sweetie

Фильм оказался очередным проходным блокбастером. Наруто смотрел его чуть ли не с придыханием и постоянно что-то комментировал, запуская руку в попкорн. Саске ходил в кино редко и предпочитал фильмы помрачнее — ужасы или триллеры на худой конец, где обязательно кто-то умирает. Он испытывал от этого тихое удовлетворение. После кино Саске не стерпел и поинтересовался, откуда у Наруто взялись деньги на билеты, и тот поведал, что устроился на работу в супермаркет кем-то вроде разнорабочим — тягал коробки на склад и обратно, расставлял товары на полках, иногда мыл полы. Платили не так уж и много, но для школьника было более, чем нормально. Он работал с шести вечера до поздней ночи, поэтому постоянно опаздывал на уроки по утрам — ему было тяжело вставать. Саске нехотя почувствовал что-то вроде уважения и сочувствия к Наруто, который старался успевать и учиться, и работать, но потом быстро отгонял от себя эти мысли. Его жизнь Саске волновала в последнюю очередь. Когда они вышли на улицу, уже начинало темнеть. Наруто направился на работу, попрощавшись с Саске на перекрестке, а тот направился домой. Что он теперь подразумевал под домом, он все еще неясно понимал, скорее всего, квартиру Обито. К Итачи Саске заходил редко, только когда нужно было что-то забрать. При мысли о старшем брате настроение стремительно поползло вниз, хотя еще полчаса назад Саске посмеивался вместе с Наруто и комментировал идиотские поступки главного героя, собравшегося спасать мир в одиночку. Все это осталось там, в кинозале, на экране, все несуществующие проблемы и победы. Реальность навалилась на него тяжелым свинцом, и поэтому Саске не любил смотреть подобные фильмы — они отвлекали от насущных дел, и возвращаться потом к ним было неохотно. Месяц Итачи провел в психоневрологическом диспансере, прежде чем выйти из него и продолжать лечение уже амбулаторно. Когда Итачи попал туда, ему было шестнадцать — именно тогда умерли их родители. Итачи поначалу молчал все то время, пока работали криминалисты, а потом стал кричать, что это он виноват в их смерти, это из-за него они больше не проснулись, и теперь навеки уснули вечным сном. Мама с папой действительно выглядели так умиротворенно, словно просто спали, но они были мертвы вот уже несколько часов. Саске мог с трудом осознавать это, даже после того, как их безжизненные тела забрали люди в форме и унесли в труповозку. Итачи поставили диагноз — острое полиморфное психотическое расстройство. Оно сопровождалось бредовыми высказываниями с отсутствием четкой структуры, галлюцинациями, нарушением восприятия окружающей действительности, резкими перепадами настроения. Итачи то трясся от страха и ужаса, то смеялся, говоря, что все будет хорошо, то гневно кричал, то просто лежал, равнодушный и безмолвный. Он сказал Саске о том, что родители умерли из-за него, ведь это из-за Итачи их души были пожраны, и если бы не он, то они бы были сейчас живы. В двенадцать лет Саске мало что мог различить из того бреда, что нес Итачи. Он знал, что Итачи мучался от кошмаров с детства, он плохо спал, плохо ел и был очень отстраненным от него. Он всегда держал Саске на расстоянии, и они были друг другу почти чужими. Саске помнил, что так было не всегда — в раннем детстве они были очень дружны. Они играли вместе на заднем дворе их родительского дома, старого, деревянного, но такого уютного. Там пахло маминой выпечкой и почему-то соломой — с детством у Саске всегда ассоциировалось лето. Итачи катал его на спине, они играли в мяч, гоняли кур, рыбачили вместе на озере… Потом воспоминания снова обрываются, мелькают, словно кинопленка, и вот уже Итачи меньше общается с ним, мрачнеет, тускнеет. У него длинные черные жидкие волосы и впалые щеки, а под глазами большие мешки, идущие от самой переносицы. Итачи выглядел старше своих лет и вел себя соответствующе — родители всегда гордились им, часто приводя его в пример Саске. Достоинства его они выпячивали вперед, а все недостатки прятали — они словно не обращали внимания на то, что Итачи словно чем-то болел, что-то тяготило его, но он не мог ни с кем этим поделиться. После диспансера Итачи стал совсем чужим. Он еще больше похудел, а взгляд стал совсем другим, глухим и непроницаемым, и словно разом потух, напоминая теперь больше медленно остывающие угли. Итачи экстерном закончил школу, а потом пошел работать, и он больше ни разу не говорил с Саске о том, что же произошло тогда с их родителями. У них была большая семья, разбросанная по всему городу, если не по всей стране. Смерть их родителей стала резонансным событием на ближайшие недели — нечасто такое происходит в их небольшом провинциальном городе. Саске сначала определили в приют, где он провел месяц, пока Итачи лечился в диспансере, а в их доме шло уголовное расследование, и этот период был одним из наиболее ужасных в его жизни. В приюте пахло грязным бельем, клопами и тараканами, но хуже всего там были его обитатели. Брошенные безымянные дети, дети алкоголиков и наркоманов, отказники, инвалиды, причем не сколько физически, сколько морально. В первую же неделю Саске избили и поколотили, так, что у него до сих пор была искривлена носовая перегородка, а все потому, что кому-то не понравилось выражение его лица и тон его голоса. Но хуже всего он считал то, что его кто-то мог усыновить, и представлять это было невыносимо — чужих людей, которых он должен будет называть «мама» и «папа», чужой дом, их сочувствующие, полные жалости взгляды, которые он терпеть не мог. Он не знал отчего, но испытывал теперь переполняющую его ненависть ко всем людям — ему было тошно от того мира, где он жил, от тех законов и правил, которое придумало общество. Хотелось разрушить их, растоптать, сломать, низвергнуть, показать, что они ничто. Потом за ним пришел Обито — как уже и говорилось, семья Учиха была большая, поэтому этого человека, представившегося их родственником, Саске видел в первый раз. Очевидно, что их большая семья не могла передать опеку над братьями и в том числе оставшуюся без хозяев собственность в руки государства, поэтому быстро определилась, кто и что кому достанется. Саске с Итачи достались Обито, а дом и накопления — черт знает кому. Обито приходился им кем-то по линии отца. Это был рослый, черноволосый молодой мужчина с такими же черными глазами и шрамированным лицом. Он не был женат и у него не было детей. Обито сразу сказал, что он будет приглядывать за ними только до их совершеннолетия, а дальше — делайте, что хотите. Он сказал, что выражает соболезнования по поводу их утраты, но Саске показалось, что ему было абсолютно все равно. В любом случае, Саске предпочел остаться с Обито, чем в приюте, пусть тот и был ему фактически незнакомцем, одним из тех, мимо кого он проходит каждый день на улице. Их троих было трудно назвать их семьей, хоть они все и носили одну фамилию. Итачи полностью замкнулся в себе и пропадал на работе, и Саске был предоставлен самому себе. Рядом не было никого, кроме Обито в тот момент, и именно он принял на себя весь удар подросткового периода, в который перешел Саске на момент его усыновления. Совратил ли Обито его или Саске Обито, не имело значения. Саске знал, что это было аморально и противозаконно, ведь это нарушало сразу несколько табу — растление несовершеннолетних, гомосексуализм и, формально, инцест. Но это его нисколько не останавливало, а наоборот, даже подстегивало к дальнейшим действиям, словно Саске делал все это кому-то назло, хотя это не имело, казалось, никакого значения — спит он со своим опекуном или нет, никто не знал об их связи. Когда Саске вернулся с кино, было уже полдевятого. Обито встретил его, сложив руки на груди — он был в растянутой черной майке, обнажавшей его мышцы, и домашних мягких штанах. — Ты обещал, что придешь не позже восьми, — сказал он, когда Саске переступил порог и закрыл за собой дверь. — Отвали, — тихо отозвался Саске. Он бросил рюкзак на пол и разулся, откинув кеды ногой к стене. Обито схватил его за плечо, когда Саске направился было в свою комнату, и у него появилось чувство дежавю — левое плечо, правая рука, совсем как днем с Наруто. Только ладонь была другой, более тяжелой. — Ты в последнее время совсем оборзел, — Обито развернул его к себе лицом и тряхнул его за толстовку, как нашкодившего кота. В его голосе чувствовалась угроза, но странно, что Саске не боялся его. — На улице вечер, я переживаю за тебя, а ты… Саске ничего не ответил. Обито шарил по его лицу взглядом — он выглядел раздраженным, но больше расстроенным. — Если тебя поймает полиция в неположенный для детишек час на улице, то у меня будут проблемы, ты ведь знаешь об этом? — сказал Обито, отпуская его. — Тебя только это и волнует, — пробормотал Саске. Он отряхнулся и ушел к себе, а Обито так и остался стоять в коридоре, смотря ему вслед. Общаться с Саске нормально было почти невозможно, и это было одной из причин, по которой привычным их взаимодействием был секс. Только он заставлял Саске заткнуть свой поганый рот — в такие моменты он казался самой невинностью, совершенством, а Обито наоборот чувствовал себя грязным-грязным. Он одновременно любил и ненавидел это чувство. В этот вечер общение получилось особенно бурным — Саске сам пришел к нему в спальню. Вид у него был понурым и вместе с тем озлобленным — при поцелуе он прокусил Обито губу до крови, на что тот в ответ сильно сжал его волосы в кулаке. Саске на это зашипел, моргнув, а затем улыбнулся, обнажив верхний ряд зубов, измазанных в его розоватых разводах крови, которые он потом слизал языком. Обито тряхнул его за волосы еще раз, а потом запрокинул его голову назад, заставляя прогнуться в спине. Саске тяжело дышал, закрыв глаза, потираясь об его бедро пахом, и даже сейчас он выглядел непорочным. Саске ничего не говорил, а Обито бормотал о том, какой тот несносный, идиотский, противный, невыносимый, заставляет его волноваться, он всегда к нему с любовью, нежно, искренне, а в ответ — грязь изо рта и такой холодный взгляд. Это не могло выдавить из Саске ни слова, но зато могло заставить стонать или скулить, пусть он и пытался строптивиться. Ночь заканчивалась, наступал день, а потом повторялось все по новой, все по одному и тому же кругу. В любом случае, они привыкли к этому.