Веревка

      Веревка толстая, крепкая, с гладкими волокнами — прямо как любит Порко.       — Ты можешь делать со мной все что захочешь.       Райнер кивает ему в спину, опутывая запястья восьмеркой, слишком резко стянув до слабого суставного хруста. Это все еще голос Порко, но уже прошитый возбуждением; негромкий, густой — будто говорить становится уже тяжело.       — Одно твое «нет» — и мы прекратим.       Кислое дежурное напоминание, про которое Райнер никогда не забывает, но каждый раз кажется, что забывает Порко, и все равно даже после тридцатого — сорокового? пятидесятого? — повторения ничего не изменится, но можно хотя бы повязать глаза собственной совести.       Лопатки вздрагивают в усмешке.       — Рядом с тобой забываю это слово.       Не пустой флирт, а чистая правда.       Выпученный, туго обтянутый кожей хребет похож на длиннющий стручок, и, если неосторожно коснуться зубами — кожа порвется и горошины-позвонки рассыпятся по всему полу, и Порко тоже рассыпется; Райнер не спрашивал, с чем связана его такая внезапная худоба, потому что «не знаю» и «чего ты мозги ебешь?», но мельком косился в соседнюю тарелку и сам приносил на двоих добавку. Порко ел хорошо, но все равно стремительно терял вес, и теперь Райнер пытается взглядом насчитать в нем хотя бы сто сорок фунтов, рассмотреть мышцы сквозь побледневшую, полосатую венами кожу — он где-то слышал, что есть болезни, с которыми не сможет справиться даже организм шифтеров, и может быть, — может быть — Порко болен и ему нужна помощь, может быть, стоит настоять на визите к врачу, может быть…       Райнер завязывает накрепко узел, оглядывает — удостовериться, что пальцы до него не достанут. Порко дергает руками со всей силой, которая у него есть, широко махнув локтями, и, когда веревка даже не трещит, — вздрагивает всем телом в непонятной, животной эмоции, которую до сих пор не удается прочитать.       Полностью обнаженный, беззащитный и уязвимый Порко.       Вопреки правилам, никогда не озвученным вслух, Райнер дотрагивается губами спины, вздыбленного седьмого позвонка — самой острой, остистой горошины — так невесомо и бережно, будто действительно в страхе превратить тело в труху; Порко тут же отшатывается, шарахается от этой совсем неуместной сейчас нежности. Круто разворачивается.       Глаза у него горят вызовом и предвкушением.       Ах да, точно.       Райнер сначала резко выдыхает — как давится осточертевшим — и только долгую секунду спустя подбирается. Выпрямляется, расправив плечи, приподняв подбородок — сомнительный повод, конечно, вспомнить про осанку — и Порко напротив вздрагивает. Наверное, просто опять дернул связанными руками.       Глубокий вдох.       — На колени.       Это все еще голос Райнера, но уже окованный железом настолько, насколько хватило металла в груди. Ровный, холодный — говорить становится уже тяжело. Особенно такое.       Глаза Порко вспыхивают.       Снова — как и в прошлые разы — кажется, что сейчас он просто рассмеется Райнеру в лицо. Может быть, даже плюнет. А затем вцепится зубами в горло с присущей Челюсти молниеносностью — Райнер и понять ничего не успеет; повезет, если хоть вовремя начнет регенерировать, чтобы не истечь кровью.       Это же Порко. Ловкий даже без рук, быстрый и очень злой, когда ему указывают, что делать. По-детски своенравный, заносчивый, все еще изредка цепляющий шутками Райнера, достающий своими тупыми заскоками. Конечно, он запросто может перегрызть сонную артерию всего за эти два слова. Это же Порко.       Но он не бросается на Райнера.       Происходит что-то намного страшнее, и в так и оставшемся целом горле застревает маленькой косточкой похожее на вопль, когда снова — как и в прошлые разы — приходится видеть это.       У Порко меняется не выражение лица, а само лицо; оставаясь таким же привычным в деталях, но общим видом искажаясь в неправильно-странное, нечеловеческое. Новое звериное смягчает его черты, разглаживает первые морщины, расслабляет вечно напряженные мимические мышцы и глупо приоткрывает рот. Ужасающая метаморфоза, от которой невозможно отвести взгляд.       Момент, когда Порко перестает быть собой. Или начинает.       Он опускается — падает — на колени, будто кто-то подкрался сзади и перерезал под ними сухожилия. Прямо на грязный холодный пол, ударяясь о доски коленными чашечками, на которых едва ли осталось мясо — звук громко раскатывается у Райнера в голове и там же остается. Надолго.       Порко смотрит на него, задрав голову. Повторяет:       — Ты можешь делать со мной все что захочешь.       Это уже не его голос. Пугающий отклик потустороннего, чему Порко принес себя в жертву.       В первый раз он сказал по-другому: «Ты можешь меня ударить». Тогда Райнер связал ему руки не натуго, просто для факта, как это бывает в постельных ролевых играх. Ну чтобы «о да, трахни меня, я твоя шлюха» было с особой остринкой.       Конечно, он ничего поначалу не понял. Поэтому тупо спросил:       — Зачем мне тебя бить?       Порко, тогда еще сильный и крепкий, сбросил веревку с запястий одним рывком. Недовольно скривился.       — Ты сейчас в идиота играешь или в хорошего мальчика? Забыл уже, как я над тобой в детстве издевался?       — Не знаю. Ну, припоминаю что-то. Это же давно было.       — А ты хорошенько вспомни, — сказал Порко вкрадчиво, вдруг изменившимся голосом. — Как я тебя в пруду топил, помнишь? Запихивал в рот подгнившую тину. А как насыпал в твою кашу осколки стекла? Это ты помнишь? Или хотя бы то, что я бил тебя почти каждый день — руками, ногами, камнями? Ты забыл?       Райнер не забыл. Он помнил каждый синяк, резаную, колотую, даже сквозную рану и сломанную кость. Свою беспомощность, несмотря на попытки защищаться, жестокость Порко и ненависть к нему — Райнер все помнил. Но не хотел лишний раз доставать из памяти.       Запахло неладным.       — Зачем ты мне все это говоришь?       Порко помолчал, вертя в пальцах веревку, будто сам обдумывал этот вопрос. И наконец ответил:       — Ты можешь мне отомстить.       Райнер все еще не понимал, но мозаика в голове уже складывалась во что-то нехорошее и пугающее. Он рассмеялся нервно, как обычно делал в таких ситуациях.       — Чего, отомстить?       Их отношения были такими же, как и почти всё, что происходило вокруг — внезапными, необъяснимыми и очень отчаянными. Просто однажды Райнер с Порко переспали, потом еще раз — на трезвую голову; потом еще и еще, а потом они уже просыпались вместе, целовались украдкой при свете дня и что-то вроде как заботились друг о друге. Райнер исправно по вечерам приносил Порко его любимые эклеры, а Порко помогал Райнеру разгребать нудные бумаги, заодно пачкая их заварным кремом.       Они не говорили на эту тему и толком не разбирались, откуда у чего растут ноги, зачем и в какую сторону; просто цеплялись друг за друга, как за нечто связующее с настоящей жизнью, где чувства рождались не только вокруг воронки войны и долга, а вокруг человека. Влюбленность, страсть, нежность, обида и ревность — такое вопиюще и оглушительно человеческое, которым невозможно было напиться.       С определенного ракурса они даже были похожи на вполне обычную, здоровую пару. До того момента, пока Порко однажды не принес веревку.        — Кончай уже идиотничать, Райнер, — процедил он, прищурившись. — Я знаю, что ты не такой добряк, каким пытаешься казаться. Тебе личина Марселя уже не по размеру.       В жилах защекотало холодом — и это была не злость. Райнер молчал.       — У тебя ведь крыша течет конкретно. У такого как ты не может не течь. Ты же такой несчастный, настрадался и здесь, и на острове, — не саркастически, а серьезно и даже участливо продолжил Порко. — Все над тобой издевались и не считали за человека. Признайся, мать тебя тоже била? Хотя нет, не отвечай, я догадываюсь. Слышал, на Парадизе Леонхарт меня подменила и превратила твое лицо в мясное месиво. Даже, вроде как, не один раз.       Райнер молчал.       — Но никто не смешивал тебя с грязью так жестоко как я, а? Помнишь, я вырвал тебе среди ночи клок волос? Но это пустяки, потому что вообще-то я собирался снять с тебя скальп. Нож оказался тупой, и ты проснулся раньше. Не повезло. Зато повезло в другой раз — ну в тот, когда я столкнул тебя полуголого в заросли крапивы. Помнишь же? Ты тогда чуть не умер от аллергии.       — К чему все это? — не выдержал Райнер. — Что ты хочешь?       Упоение, с которым Порко вспоминал собственные издевательства, ужасало не меньше повиданных на войнах кошмаров.       — Ты можешь мне отомстить, — повторил он упрямо. — Если хорошенько свяжешь мне руки, я не смогу сопротивляться. Ты сильнее меня. И ты можешь делать со мной все что захочешь. Даже ударить.       — Нет. Нет, я не хочу тебя бить.       — Врешь, — зашипел Порко. — Со мной можешь не прикидываться хорошим и добрым мальчиком. Или ты уже так заврался, что сам веришь в свое благородное всепрощающее сердце? В глубине души ты меня ненавидишь. А может, не в такой уж и глубине.       Он захлебнулся словами и затем заговорил совсем жутко:       — Никто не узнает. Никто не узнает о том, что здесь произойдет. Можешь бить меня, ранить, порвать на сухую — я ни звука не издам. Я буду молчать. А если у меня не получится — можешь сломать мне гортань с трахеей, и я не буду регенерировать, пока не начну терять сознание от нехватки воздуха. Можешь отыграться на мне за все, что я тебе сделал. Я не остановлю тебя, даже если ты решишь облить меня кипятком.       Райнер почувствовал за спиной стену. Он пятился.       — Хватит. Прекрати. Я не буду ничего такого делать. Я не хочу причинять тебе боль. Я не злюсь на тебя, ты был ребенком. Я уже все забыл. Я…       Порко подошел к нему вплотную и протянул веревку.       — Тогда свяжи меня как следует. Так, чтобы я не смог себя укусить. И мы проверим, кто из нас прав. Если ты действительно такая добрая душа, то ничего плохого не случится, правда ведь? Просто немного поиграем.       Казалось, что веревка оказалась в руках Райнера сама по себе: перескочила, как живая. Но это он взял ее. Сам. Почти не помедлив. На автомате или повинуясь какому-то чувству.       — Одно твое «нет» — и мы прекратим.       Порко только усмехнулся.       Так все и началось.       — Райнер, — тихо зовет Порко, не отводя помутненных глаз, — я сделаю все что ты скажешь.       Где-то на юге водятся лягушки, которых называют стеклянными, потому что у них видны все органы сквозь прозрачную кожу. У Порко теперь тоже почти прозрачная кожа, на которой расползаются болезненно-лиловые сетки сосудов; и Райнер смотрит не на его все еще округлые бедра и полувставший член, а на подрагивающую в такт биения сердца грудь. Внутренности, слава богу, еще не разглядеть, и опухоль, если она в них есть — тоже; но, быть может, она в мозге, а еще, быть может, она на самом деле невидимая и неощутимая.       Райнер делает смазанный жест ладонью, сам не до конца понимая, что в него вкладывает. Зато понимает Порко: шустро приподнимается, жадно целует член сквозь ткань трусов, — единственная вещь, которую Райнер с себя не снял — хватается зубами за резинку и стягивает вниз. Быстро, но осторожно, цепляясь с разных сторон, а в его взгляде горит фанатичный трепет — больная нежность вперемешку со страхом.       В Порко, его глазах, нет чего-то откровенно безумного, но за этим игривым сверканием взгляд тяжелит ужасное — безоговорочное смирение и та обреченность, с которой смотрит на мясника скотина на бойне, хоть и не ведая, в какой момент занесется нож.       Райнер знает, что Порко и правда позволит ему переломать себе все ребра. И что в любой момент игра может перестать быть игрой.       Член все равно стоит крепко, и Порко припадает к нему губами, лижет линии жил, ерзая коленями на скрипучих, пупырчатых шляпками гвоздей досках.       Наверное, ему больно. Наверное, сотрет кожу в кровь. Наверное, вгонит занозы.       У него почти сухой, шершавый язык, царапающий головку.       — Я буду тебе подчиняться, — шепчет Порко в примятые заросли волосков. — Ты правда лучше меня во всем. Можешь меня наказать. Скажи, что я полное ничтожество. Как тогда, в детстве.       Это ведь все еще игра?       Райнер заносит руку — и он зажмуривается. Не дернувшись и не убрав голову, но резко и диковато, испуганно подавившись вдруг воздухом.       Он ждет, что Райнер его ударит.       Но пальцы зарываются в уже растрепанные волосы, густые и даже не выпадающие, несмотря на изможденное состояние тела. Порко выдыхает шумно; Райнеру снова не понять, что это — облегчение или разочарование, и он толкается в черствый рот, сразу в самое горло, ведомый внезапным импульсом. Сжимая скользкие, жирные от воска пряди и не давая Порко отодвинуться.       Не кашель, а мелкая, судорожная дрожь в челюсти — и вот перед глазами заплясало, замерцало, задвигалась голова в резвом ритме. Хорошо, горячо; член обволакивает вязкая слюна, а у Порко в этот момент до одури красивое лицо — с влагой в уголках глаз, капелькой пота на контуре левой глазницы, раздутыми ноздрями в натужном старании. Он втягивает щеки — и четкие скулы становятся остриями лезвий, и во рту так похабно хлюпает, а Райнер не может оторвать взгляд — настолько это первобытно красиво, и сам Порко настолько красивый на коленях с большим твердым членом во рту, что хочется вспомнить перед смертью именно эту картину вместо тысячи других воспоминаний.       Если не обращать внимания на связанные за спиной руки — кажется, что это обычный секс двух влюбленных. Примерно тот, который был у них последний раз очень давно.       Поначалу это было будоражаще, по-новому приятно — делать Порко послушным и безоружным; брать его, когда захочется, больше не спрашивая по-глупому разрешения, — иногда без прелюдий и грубо, кусая, царапая, сжимая, вдавливая, вытрахивая громкие стоны или наоборот приказывая молчать, но всегда — всегда — сглаживая все это лаской, собственной чуткостью и никогда не причиняя настоящую боль.       Но что-то происходило, росло, прогрессировало совсем незаметно, очень быстро укореняясь, пуская новые злые ростки во все стороны, как делают не излечимые даже организмом шифтеров болячки, — и затея, возведенная на том разговоре, быстро теряла свою зыбкую невинность; и Порко тоже постепенно терял вес, сутулился, уменьшаясь на глазах — будто скоро от него грозилось остаться лишь блеклое пятнышко.       По ночам, сжимая руками его заостренное тело, Райнер постоянно думает, что, наверное, мог бы это предотвратить. Но все самое коварное подкрадывается тихо.       Порко больше не мог без веревки. Не мог по-другому в принципе — и не потому что это был излюбленный фетиш, а потому что это теперь казалось единственно правильным. Он все меньше походил на себя и говорил все более жуткие вещи, пронзая насквозь тем самым животно-покорным взглядом, в котором плескались все инстинкты, кроме самосохранения; а Райнер продолжал играть в это страшное, хоть уже и тошнило от ужаса и отвращения, но прекратить было уже невозможно, потому что, если остановиться — инерцией все равно опрокинет в бездну.       Возбуждало, будоражило, горячило уже по-другому, и игра становилась чем-то вроде испытания их обоих: Порко опускался на колени — и на стены ложились тени. Они подмигивали Райнеру, но еще не шептали, просто корчили рожи в странных намеках — будто зазывали что-то внутри него, то и дело косясь на Порко у его ног.       Райнер человеком никогда никому кости не ломал. И Порко в том числе, даже в детстве. Хотя надо было, наверно, разок-другой. Он правда заслужил. У молодых ведь кости срастаются быстро. А у шифтеров — за несколько минут. Интересно, с каким звуком ломаются не собственные?..       «Ты можешь делать со мной все что захочешь, и я не смогу ответить. Я худший, как ты и говорил. Я не заслуживаю хорошего обращения».       Тень над плотно занавешенным окном скалит зубы. Внутри вскидывается.       Он толкает Порко коленом в грудь, небрежно отпихивает от себя — тот теряет равновесие, падает, заваливаясь на бок. Ударяется плечом об особо скрипучую доску.       Райнер смотрит сверху вниз и ощущает себя титаном прямо сейчас. В гигантской туше Бронированного, над маленьким-маленьким Порко, которого можно раздавить или переломить одним ничтожным движением, как веточку, и это пьяное чувство всемогущества скребет в солнечном сплетении.       Порко не сможет дать отпор и скорее всего даже не будет пытаться. Не сможет убежать из запертой комнаты. Беззащитный, совсем как звереныш или ребенок, — но те будут хотя бы кричать. Никакой расплаты за все, что можно с ним сделать, не последует. Никто не узнает.       Засучив ногами, перевернувшись кое-как на спину, он поднимает голову — и на крохотное мгновение его глаза становятся ошалело круглыми и рот искривляется в будто бы уже готовом вырваться «нет», но это быстро гаснет. Тонет в омуте безусловной покорности — плотном и вязком, как нефть, — и лицо снова жалкое, застывшее в одном выражении. Безвольном, пустом, немного растерянном.       Порко смиренно и молча ждет, но все равно подтягивает колени к груди, чтобы немного закрыться. Не стремясь отползти или встать. Как собака, уже привыкшая к побоям, — не убегающая, но каждый раз поджимающая хвост; не пытающаяся укусить хозяина, которого можно было бы вообще-то легко разорвать и больше не терпеть. Выдрессированная подчиняться вожакам.       Задрожит ли он после первого удара? Попросит остановиться? Попробует защититься или забиться в угол? Какое у него будет лицо? Может, в слезах? Или перекошенное от боли? Удивленное, спокойное? Будет ли на нем написан ужас?       Это то, что чувствуют дети, когда решают забить камнями слабых животных? Холодный садистический интерес.       Райнер, стоя прямо над ним, смотрит на впалый, будто прилипший к спине живот. Между худых ног — на вялый опавший член.       В собственном пульсирует так, что отдает в голову.       Порко не возбужден. Ему плохо.       Ему плохо.       — Хватит! — вскрикивает Райнер сам себе. — Все, все, хватит!       Он отшатывается. Делает шаг назад, но потом снова подскакивает обратно к Порко; падает на колени рядом с ним — и правда больно. Только притупленно, едва-едва — что смогло пробиться сквозь вдруг нахлынувшее.       Порко не реагирует. Даже не двигается, когда Райнер судорожно развязывает веревку на его руках и почти рвет, когда она не поддается дрожащим пальцам.       — Прости меня, прости, я не хотел… Я перестарался, я просто… Ты сильно ударился? Тебе больно, Порко? Прости пожалуйста. Прости…       Веревка оседает на пол мясистой змеей, и Райнер отшвыривает ее подальше от глаз, куда-то в сторону комода. Быстро растирает слегка отекшие запястья Порко, мелко и часто целует правое плечо — то, на которое он упал.       Стены светлые. Однотонные.       Отвращение с ужасом возвращаются и накрывают с новой силой.       — Тебе больно, да? Я больше не буду так делать, я обещаю. Я никогда не сделаю тебе больно. Я же люблю тебя. Это случайно как-то получилось, я… Не хотел, ты же веришь мне?       Порко молчит, застывши в том же положении и с тем же выражением лица. Глядя перед собой. Медленно моргая.       — Как твое плечо? — Райнер сгребает его в тесные объятия, тут же ослабляет хватку, чтобы не навредить. — Ничего серьезного, ушиб просто, слабый, да? Все, все, пойдем в постель, ты весь холодный. Хватит, пойдем. Я не отпущу тебя.       Он почти тащит Порко на себе до кровати, помогает дойти, и ничего не стоит взять его на руки — для Райнера это уже не вес.       Лежа на тонком одеяле, Порко серее всех казарменных наволочек. Тень от собственной тени.       — Тебя укрыть? — все шепчет Райнер надрывно, склонившись над ним. — Нет. Нет, я сам тебя согрею. Иди сюда… Иди ко мне, Порко. Хороший. Ты мой хороший.       Пробиться сквозь этот ступор, содрать с себя остатки жуткого наваждения. Целовать лицо, пересохшие губы и шею, гладить кожу везде-везде, невесомо и очень нежно, не переставать говорить:       — Я никогда, никогда не ударю тебя, я не буду делать тебе больно… Ты не заслуживаешь никакого наказания, ты не худший, ты хороший, ты — мой, я никогда не сделаю тебе ничего плохого, что бы ни случилось…       Порко сжимает одеяло и трясется с сухими глазами.       — Я не злюсь на тебя, к черту это, я все забыл уже, все это давно было… Я буду любить тебя и делать только хорошо, я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной…       Тело вздрагивает от каждого слова.       Райнер все еще злится, конечно. Но не на Порко.       И Порко все еще ждет наказания, но не от Райнера.       Но все истинное уже давным-давно погребено под временем, замылилось, затушевалось; откуда взялись эти страшные чувства, желания и побуждения, кем привиты, кому адресованы? — не разобрать. Сознание закрыло все темное своими широкими ладонями, но то, живучее, просачивается сквозь его пальцы отдельными импульсами, от которых кровь стынет в жилах — «это кто-то другой, не я»; но потом оказывается, что все-таки ты, когда есть веревка — потому что только с ее помощью можно хоть ненадолго коснуться безлицых людей под завалами собственной памяти.       Каждый раз Райнер в конце концов не выдерживает, — но каждый раз заходит все дальше — и каждый раз кажется, что круг разомкнулся, ведь Порко поднимается с колен — не без помощи — и дает себя развязать, отвести в постель. Где происходит уже другое душераздирающее — извинения, прощения, обещания, признания, клятвы; снова что-то такое далекое от любви — ритуал с ее красивыми декорациями. С гипертрофированной нежностью — как на самом деле искаженной до неузнаваемости ее противоположностью.       Но в следующий раз змей снова дотягивается пастью до своего хвоста. Порко снова достает веревку. Все начинается сначала.       Может быть, он уже позабыл, что такое ласка, но его тело — нет; оно отзывается на прикосновения, горячеет и наливается кровью. Райнер лижет кожу за ухом, ключицы, поглаживает плоский мягкий сосок, поддевает пальцем — твердеет.       — Так хорошо? Тебе хорошо, Порко?       Порко молчит, но тычется носом ему в висок. Как слепой, потерянный, следующий за голосом, ластящийся к единственному живому и осязаемому, что есть в темноте.       Райнер видит, что его руки все еще сжаты на одеяле. Так сильно, что костяшки вот-вот порвут кожу.       — Хватит, хватит, — просит Райнер осипшим голосом, берет одну руку в свою. — Все хорошо, я не сделаю тебе больно. Расслабься, пожалуйста. Доверься мне.       Будто одеревеневшие пальцы отпускают одеяло не сразу.       Собственное тело будто парализовало ниже пояса — Райнер не чувствует, стоит у него или нет, не понимает, возбужден ли вообще; он касается Порко в одном большом сожалении, будто эта внезапная непомерная ласка может загладить, стереть то что произошло. Даже если Порко это никак не поможет.       Нужно искупиться перед собой.       Райнер спускается ниже, не выпуская руки Порко из своей ладони, обводит языком овал пупка, сминает губами бледную дорожку волос, соленую в конце. Горячо выдыхает ртом — уже набухшая головка вздрагивает, сочится блестящей смазкой. Ствол снова твердеет.       Как этому телу хочется жить!       — Я сейчас сделаю тебе приятно, — шепчет Райнер, целует острый гребень тазовой кости. — Тебе будет хорошо, обещаю. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Любимый, мой любимый Порко.       «Это же я, твой Райнер» — заботливый, нежный и совсем-совсем не такой плохой, как могло показаться; приговаривающий сладкое, приторное, словно молитву; старый добрый Райнер, готовый сам в ноги падать и терпеть унижения, не жестокий и не таящий в душе обиды; сотворивший все ужасы повинуясь долгу, потому что был вынужден, потому что не было выбора, а по своей воле не обидевший даже мухи — конечно же, из-за собственного хронического сердоболия.       Он заглатывает член целиком, старательно под прямым углом — чтобы головка не упиралась в глотку и не сработал рефлекс. Сжимая покрепче руку в своей руке, а свободной оглаживая бедра, щекоча кончиками пальцев внутреннюю сторону; Порко снова трясется — и опять не понять, почему, но он качает тазом навстречу, стонет обрывками. Сопротивляется удовольствию или тому, что мешает его получать? — то стискивает коленями плечи Райнера, то расслабляет, скребет одеяло, кашляет-давится воздухом или словами, которые не может сказать.       Если не вспоминать, что было до, — кажется, что это обычный секс двух влюбленных. Не виноватое извинение, не попытка что-то исправить. Не индульгенция — подписанная не чернилами, не кровью, а кое-чем более пошлым.       Порко кончает быстро и судорожно. Спермы много — водянистой, будто чем-то разбавленной, почти не имеющей вкуса. Райнер ждет до последнего спазма, последней капли, чтобы гулко сглотнуть, смотря Порко в глаза. Послевкусие все-таки горькое.       Или это привкус вины?       — Все хорошо, — зачем-то повторяет Райнер, как снова самому себе. — Видишь, все хорошо.       Порко моргает.       — А ты? — спрашивает тихо. Сдавленно, хрипло — будто заложено горло.       Стекло в его взгляде трескается и бьется. Мокро осыпается с глаз — но это не слезы; не те, что от печали и горя, а которые появляются, если смотреть на солнце или долго сидеть над бумагами в тусклом свете — скудные, рефлекторные.       Райнер качает головой. Поднимается на ватных руках, ложится рядом, обнимает неловко, проведя пальцами по груди, ребрам, словно не веря, что все кости целые и на месте. Что все уже позади.       — Ты как? — спрашивает Райнер, осторожно касаясь губами виска. — Тебе не больно? Все хорошо?       Порко дергает головой, отстраняясь от поцелуя.       — Отъебись. Я — воин, — он делает долгую паузу, и кажется, что на ее месте должны быть какие-то определенные слова. Пояснения. Но вместо них: — Мне не нужна твоя жалость.       — Это не жалость.       У Порко снова ожесточается лицо, возвращается к обычному своему выражению, родному. Слишком быстро — и оттого его напряженные контуры похожи на метки после превращения, но бесцветные и заметные только Райнеру.       — Ты не кончил, — еще раз говорит Порко, отвернувшись. Не пытается высвободиться из объятий.       — Ничего страшного. Ерунда. Главное, что тебе хорошо, — Райнер зарывается носом в пульсирующую шею, сглатывает очередной горький ком в горле. — Прости меня.       Он боится. Боится, что Порко сейчас спросит «что это было?» или «за что, Райнер?», «почему ты это сделал?» или просто скажет «я же говорил». Озвучит то самое очень и очень страшное, которое уже потихоньку возвращается обратно за железную занавесь, исчезает, постепенно растворяясь крупицами жутких останков в уже твердой реальности — как отпечаток ужаса после пробуждения от кошмара.       Но Порко молчит, смотрит в занавешенное окно. Красные следы на запястьях почти сошли, слились с нормальным цветом кожи; но есть след, который уже не сотрешь, залегший между Райнером с Порко темным пятном. Которое они с каждым разом сгущали сильнее — напоминание о том, что одна веревка может сделать с двумя людьми.       Может, он сейчас тоже думает, что, наверное, мог бы это предотвратить?       — Я люблю тебя, Порко. Я никогда не сделаю тебе больно. Ты — самое дорогое, что у меня есть.       Райнер знает, что никакими словами и лаской не перебьет это горькое, намертво въевшееся в него самого. Знает, что в следующий раз Порко снова протянет ему веревку — в страхе или надежде, что Райнер наконец его ударит; а Райнер снова возьмет веревку из его рук — в страхе или надежде, что Порко наконец простит себя за что-то, известное только ему. Знает, что это будет продолжаться до тех пор, пока однажды не случится одно из двух.        Порко поворачивается, прижимается губами ко лбу, и Райнер вскидывает голову от неожиданности. Спешно заглядывает в усталые, но посветлевшие глаза — и дышать, вроде как, становится легче.       — Жрать хочу пиздец, — это уже голос Порко — живой и ворчливый, будто говорить ему тоже становится легче. — Уморила меня твоя болтовня.       — Я вроде не так много сказал.       — Вот именно.       Он сжимает руку Райнера, обвитую вокруг себя, гладит предплечье. Первая пробуждающаяся нежность — рассвет после длинной, почти бесконечной ночи.       — Хочешь эклеров? — спрашивает Райнер. — Могу тебе сразу два десятка принести. Как раз собирался пойти прогуляться.       — Чтоб я по швам разошелся? — Порко задумчиво трется носом о его висок и потом говорит: — Сливки к кофе тогда захвати. Те пропали.       — Ты не пойдешь со мной?       Он щекотно качает головой.       — Подремлю, пока есть время. Плохо ночью спал из-за твоих охуительных историй, которые во сне бормочешь.       Райнер приподнимается на локте.       — Это какие такие истории?       — Укрой меня — и я расскажу.       Вытащить одеяло из-под Порко труда не составляет, и Райнер укрывается вместе с ним, прижимается; лавка с выпечкой закроется еще нескоро, есть время побыть вдвоем, обнимать друг друга и говорить о чем-то пустяковом, неважном — как обычная влюбленная пара, и Порко даже становится больше, округлей, надуваясь от возмущения, когда рассказывает:       — …бубнил что-то про нежную белую кожу и ангельский взгляд, эта та самая королевская девка, да? Даже имени ее не помню, а она тебе снится, что ли?..       Райнер слушает и молчит, только мотает головой в разные стороны в зависимости от контекста. Не сводит взгляда с Порко, его прежнего красивого лица, привычной морщинки между нахмуренных бровей, порозовевших щек — согрелся; кошмар остается где-то далеко позади, может быть, миражом и обманом, ведь как это так — хотеть сделать больно любимому человеку? Это совсем не про них, а про кого-то другого.       Мы ведь не выбираем видеть плохие сны?       Но Райнер случайно цепляет взглядом комод напротив, под которым, свернувшись клубком, дремлет веревка. Толстая, крепкая, с гладкими волокнами — прямо как любит Порко.       Веревка таращится вдруг в ответ. Шипит в тихой усмешке.       — …обо мне только один раз говорил, причитал, что любишь. Рука не поднялась разбудить.       Да нет, показалось.