Точка (не?)возврата

Щелк! — И заряженный пистолет направляется дулом прямиком в сторону Шкипера. Один патрон. Последний. На этот раз — во всех ли смыслах? Шантель дышит тяжело, но уверенности у нее не отнять. Только посмотреть в глаза, — и да. Она выстрелит. Она попадет. Она не пожалеет. Даже не сомневайся. — Месье Шкипер, и почему же вы отворачиваетесь? Вы боитесь меня? Страшно узнать, когда и куда я выстрелю? Знаете, ради медленной и мучительной смерти жертве стреляют в живот. И вы не хотите знать, как буду целиться я? — Такая куколка — и играет грязно? Очень на вас похоже, — размеренно тянет он и, почти чувствуя, как где-то в глубине ее льдов жарко закипает кровь, подводит ее ко взрыву. — Французская подлость во всей красе. Так начинается гонка. Смерти ли? И оканчивается тем, что Шкипер с корнем вырывает из рук Шантель бразды правления их негласной игрой. Шантель ведет всегда. Всегда сильнее, всегда ловчее. Непобедимая. Однако она никогда и не бьется в полную силу, — словно показывает, что противник не ее уровня, что (нет-нет-нет!) не стоит того. А Шкипер — всегда подражает. Она играет. Всегда на грани, ничуть не боясь бежать по краю острейшего лезвия. Сияет, пылает, взрывается. Было бы ложью, хоть подумай Шкипер сказать, что не наслаждается этим. И все-таки он прижмет ее к стене. Шантель ловко выворачивается из очередного жадного захвата и метким ударом локтя наносит удар в челюсть. От на мгновение обезоруженного Шкипера слышится приглушенный недовольный рык. Ах, это греет ее душу и на мгновенье учащает пульс. Шантель реагирует моментально. Вжимается в стену и, оттолкнувшись, в грациозном прыжке сбивает его с ног пинком в солнечное сплетение. Опрокинув оппонента, седлает и мертвой хваткой вцепляется в распростертые на грязном бетонном полу руки со сбитыми костяшками. В другой жизни она бы сокрушительно припечатала Шкипера головой о бетон. В другой... Но она останавливается. Таковы правила их игры. Шкипер, с налившейся синевой гематомой у глаза и кровоточащей губой, смотрит снизу вверх. На маску гордыни на лице Шантель. На изогнутые в усмешке рубиновые губы. На так соблазнительно вздымающуюся в тяжелом дыхании грудь. На пульсирующую на лебединой шее жилку. Обидно было бы осознавать, что все это естество так и останется неподконтрольным. Всегда находящийся внизу Шкипер злорадно ухмыляется в ответ. Она остановилась. Она больше не ударит. Она будет ждать попытки доказать не-слабость. Он докажет. Собрав остатки сил, Шкипер с усилием освобождает руки и, рванувшись, хватает за горло. Шантель замирает и вмиг становится легче воздуха. Отняв одну руку, он удобнее перехватывает желанное тело. Припечатывает к стене. Вот и попалась. Ее лицо — бледное и неживое. Ни капли. Его обрамляют огненные, с отливом в медь, кудри, а в голубых глазах почти не отражается душа. Да и есть ли она у нее, у рыжей. Она кукла. Слаженный, сложный, идеальный, но лишь только механизм. А слова ее, меж тем, горше полыни, острее клинка. Всегда. Какой скульптор только сваял ее такую? Совершенную. Холодную. Непробиваемую ни для пуль, ни для слов (слов жарких аль нет?). По природе стремительную. Отчасти безумную. "А еще теплую и, под броней льда и цинизма, хрупкую. Весьма-весьма". Шантель глядит с вызовом: не сможешь, испугаешься, отступишь. Не в этот раз, куколка. То ли еще будет. И он вновь сжимает ее шею обеими руками. Шантель не сопротивляется. Она задыхается. Пытаясь откашляться, выдавливает из себя только тихий свист и гортанное бульканье. Воздух ощущается острее клинка. Почему-то возникает ощущение, что горло ее изрезано изнутри именно стальным клинком. Клинок тончает, устремляется вглубь дыхательных путей, стает поперек, множится, заставляет рваться тонкие сосуды. Затылок наливается кипящей лавой. Тяжелеет. Глаза увлажняются, горячие, будто вовсе и не слезятся они от дискомфорта, а начинают кровоточить. Невозможность нормально дышать — ощущается почти как толща вязкой жидкости вокруг. Сковывает, не давая выбраться, выплыть из нее. Но то же время кажется нежнее объятья, самого сладкого сна. Забытья, попытка выбраться из которого покажется адской мукой, ведь к чему покидать столь спокойное место? Губы Шкипера трогает тень улыбки. Ей бы, в самом деле, корону. А лучше — цветочный венок. Будет сидеть на ней как влитой. Изумительный. Волшебный. Водрузить его на свою гордо поднятую голову способен только истинный Победитель. И Она может. Она, повергшая каждого, кто стал на Ее пути, думая, что остановить этого зверя, единожды уже вкусившего крови, еще возможно. И Ей так идет эта сладостная улыбка ядовитой гордости. Ему хочется владеть этой силой и гордостью. Полностью. Иметь контроль в своих руках. Отрывая одну руку от ее горла, Шкипер спускается. Чуть пониже ее ключиц, туда, где хаотично бьет прибой сердца. Шантель старается дышать. Изо всех сил. Сердечный ритм ее, похоже, еще никогда не достигал такой частоты — сказывается перекрывание кислорода. Шкипер сильнее давит на грудь, вдавливает капитана в стену. Кажется, ее ребра не выдержат такой нагрузки и треснут, а треклятое сердце в клочья разорвется, но она смотрит. Шантель смотрит. Будто из раскрытого нараспашку окна, ведущего в иной мир, взирают ледяные глаза Ее. Дыхание сливается в свист, заставляя зрение мутнеть. Но глаза, будто одаренные необычайной способностью, ясно видят происходящее и несмотря на это. Она все еще улыбается. Пока в ней совсем не остается воздуха. Пока на шее наливаются гематомы по форме чужих пальцев. Пока сердце захлебывается кровью от давления на него чужой руки и недостака кислорода. Улыбается. А ее глаза все не перестают хищно блестеть. Не больно. Не Ей. Она не сдастся. Шкипер разжимает пальцы на ее горле и больше не давит на ребра. Шантель быстро и поверхностно, со свистом, хватает воздух в попытке восстановить прежний ритм дыхания. Грудь часто вздымается — словно под ребрами поселилось что-то живое и, внезапно, свободолюбивое. По выбеленной пудрой щеке катится одинокая слеза. Мутная от черной туши, от которой ресницы кажутся шелком. Шантель и не упала бы — но Шкипер ловит. Как, оказывается, легко было бы убить ее. Как легко она готова ему сдаться. Отдаться? Шкипер опускается с ней на пыльный пол, похлопывает по плечу. — Не сегодня, — тянет он елейно. — Дышите, мадемуазель капитан. Она хрипит. Свистит. Но правда дышит. Голова, кажется, безвольно свешивается на плечо. Ватные руки шарят по полу, словно ищут опору. И смыкаются за его спиной. Ах, мадемуазель капитан, что же вы творите? Шкипер чувствует себя победителем и богом, когда она наконец поднимает голову и ловит его взгляд. — Сколько патронов осталось в пистолете? — мягко улыбается Шантель сквозь пришедшую с драгоценным кислородом эйфорию. На грани слышимости звучит металлический лязг. — Что? — внутри Шкипера все покрывается льдом, когда левая рука Шантель бессильно повисает, правая сгибается в локте, а его затылка касается твердое, холодное и жутко металлическое. — Когда ты потерял из виду пистолет, сколько оставалось в нем патронов?