Через спиной сосуд, в восьмой сегмент

Циклонз не успел понять в какой момент времени смог озвучить свое желание вслух. Последние месяцы после того поцелуя его приливы участились и, быть может, один из таких заставил его язык развязаться. Все то время, что человек был знаком с кравром, он боялся поговорить вслух даже ту детскую историю с кузнечиков. Но в ту незапланированную прогулку, когда он посмел просить, его сознание за считанные секунды окутала пелена согласия. Ему не пришлось умолять и объясняться. Он получил свое «да» так, словно спрашивал какой-то банальный вопрос. Одно слово вновь заставило его сознание воспаленно ныть, от чего он практически не переставая все их пребывание вместе повторял одно и тоже. Что подготовится, во всем разберётся сильнее и создаст любые необходимые условия. Краутакс лишь кивал. Он отказался бы даже не задумавшись, появись в его голове хотя бы крупицам сомнения. Но его не было. Он был убеждён, что Циклонз не сможет пренебречь известными правилами. За год человека полностью не узнаешь, но кравр был убеждён, что для такого решения он знает уже достаточно. Попытка представить процедуру не вызвала в нем никаких особенных чувств. На родной планете о подобных вещах никто даже не думал, и ранее он не мог представить ничего подобного. Лишь воспоминание о выражении человеческого лица, когда тот уходил в себя и мыслил об этом — только после разговора кравр смог прочитать чужую мысль, заставляло его придерживаться своего согласия. Он не могу разделить увлечения и удовольствия, но желал разделить саму эмоцию. Подготовка заняла чуть больше месяца. Одну из комнат своей и без того не самой большой квартиры он решился оборудовать в приближения реальной операционной. Может в этом и не было буквально нужды, ведь и атмосфера больницы была не самой приятной, и это требовало больших затрат, но безопасность и чистота казалась ему невероятно важной. Он купил несколько наборов перчаток, верхнюю часть хирургического костюма и был вынужден заиметь справочник оперативной хирургии. Подобрать материал для нити было довольно-таки легко, учитывая, что рекомендации на этот счет были в пособии. Пришлось даже перед процедурой привести причёску в порядок, а с утра, прямо перед приходом Краутакса наконец-то сбрить бороду. Клод торопился, и изранил себе щеки, что превратило его из простого рабочего в типичного люмпена. Его подгоняло внутреннее желание, от чего он ощущал себя обезумевшим голодным животным. Стараясь подавить в самом себе жажду исполнения своего тайного желания, он жадно глотал воду, стакан за стаканом, желая, чтобы она заменила ему груз, что прижал бы его к одному месту и не дал двинуться хоть пару минут. Она должна была потушить что-то изнутри, но сколько бы её не было, она не могла с этим справится. Краутакс появился в его доме к обеду. Это был первый раз, когда он посещал жилище человека. Кравр долго ходил по гостевой, привыкая к цветовой гамме и интерьеру, заглядывая в соседнюю комнату лишь через небольшую щель, из котрой лишь лился свет. Его воображение само рисовало её в то время, когда она не была разобрана ради этого дня. Ранее комната была, очевидно, спальней, но из неё были вынесены полки, который теперь выстроились в ряды у стен гостевой. Мебель покрупнее, которую было так просто не вынести, пришлось как следует мыть и накрывать плёнкой. Циклонз не смог найти точных требований к операционным для кравров, ведь случаев необходимости оперативного вмешательства в их организмы было из ряда вон мало, и он предпочёл отнестись к делу так, будто бы ему предстояло оперировать человека. До идеала было далеко, однако он сделал большой шаг к нему на встречу. Краутакс оставил свою одежду в гостевой. Впервые Циклонз видел зеленоватую перепонки между рукой и грудной клеткой так близко. Сама она была такой тонкой, что пропускала свет, и лишь коричневатая плотная пластина мешала этой прозрачной вуали полностью пропустить свет. Между ними была столь тонкая граница, что они были практически неразделимы. То, что они не сшиты полностью, человек понял чуть позже. Его пальцы коснулись нижнего края перепонки в момент того, как они вновь соприкоснулись лбами. Эта форма телесной близости им обоим приглянулась больше, чем тот неудавшийся поцелуй. Они смотрели в глаза друг друга почти в упор. Кончики пальцев скользнули между мембраной и пластинкой, рассоединили их, создали небольшую щель, которая со стрекотом захлопнулась обратно, как только руки были убраны. Тело кравра было почти неотличимо от человеческого. Перепонкам при опущенных руках почти что не выделялась, а на шее, в тени подбородка виднелась овальная щель, закрытая более плотной мембраной. Рассматривать её близко человек не решился — оставил на более позднее время. Краутакс быстро нашел свое место в комнате, занимая прибранную койку и свешивая длинные ноги с края. Они с человеком обменялись короткими взглядами. Кравр опустился спиной на прохладную ткань, на секунду закрывая глаза, словно собирался заснуть. Циклонз был готов: он надел заготовленную одежду и собрал в лотке минимальный набор инструментов. Его взгляд бегло прошёлся по чужому животу. Плоть двигалась вслед за дыханием, кожа лишь слегка подрагивала следом, натягивалась, и вновь расслаблялась, образуя маленькую складку ниже того места, где должен был бы располагаться пупок. Время пришло. Человек взял в руки скальпель, от нервов хватая его несколько раз подряд неправильно, почти за самое лезвие. Хотелось бы ему сейчас поиграть в настоящего врача и держать инструмент элегантно, как в кино, но рука дрожала, не давая его даже сжать в кулаке. Кравр смотрел на него из-под приоткрытых век, не пытаясь даже поднять головы. Его лицо выражало стойкое спокойствие, которое не нарушал даже дрожание чужих рук. Пальцы коснулись средней линии, продавливая её, в попытке нащупать самый центр, место крепления связок, саму белую линию. Кажется, вся кровь, что была в человеческом теле в этом момент скопилась в голове. Сейчас он не ощущал того возбуждения, что терзало его ещё утром. Он был возбужден лишь нервно и эмоционально. Все его сознание погрузилось в одну единую мысль, и ныло не в желании и предвкушении, а легком испуге перед происходящим. Он одной мысли приложения скальпеля к коже он испытывал фантомную боль, которая заставляла его руку вновь дёрнуться. Он вновь поднял глаза. Одними лишь губами, не роняя ни единого звука, он вновь просит разрешения. Просит поддержки. Краутакс медленно моргает, заменяя этим движением полноценный кивок. От этой неспешной уверенности Циклонз заряжался сам. Волна спокойствия накрывала его, заставляя на доли секунды забыть тревогу и наконец решиться. Словно шагая в пропасть, без шанса сделать шаг назад, Циклонз надавливает на лезвие и медленно ведёт им, словно пером по бумаге, вниз. Его собственное тело сжимается, и он подсознательно ждёт дрожи, боли или криков. В комнате стоит тишина. Кожа натягивается под натиском режущего края, послушно отступает. Из ровных краёв разреза набухающими каплями выступает едва розоватый сок — иначе бы человек это не описал. Не по человеческому подобию смесь кровяного белка и гемолимфы сворачивается в таких же крупных пузырях, под оболочкой продолжая разбухать до её разрушения. Короткий повторяющийся цикл. Белая линия вскрывается намного легче кожи. Не приходиться отступать влево, скальпель идет по прямой. Даже без удержания он видит плотно уложенные петли кишки, скрепленные едва заметной, уходящей к соединительной ткани брюшной стенок, брыжейкой. От такой близости Циклонз на секунду цепенеет. Более ему не нужен скальпель, нужен лишь держатель и немного смелости Повторение шага в бездну. Он чувствует шевеление тела и внезапно пугается. Краутакс приподнимает голову, словно и сам желает разглядеть то, что было внутри него. Он видит лишь сам разрез, и малую долю сухожилия. От движения в спине сокращаются и петли кишки — смещаются вперёд, будто бы сейчас свалятся друг на друга, разрушив былую стройной. Циклонз убирает скальпель, и практически неотрывно смотря на лёгкое покачивание прижатых друг к другу полуколец, вызываемое дыханием, ставит один держатель. У него нет ассистентов, и держать вынужден он сам. Ему не надо много, лишь чтобы могла войти ладонь, хотя бы в половину. Он смотри выше. Выступающий над всеми органами желудок, столь массивный для чужого тела. Он не похож на те, что видел он в атласах человеческой анатомии. Вздутый, похожий на странной формы вазу. Только взглянув на свету, Циклонз уловил резкую укороченности кишки. Он сразу признал в ней средний отдел — он причудливо разрастался ниже привратника, как то место звалось бы у человека, на несколько усиков, который обвивались вокруг, соединённые собственной каймой. Все то множество названий и образований, что приходили на ум человека, заставляли его кровь кипеть. Он был так восхищён, но не своим знанием, а самой точностью и стройностью того, что он видел. «Система» — вилось в его голове так гордо и громко. Точность и красота устройства покоряли его. Он осторожно опустил свободную руку, подцепляя пальцами один из выростов. По ним словно бьёт током, который за секунду проходит через все тело и возвращается назад. Циклонз слегка сжимает пальцами этот тонкий вырост и смотрит в лицо кравра. Он взволнован, чувствует, как по его лбу катится капля пота; его взгляд мечется от чужих глаз к своей руке, такой восторженный, взволнованный и возбуждённо быстрый. Будто бы прося смотреть вместе с ними он метается туда-сюда, уже почти не замечая ничего, пока наконец не замирает. Краутакс смотрим вместе с ним, но лишь мгновение. Он чувствует непривычную прохладу, словно на его живот пролили воду и заставили ходить по ветру. Ему передавалось скользкое ощущение, что чувствовал человек, но ему казалось, что источник его — рука, а не его собственные соки. Он смотрел в лицо Циклонза, признавая, что ранее его таким не видел. Если бы не этот момент, не увидел бы никогда в жизни. Жадность и волнение в его глазах, дрожащие в дыхании губы, которыми он хватал воздух. Он насыщался этой жадностью и трепетом так же, как человек — его спокойствием. Пусть он и не понимал — почему, он ощущал тоже самое. Пальцы прокручивают отросток, не отрывая его от поверхности приложения. Он пуст, абсолютно полый, лишь слегка неподатливый от мягкости слизистой. Кажется, только из неё одной он и состоял. Пальцы движутся вверх, и в момент движения Циклонз и Краутакс смотрят друг другу в глаза. Как обычно люди прикасаются друг к другу впервые, в предвкушении ночи, глядя друг другу, так человек продолжал вести руку вверх. Пальцы заходят на выпуклую часть желудка. Малейшее прикосновение выявляет в нем жидкость, которая послушно переливается от одной стенки к другой. Плотно срощенный со стенками сальник практически не отделяется, закрывает практически все дно и боковые изгибы. До нижнего сфинктера желудка было не добраться, и пальцы продолжили пусть — в сердечную часть, к верхнему. Уже двумя пальцами человек сжимает его, желая ощутить створки. Кравр вздрагивает. Впервые он ощущал давление на орган так явно. Безболезненное, но несколько резкое. Это не заставляет его потерять доверие, и лишь мягким укоризненным взглядом говорит — предупреждай; отвечает ему извиняющийся и пристыженный. Теперь, глядя глаза в глаза, по одному лишь их отведению было понятно, чего стоит ждать. Циклонз облизывает губы, смотрит вниз. Пальцы прихватывают стенку, неуклюже от влажности. Лёгкое сжатие, словно мячик для снятия стресса, и ослабление. И снова дорога — на этот раз по тонкой связке напрямую к воротам печени. Теперь они дышали практически одновременно, стараясь не потерять за вдохами ни единого знака друг другу. Лицо Клода более не выражать страха. Наслаждение, огонь увлечения в глазах, и строгая складка осторожности, что закладывалась на лбу. Невольно Кравр перенял это выражение, практически полностью — не удавались только глаза. Человеческие горели живым огнём страстного интереса, но глаза пришельца — обожанием. Не обожанием любви и поклонения, но обожанием к живости чувств. Он ощущал сильнейшую энергию человека, его эмоции были настолько реальными, что их можно было практически схватить руками. И Краутакс ловил: руками, глазами, всем телом. Ощущая чужое удовольствие, он напитывался своим собственным — удовольствием наблюдателя и вместе с тем активного участника. Печень. Пальцы легли в вырезку, проскользили по ней — должны были бы уйти в пупочную связки, но её не оказалось. Паренхима оказалась не такой, как представлялось, но лёгкую шершавость, которая, с одной стороны так рушила целостность ощущения, а с другой давала особую окраску, пальцы с наслаждением ощущали. Сверху он прощупал тонкий листок — связку, идущую к диафрагме. С особой нежностью он проводил ладонью по гладкому куполу, то и дело натыкаясь на скаты вокруг отверстий. Ему хотелось бы попасть и выше, к сердцу. Там его ждали восемь сегментов, вытянутых по всей длине грудины и уходящие вниз, в спинной сосуд, который он и ощущал здесь — аналог брюшной аорты, идущий так близко к головке печени. Именно он нему он бы попал в восьмой сегмент, и выше, дальше. Прикасаться к сосуду он не решился. Он был слишком глубоко, но даже сквозь смежные ткани он ощущал ослабевший ток, который ритмичным стуком иногда ударял его по костяшкам пальцев, когда он ещё держался за печень. Человек оставил свое возбуждение в момент, когда коснулся инструмента. Его поглотила выверенная красота внутреннего мира, она держала его в непроходящем восторге, который мог бы испытать только человек созидающий. Забота и волнение, благодарность. Это у низ получилось разделить на двоих. С начала процедуры прошло около получаса, и только сейчас с них снялась вуаль напряжения. По крайней мере, с Клода. Он позволил себе улыбаться, когда ему нравилось, позволил опускать руку глубже, и более не искать в лице Краутакса страданий. Оно осознал и его чувства, вообразил их себе. Их молчаливое общение стало более открытым. Кравр не мог дать ему взаимности удовольствия, но он разделял улыбку, и смотрел куда внимательнее, чем в начале. Сохраняя одномоментность дыхания, они пришли и к единству чувства. Полного восхищения и принятия. Он опустился глубже, практически приподнимая добрая часть петель. В его руку легла ровная, практически идеальной выверенной формы почка. Капсула срослась с ней так плотно, что прощупать коры ни с одной из сторон не получилось. Он провёл большим пальцем вдоль ворот, столь аккуратно и неспешно, лаская в тот же момент Краутакса своим взглядом. Для него этот момент стал пиковым — в его взгляде и столь простом движении руки он беспорядочно разлил все свои чувства разом, практически прирос своей ладонью к капсуле. Он резко осознал, что действительно пришел к тому, что искал все это время. Глупая радость озарила его лицо. Ко всему ужасу и нелепию, он склонился над раскрытой брюшной полостью с самой счастливой улыбкой, предвкушая то, что он оставлял себе на десерт. Его поиск завершился здесь. Ладонь подхватила одну из тонких петель. Он посмотрел на кравра, угадывая, что будет с его лицом сейчас — что он ощутит. Из всех органов Клода больше всего манил именно кишечник, и он был убеждён, что отнестись равнодушно к этой прекрасной, завершительной части их сеанса, он не сможет. Он осторожно ставил пальцами петлю, приподнимая её над остальными. Отчетливая внутренняя складчатость не дала ему плотно покинуть пальцев, что привело человека в невероятное восхищение, которое на секунду его отвлекло и вынудило упустить эмоции партнёра. Но он продолжал ловить все то, что чувствовал Циклонз. Ловить и транслировать: радоваться, восхищаться и обожать — все вместе, за не меньшую открытость. На сегодня они закончили. Пора накладывать швы. Всего парой десятков минут позже Циклонз сидел на коленях у головной части койки. Он держал в своей руке длинные когтистые пальцы, гладя их с той же заботой, что и недавно органы. Их лбы вновь были прижаты друг к другу, и каждый говорил — спасибо. Каждый за своё, и по-своему. А Краутакс — ещё немного ругал. За сбритую бороду, и грубые порезы на щеках. Можно же и кузнечику беспричинно чего-то желать.