под глазами — круги, но во взгляде ни грамма растерянности. — Рана, ухо, ушибы, — перечислила она, пробегаясь по ним глазами. — Быстро, пока не наворотили сами себе. Саенса усадили первым. Она уверенно промыла и обработала порез на ухе, наложила аккуратную повязку, что-то тихо буркнув про «счастливчик, по касательной». Затем взялась за Микагу: аккуратно сняла старый бинт, оценила рану, хмыкнула. — Живучий, — вынесла вердикт, обливая всё антисептиком. — Шрам останется, но для понокультурного образа это даже плюс. Затянула свежую повязку, проверила фиксацию, кивнула. Потом ткнула копытом в грудь Пиро, прижимая стетоскоп. — Сердце… — она нахмурилась, — как молот. Бум-бум-бум. Нервный. — Да я вообще ходячий праздник, — попытался отшутиться перевёртыш. — Праздник после похмелья, — скептически отозвалась она. — Это лечится. Водой, горячей едой и двумя часами сна. Но спать — только по команде, ясно? Если рухнешь где-нибудь по дороге — никому легче не станет. Пиро качнул головой, не споря. Сквозь открытый проём ангара был виден пригород — другой, непривычно тихий. Заросший кустарником пустырь, погнутые качели, шевелящиеся от ветра. Чуть поодаль, на кочке, словно насмешка богинь, застрял целый и почти не тронутый белый фургончик мороженщика с выцветшей картинкой на борту. Казалось, вот-вот заиграет знакомая мелодия — и прибегут жеребята, толкаясь и смеясь. Где-то сбоку действительно раздался короткий заливистый смех — тонкий, пронзительный. Микагу вздрогнул, но прислушавшись, понял: это кричали птицы, ссорясь за что-то в зарослях. Птицы — значит, мир ещё не до конца превратился в кладбище. «Шторм» тем временем отступил к радиостанции. Поставил автомат рядом, снял гарнитуру, подстроил частоту и заговорил — тихо, с той собранной сухостью, с которой докладывают не первый год: позывные, координаты, короткие описания состояния маршрутов. В его речи мелькали чужие имена, обрывки: «…двое фестралов — честь им, держали до последнего…», «…коммуну пока держат, но жмёт со всех сторон…», «…канал «Пряничной» подтверждён, линия частично обрушена, но проход есть…». Пару раз он повторил: «Гражданских трое, состояние среднее, но в строю», потом упомянул «Энерджи Скеймса, исчез в аномалии с участием «кошмаров»» и ненадолго запнулся. На том конце что-то ответили; «Шторм» только сухо кивнул в пустоту: — Понял. Передам. Наконец он выключил рацию, снял с себя разгрузку, опустился прямо на холодный бетон у стены и, запрокинув голову, прикрыл глаза. Впервые за весь путь он позволил себе ничего не делать, не смотреть, не думать хотя бы три минуты — просто дышать. Пиро, выхватив из раздачи флягу и маленький пакет с пайком, устроился на ящике рядом с Микагу. Саенс сел с другой стороны, облокотившись на стену. Некоторое время они молча жевали — еда была сухой, пресной, но сейчас казалась почти деликатесом. — Эй… — негромко позвал Пиро, глядя не на друзей, а куда-то поверх их голов, в деревянные балки. — Когда выберемся… Он на секунду осёкся, сам отметив, как легко это «когда» сорвалось с языка вместо «если». И всё-таки не стал исправляться. — Когда выберемся, — повторил он уже твёрже, — куплю тебе нормальные латы. Прям настоящие, с застёжками, без картонных «апгрейдов». Чтоб ни одна тварь тебя ножом не ковырнула. Честно. — А я, — подхватил Саенс, глядя на бинт на копыте зелёного, — научу тебя лечить так, чтобы ты вообще забывал про ножи. И про секиры тоже. Чтоб бегал за нами с аптечкой, а не с топором. Микагу хмыкнул, морщась скорее от смеха, чем от боли. — А я… — он задумался, всерьёз, — я перестану чихать не вовремя. Вот. Буду чихать строго по расписанию. Они одновременно усмехнулись — тихо, без лишнего звука, но этого хватило. На пару секунд мир перестал быть набором кошмаров и инструкций по выживанию и снова стал тем самым миром, где идиотские шутки друзей — это нормально, а не роскошь. Где-то далеко, за тёмной полосой дальней лесополосы, коротко вспыхнуло — аккуратная, почти ровная вспышка, как если бы кто-то осторожно коснулся неба спичкой и тут же погасил её. Амулет под курткой у Пиро ответил на это мягким, послушным теплом — не жгучим, а уверенным, как крепкое рукопожатие. Перевёртыш чуть наклонился ближе к друзьям, чтобы слышали только они: — Держимся вместе, — повторил он уже почти шёпотом. — Теперь — по-настоящему. Не как лозунг на экране, а как правило. Дальше всё понеслось не вспышками ужасов, а наоборот — пачками коротких, светлых, совершенно земных дел. Кто-то из фондовцев показал, где наливать воду и сколько можно «на рыла». У длинного стола аккуратно раздавали паёк — поровну, без «своих» и «чужих». В другом углу кто-то записывал имена и примерные адреса — «чтобы знать, из какого ада кого вытаскивали». На стену прикрепили лист бумаги, где маркером написали планы на вечер: «осмотр периметра», «разведгруппа на север», «эвакуация очередной партии в 14:00», «ночное дежурство — по графику». В этих строках было столько упрямого порядка, что от них становилось чуть легче дышать. К обеду к воротам подкатил грузовичок с тентом. Мотор кашлял, но был жив; на бортах — эмблема Фонда, чуть обгоревшая, но узнаваемая. У старшего на столе появилась карта, на которой толстым карандашом отчертили новый маршрут по сельским дорогам — мимо крупных трасс, мимо мест, где любят дежурить «кошмары» и республиканские патрули. «Шторм» поднялся, перекинул через плечо разгрузку, снова стал привычно угловатым и собранным, как будто тех трёх минут на бетоне не было. — Твоя группа — в первую машину, — сказал старший, сверяясь с пометками. — Тридцать минут на подготовку — и выходим. До «Сотских полей» дотянем, там уже командование решит, кто куда дальше. — Принято, — кивнул «Шторм». Он уже собирался отвернуться, но всё-таки помедлил, словно вспоминая, что-то важное, и добавил: — Об Энерджи Скеймсе… сообщу отдельно. По линии. Взгляд старшего стал ещё тяжелее и чуть мягче одновременно. Он опёрся копытом о стол, устало выдохнул. — Сообщи, — тихо сказал он. — И про то, что не всегда успеваем. Пусть наверху тоже помнят, что не все «оливки» с ветки до собирали. Снаружи, у самых ворот, ветер играл оторванным углом рекламного баннера, болтающегося на одном гвозде. На нём всё ещё читались крупные, добродушные буквы: «Счастье начинается с ут…». Остальное оторвалось, съедено огнём и временем. Но «с ут…» теперь выглядело по-новому — почти как «с утра». А утро, как ни странно, уже было: хоть и буро-красное, хоть и хриплое, но настоящее. И это утро, пахнущее гарью, водой из бочек, йодом, старой бумагой и тонкой зеленью за забором, всё равно несло в себе то, что можно было смело назвать надеждой. Пускай упрямой, покусанной, измученной — но всё ещё живой.