Через спиной сосуд, в восьмой сегмент

Много ли прошло времени с тех пор, как на Земле начали выпускать первые анатомические пособия о строении инсектоидов? Пожалуй, достаточно, чтобы завелась пара сотен экспертов в этой области и появились соответствующие дисциплины, обязательные для изучения каждого современного врача, или даже простого зоолога — как факультатив. Местный ГУАРМ — Галактический Университет Антропоморфных Разработок и Модификаций, ввёл эти предметы с момента самого своего основания, и активно выпускал множество молодых специалистов, готовых отправляться на работу в компании, что теперь трудились на благо не только людей, но и народа планеты Квархат. До истинного звания Галактического университета этому именитому заведению было ещё очень далеко, ведь от общего числа планет, на которых определилась жизнь, на добрый контакт вышло даже меньше пяти, а уж на слияние культур пошла лишь одна — уже всем известный Квархат. Про остальных далёких соседей жителям системы СОЛ было ничего не доложено ввиду тяжести отношений. К войне дело не шло, как и к иным конфликтам, но и единения не предвиделось, а потому дарить веру в скорую встречу никому не стали, хотя подарили множество идей для конспирологов и жертв астрофизики, который как были, так и остаются спустя столетия в неизменной форме. Только эти две несчастные группы иногда напоминали обществу о том, что кроме планет СОЛ-III и НАЗ-VI найдено ещё несколько похожих. Цветастые рослые люди без ушей, с вытянутыми и чуть выпученными глазами, словно со старой картинки пришельца, не так уж и быстро наполняли общество. Впрочем, люди тоже не стремились так сразу побывать на неизвестном ранее Квархате, пусть и снимки его экосистем были невероятно привлекательны. Потребовалось с пару десятков лет, и только в счастливом 2239-м году со всех панелей абсолютно правдиво и общепризнанно прозвучало: «Люди и Кравры — братья». Мир напомнила не саранча, а самых разных видов и форм люди, что доброй частью своей морфологии были близки к любому из классов членистоногих. Каждый из них — представитель своего вида, со своей морфологией, генетикой и физиологией; такие же разные и друг на друга зачастую мало похожие, но не столь уродливые, чтобы быть жуком в понимании человека, а грациозны и красивы в своих внезапных стрекотаниях слабыми двухслойными перепонками меж конечностью и телом, просьбами говорить им в грудь и передвижением мелкими прыжками. Мнение о их красоте особенно сильно разделял Циклонз Клод — обыкновенный житель земли и труженник ныне невидимого фронта производства микросхем для буровых установок удалённой работы. Когда-то эта работа была желанна не меньше, чем ныне учёба в ГУАРМ, однако на фоне появления гостей, вперед по приоритетности резко вырвались дипломатия и все сферы улучшения среды, а техника временно отбросилась назад. Молодой специалист не оказался обижен новой формой жизни даже после того, как его месячную выплату урезали примерно в двадцать процентов. Даже на его заводе спустя некоторое время начали появляться работники с неизвестной влажной планеты. Оказалось, что интеллектом они мало отличаются от обычного человека и, при вступлении на работу после обучения, теряются ничуть не меньше. Конечно же, Циклонз не мог отказать в помощи шумному народу и на одном лишь энтузиазме объяснял каждому все то, что только знал сам. Именно во время такой учёбы произошло его знакомство с Краутаксом. Клоду он казался наиболее привлекательным из всех встреченных ему видов кравров. Представитель всем хорошо известных Прямокрылых — единственного отряда, что ещё сохранил рудимент крыла с надкрыльниками, которые теперь стали частью верхней конечности или «передней ноги», как то называли самым кравры. Из-за широкой перепонки в месте привычной подмышечной впадины, Краутакс мог издавать характерные звуки кузнечиков и сверчков, чем сильно забавлял человеческую часть коллектива. Из-за этой же особенности он носил одежду, что в ранние времена носила название пончо, но про это уже мало кто помнил, как и про само существование пончо. Чудаковатая одежда и множество звуков от этого человека-кузнечика быстро заполнили жизнь человека, заставив его скорейшим образом сближаться с объектом своего интереса, чему тот совершенно не противился. Опыт непринужденного дружеского общения стал приятным для обоих, однако через короткий промежуток времени перешёл на иной уровень, который Циклонз точно не мог никак охарактеризовать. Пожалуй, это оставалось дружбой, но со слабой, практически не ощутимой примесью сладости романтического отношения. Случайное прикосновение к крючкоподобным когтям во время спаивания детали приобрело оттенок, словно на секунду вокруг них разгорался алый закат, коих в их промышленном мире уже не случалось. Циклонз не знал, как выглядит это явление, но в момент прикосновения ощущал себя так, как будто бы он сам превращается в эту небесную красноту. Общение с кравром открыло в человеке новую грань его давнего увлечения — биология. С раненого детства он с рядом других мальчишек частенько собирались во дворе, выискивали немногочисленных насекомых и подручными инструментами играли во всеми желаемую профессию врача. Заточенными веточками, множеством зеркал и луп, случайно найденными железками и листьями домашних растений они создавали собственную операционную, пациентом которой становилась редкая муха или только проснувшийся и ещё медлительный кузнечик. Юному Клоду надолго запомнился момент его первого самостоятельного извлечения кишки из мелкого тела насекомого. Может, именно от размеров, но мальчик не ощутил запаха, не увидел болезненной дрожи и даже не был смущен реальным цветом смеси гемалимфы. Конечно, отсутствие боли было обусловлено простым фактором — смертью, которую ребенок осознал слишком поздно. Он не хотел быть палачом для несчастного насекомого, он хотел лишь взглянуть, и взял для себя цель — повторить тоже самое, но без гибели, без боли. Может, это событие произошло в его жизни слишком рано, и впечатление от него осталось слишком сильным, однако желание повторить эту операцию с годами не уменьшилось, а наоборот — возросло. К сожалению, человеческая психика практически не изменилась даже через столетия, и впечатление мальчика возраста полового созревания быстро формируют множественные формы сексуальных расстройств. Циклонз исключением не стал, и в возрасте чуть превышающем второй десяток осознал, чего же ему не хватало со своими партнёрами. Конечно, они были замечательными людьми, и копаться в глубине их души можно было бы очень долго, однако проникнуть в ту глубь, которую так страстно желал Циклонз было невозможно. Чревные стволы в иные моменты влекли его сильнее, нежели глубина беседы и красота глаз. Вспоминая, как он перетирал между пальцами тонкую ленту кишки насекомого, которую он даже не мог ощутить как следует из-за размера, он представлял, как сможет однажды ощутить это снова, но уже не кончиком пальца, а всей ладонью. До мелочей изучить рельеф соединительной ткани, на сжатие ощупать складчатость слизистой, оценить плотность мышцы внутри. А это ведь одна только кишка. Ощутить в собственных пальцах слабо шершавую паренхиму печени, смешанную, дольчатую и пластичную текстуру селезёнки. Все это было давней мечтой, что пробуждала в теле ранее никогда не испытываемые импульсы, от которых глаза невольно закатывались назад, все тело взмокало в доли секунды и наполнялось уходяшим вниз теплом, где так же быстро разливалось в тянущую истому. Тогда, в детстве, он не знал даже основ биологии. Может, только что-то из ботаники, однако мир животный был для него неизвестен так же, как некогда для людей космос. В тот день он не просто испытал трепет перед миром внутренних органов, но и впервые осознал существование столь целостной системы внутри живых существ. Ранее его не влекла наука о живом, но практически на следующий день он стал самым страстным поклонником отдела зоологии и анатомии в книжных магазинах и библиотеках. В ранние годы его тайное желание мог удовлетворить в полной мере лишь человек. Мог бы в одной лишь теории, ведь ни разрешения на вскрытие, ни даже самой гипотетической возможности проведения такового в полном контакте с естеством жизни и ощущения не было. Классическая операция чревосечения при привычном строении человеческого тела даже сейчас, в век высоких технологий, не была возможной без применения наркоза или сильнодействующих анальгетиков, которые пусть и сохраняли сознания, но били по здоровью ничуть не меньше, чем проведение операции без каких-либо медицинских препаратов. Циклонз был простым техником, и даже близко не имел понятия о правильной постановке этих препаратов, да и что говорить — не усел ставить даже простейший мышечный укол витаминной смеси. После смерти своего первого подопечного, Клод не желал видеть боли мучений и горечи смерти. Его умения сильно ограничивали, хотя куда более важным ограничением был закон. Ни одному из своих партнёров он не смел признаться в своем тайном желании, и переживал его один, не смея лишний раз даже вспомнить о нем. Лишь в момент интимной близости он закрывал глаза, и ощупывая чужую кожу страстно представлял все, что она скрывала от него. Когда же появились первые общедоступные книги анатомии кравров, мужчина стал счастливым обладателем одной из них. Она была довольно примитивна, и была похожа своими рисунками на картинки для начальной школы, рассчитанные на детей, которые своим умом не понимают, где у насекомого нога. Но, наука шла вперед, и вместе с тем, как появлялись рабочие места и социальные условия для жизни кравров, некоторые из них законами естественного течения жизни умирали. Власти выторговали возможность препарирования тел у представительства планеты; те были только рады, ведь транспортировка стоила бы им ничем не меньше, чем транспорт живого существа,. К тому же, Квархат не имел традиций обрядного захоронения. Книги, что имели больший научный вес и доказательную базу быстро стали достоянием ГУАРМ, и отыскать из простому человеку представлялось мало возможным. Научно-популярные издания печатали и на эту тему, но Циклонз желал видеть строгий учебный формат, нежели превращение его в развлекательный контент. Найти книги было сложно не из-за дефицита, а из-за отсутствия достоверно знания — какое издание действительно издало труд учёного, а какое просто собрало общие сведения на базе додумок. Но Клод был достаточно упорным, чтобы продолжать искать, и своего добился. В его руки попал труд одного стареющего профессора, который в глазах даже такого мало посвящённого читателя как Циклонз, имел большой вес и мог потягаться даже с годами проверенными процессорами анатомиия вроде неизменно актуального и лишь иногда дополняемого продолжателями дела, Привеса. Книги были невероятно интересны, пусть даже Циклонз не стремился освоить их с точностью лучшего выпускника года Галактического университета. Он читал их не старательно, но невероятно увлечённо, рисуя сначала в своем воображении, а после разглядывая на бумаге причудливые схемы гибридных систем органов. Но главный подарок ждал человека в последних разделах научного труда — строение нервной системы. И если центральная нервная система не смогла его удивить ничем, то особенность клеток периферии практически лишила его речи. Нервные узлы не отличались от человеческих, что не меняло направления рефлекторной дуги, однако классические кожные рецепторы всех видов ощущения, начиная от температурных заканчивая болевыми, что имелись у людей, были резко редуцированы у кравров до формы дифузного расположения единичных отростков. Из-за наличия наружного скелета у передовых форм, ныне существующая кожа, в которую трансформировались наружные пластины, оказалась практически полностью лишена кровоснабжения и иных клеток, кроме соединительнотканных. Повреждение наружных покровов не грозило краврам ничем серьёзным, даже болью. Отсутствие развитого рецептора и его замещение на чувствительную клетку превратило их взаимодействие с миров в систему таксисов, или чего-то похожего на них, чему ещё не дали названия биологи. Клод был обречён думать об этом открытии днями и ночами, будучи не в силах теперь сдержать любопытства. Его воображение рисовало самые смелые картины, на которые только было способно, будто бы он смог своими руками, один на один с полностью открывшимся перед ним телом и сознанием, прикасаться к самому сокровенному и интимному, что было у любого живого существа. Он представлял и как мог бы открыться сам. Никакой томный разговор и ни один привычный акт соития не стоял близко к ощущениям, что пробуждала эта фантазия. Жаркая мысль зародилась в нем с новой силой, и отпустить её не представлялось возможным. Каждый вечер он бежал домой, подгоняя самого себя самой идеей, падал на кровать и упивался ею, лаская себя не одной лишь мыслью, но рукой, желая под ней заместо оболочки ощущать нутро. Впервые его желание было к нему так близко, но оставалось до сих пор недосягаемо. Он задал вопрос об этом явлении Краутаксу, и тот более чем подробно объяснил причины и следствия такого странного устройства. Клод услышал положительный ответ на столь волновавший его вопрос гипотетической возможности хирургических вмешательств при сохранении сознания, и больше не смог взглянуть на своего товарища так же, как раньше. Свои «закатные» чувства он был готов принять с самого начала, однако сейчас, ощущая, что перед ним — воплощение его мечты и самой навязчивой идеи, он едва ли мог держать ритм дыхания под контролем. Долгие годы, прожитые с мыслью о невозможности ощутить полного удовлетворения, начинали подходить к концу. Скрытая болезнь части сознания начала прорываться наружу, тянуть свои руки теперь не только к скрученными в трубки простыням, но и к живому. К Краутаксу.