долбитесь с людьми, а не в глаза

знаешь, когда до дрожи:

все принципы и прочее — долой.

не поезда, а твоя мягкая кожа

меня возвращает домой.

Евгений Соя

***

      Ключ проворачивается в замке, и Арсений оживлённо выскакивает в коридор — встречать ряженого. Хотя сегодня ряженый только он; с самого утра, только забрав пакет у курьера, Арсений расхаживает по квартире в лиловом худаке с глянцевой надписью на груди — «oh, yes» — и трусах с Симпсонами. Как пошло. Сколько возможностей открывает!       Запыхавшийся Антон ставит на комод картонный пакет — вот это элегантность, боже мой — с четырьмя бутылками пива и сушёным кальмаром, спихивает свой пуховик-мусорный-мешок в гардеробную, растирает покрасневшие ладони и сгребает Арсения в охапку, слюняво целуя в висок. Сразу становится теплее, даже несмотря на правда ледяные руки и одежду.       — Арсюх, я днём не спиздел! У Стаса вечер свободный выторговал, смотри, только девять, — звучит так, будто Шастун вот-вот лопнет от гордости, словно мальчик, забивший свой самый первый гол. — Поэтому щас руки помою и посмотрим, может, «Друзей»? Или того «Таксиста»? Чё думаешь? Или, если хочешь, просто бахнем пивка и потрахаемся. Только «хуй» не кричи, если буду чё-то записывать.       Арсений с видом мученика закрывает лицо ладонями, мысленно поражаясь тому, как его угораздило влететь с головой в человека, который — и что, что после четырёх лет вместе — устраивает романтический вечер таким образом.       — Для «Таксиста» нужны силы думать, а я хочу разве что деградировать, — наклоняется и целует в пропахшую дымом макушку, пока Антон развязывает шнурки. — Ладно, не только, ещё хочу секса, романтик недоделанный.        Но, как бы он ни хотел откровенно выебнуться, Арс без ума именно от этого: от того, что Антон помнит его любовь к «Друзьям», от его умения быть таким открытым с ним, от того, что у человека предлог переспать — две бутылки пива и кальмары на двоих.       Арсений его очень сильно любит.       Поэтому улыбается закрытой двери ванной и уходит на кухню открывать бутылки, выкладывать по тарелкам кружочки. Ещё больше тянет улыбаться от сопения в плечо — Шастун, больше похожий на приведение в мантии из-за безразмерных треников и футболки с Пивозавром, тихо подходит, чтобы обнять со спины.       И так тепло. Так дома. Так только тёплый ужин делить с ним, звёзды в лужах — тоже.        — У меня в башке до сих пор какой-то сбой происходит, когда я тебя с пивасом вижу, — запечатывает смешок поцелуем в шейный позвонок. — Хотя в туре мог бы и привыкнуть, но не вяжется.       — А что вяжется? — Арс игриво улыбается, это чувствуется по тону.       — М, как минимум твои руки скотчем с павильона, — уже почти мурчит, руками забираясь под толстовку. — А как максимум ты с гусарами, бля.       Арсений ведёт плечом, чтобы поскорее прошли набежавшие мурашки: подсознание непрошено подбрасывает воспоминания с мотора, когда Шастун тайком завёл их прямо за декорацию с мотком чёрного скотча — было очень хорошо, но после тихий секс стал ещё более скучным.        — Шаст, ну ёбан бобан, — звучит крайне беспомощно — сфокусироваться на сервировке уже не получается. — Ты чего такой заведённый-то, а?       — А ты чего такой красивый?       — Отвечать вопросом на вопрос — это моя прерогатива.       Антон обезоруживающе смеётся в затылок, проводит ногтями по ямочкам на боках, заставляя податься назад, и с нажимом проводит большим пальцем по соску — Арсений шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Он, вообще-то, не был сверхчувствительным никогда; ни в сексе, ни в обычной тактильности, но с годами Шастуну то ли удалось настолько хорошо его изучить, то ли они правда так идеально совпали, что, несмотря на свой немолодой век, удаётся заводиться с полуоборота — и никто в долгу не остаётся, конечно же.       — Нож для хлеба, кстати, затупился до пизды, точить бесполезно, — отвлечённо бросает Арсений, выкидывая упаковку. — С утра батон еле нарезал.       — Хочешь, я у Иры набор попрошу? У неё ж дохуя такого… — они обговаривали условия своих отношений на прошлый Новый год, перед теми же «Контактами», и имя уже не корёжит по внутренностям, но Антона всё равно награждают осуждающим взглядом. — Тогда в «Твой Дом» завтра сгоняю, который на Риге.       Арс кивает и бодается в плечо, зазывая за собой — в зал, к уже настроенным и включённым «Друзьям». Это, кажется, первый вечер за три месяца, когда они не стискивают друг друга в жадных касаниях, едва оказавшись на пороге квартиры к трём ночи, не расходятся молча по комнатам, чтобы позже просто уснуть спиной к спине, потому что усталость не щадит никого, не торопятся. Это, кажется, первый спокойный вечер за последние три месяца.        Через одно пиво и серию, десяток комментариев и три звонка от крю Антон наконец полностью расслабляется: включает на телефоне «не беспокоить», отпивает из бутылки, фыркает на очередную смехульку от Рэйчел и переключает всё своё внимания на Арсения — оттягивает ворот толстовки, тут же присасываясь к шее пиявкой, сжимает свободной рукой голое бедро, царапается, мычит в кожу; ему бы в порноактёры для раздела «Юмор». Арсений теряет самообладание в эту же секунду, потому что губы попадают ровно в цель, но вспоминает про свою обиду и оттаскивает уже раскрасневшегося Шастуна от себя.       — Сень? Чего такое? — тот озадаченно хлопает глазами, отставляя бутылку на столик. — Ты не хочешь, что ли?       — Ну а ты глаза-то разуй! — возмущённо пыхтит Арс, показушно поправляя и без того идеально сидящее худи. — Не хочу, блин, конечно, а ещё Зинченко приятный человек.       А Антону только значка загрузки над головой не хватает — жует губу в два раза усерднее, бегает глазами по Арсению, хмурится. Серия успевает переключиться на следующую, и только спустя несколько минут до него доходит с громким «ебанный в рот».       — Ты чё, из-за шмотки этой? Я понял, что она новая, но думал, что ты взял у кого-то просто, — теперь он как вылитый щенок спаниеля; не хватает только за ухом почесать да команде научить. — Выглядит пиздато, Арс, тебе и цвет идёт очень.       И тут плывёт уже Арсений. Смягчается, разрешая улыбке расползтись по лицу, предусмотрительно отодвигает столик носком и седлает его бёдра. Шастун не теряется вовсе, мнёт ягодицы, целоваться лезет — кусает губы, обводит языком контур верхних зубов, прикусывает.       — Раздевайся, кисунь, — сразу звучит хриплым и низким басом. Антон ощутимо шлёпает по правому бедру. — Не тормози, хороший мой.       Голос предаёт сильнее ожидаемого, поэтому Арсений только упрямо качает головой — спорить бесполезно; кому, как не Антону знать.       — Вы сука, Арсеньсергеич, — выдыхает прямо в ухо, прикусывает мочку.       — Тогда бери свои ходидло и шуруй в баню, — Арсовы негодования стремительно теряют какую-либо серьёзность. — Не нравится ему ещё что-то.       На лице Шастуна проскальзывает весь спектр эмоций — от старого русского ахуя до вырвавшегося гогота, которым он чуть ли не давится, обвивая Арсения руками; тот от неожиданности крякает.        — Какое в жопу дилдо, Арс? — кое-как различается в заливистом смехе. — У нас же только пробка была, не?       — А ты всё о членах! — кто бы говорил. — Хо-ди-дло, Шаст. Нога на чешском, блин.       Антон аж рот приоткрывает, сидя просто не в силах выказать всё восхищение прекрасной планетой в голове этого чуда в перьях — ну удивительный же человек, единственный такой. Он молча облизывает губы, улыбается счастливо, встаёт, тут же подтягивая за руку Арсения, и ведёт их до спальни, стукнувшись плечом об косяк — дурная примета, но работает, если верить. Антон верит, как и в новогоднюю, и про соль, и про упавшие столовые приборы, поэтому трижды стучит по нему костяшками, прежде чем подтолкнуть податливого Арса к кровати спиной.        Арсений, кое-как выпутав Антона из футболки, запрокидывает голову, чтобы горячая ладонь понятливо легла на шею, и прикрывает глаза — да, вот так просто, он вот так доверяет. Это ведь Антон. Антон, когда-то вошедший в комнату с пестрящими коврами и впервые косо зыркнувший на тогда ещё женатого Арса; Антон, робко поцеловавший его в гримёрке «ГлавКино»; Антон, вломившийся посреди ночи к нему в номер отеля с пьяным признанием в любви; Антон, пересиливший себя и рассказавший об их зарождающихся отношениях другу; Антон, переживающий больше за Арсения, чем за себя, пока сам вынужден был ездить по отпускам не с ним; Антон, позвавший его в «Контакты», чтобы наконец доказать все свои слова разом; Антон, сделавший выбор в пользу них.       Антон не верит в водяных, но верит в приметы. Арсений не верит в единорогов или зубных фей, но верит, что, раз уж они вместе прошли через столько проблемных лет и остались верными друг другу, это имеет больший вес, чем ссоры из-за недомолвок и расстояний.       А ещё он спихивает с себя Шастуна, придавливает к кровати его ноги собой, упирается кулаком в матрас и с минуту просто смотрит ему в глаза — выслеживает там каждую искорку, каждый разводик, гипнотизирует расширенные зрачки; а затем плавно скользит губами от вспотевшей шеи до родимого пятна у соска, а оттуда — до шастовых губ. Перебирает их своими, лижет, но языком не проникает, просто чмокает, будто бы пытаясь передать этим всю нежность, а свободной рукой слабо сдавливает его член. Антон тут же отзывается мычащим стоном и недвусмысленно подмахивает бёдрами.       Арсению дважды намекать не нужно, он стаскивает с худых ног штаны с забавными каблуками вместе с бельём, проводит пальцами от лодыжек до паховой складки, целует во внутреннюю сторону бедра. Они во всём идеальный тандем — в юморе, потому что его структура у них легко подстраивается; в жизни, потому что с самого начала очень просто понимают друг друга с полуслова; в постели, потому что Арсу всегда нужна реакция на его представления, а Антон в этой реакции очень живой, словно мультик.       — Арсень, ну, — на грани жалобного шепчет Шастун, впутывая в отросшие волосы свои пальцы. Синтетическая ткань худи назойливо трётся о кожу, но он мужественно терпит. — Бери уже.       Не без хитрой улыбки Арсений кидает взгляд снизу вверх, но слушается. Почти. Кротко лижет головку, трёт языком уздечку, кончиком толкаясь в щелку, и повторяет раза три, чтоб наверняка. И только после берёт в рот сразу наполовину — регулярная практика, мать её — втягивает щёки, непростительно тягуче опускается ниже, пока не упирается носом в короткие волоски. Где-то сверху Антон хрипло бормочет что-то нечленораздельное; он эти навыки ценит жутко, потому что помнит, как в девятнадцатом году, во время тура, Арсений так перестарался с минетом, что три города подряд упивался сиропами от кашля.       Арс удовлетворённо постанывает, пуская вибрацию, и возвращается только к головке; посасывает, а по стволу водит рукой. Чёрные шнурки толстовки уже начинают подбешивать, но давать заднюю — в одном из смыслов — поздно. Мышцы Шастуна напрягаются, и Арсений отстраняется, пережимая основание, стягивает с себя безупречные трусы с жёлтыми головами.       У Антона, как оказалось, достаточно кинков, но если о них спросить, первое, что он выпалит, — это Арсова задница, проверенный эксперимент. Вот и сейчас Антон тянет Арсения ближе, усаживает на свои бёдра, сжимает ягодицы до красных следов влажными руками, по очереди оглаживает, щипает, раздвигает, слепо сталкиваясь с ним губами, пока Арс худо-бедно дотягивается до почти пустого тюбика смазки — в стране нынче кризис, приходится экономить — и вверяет его в горячие ладони. Он отлипает от Шастуна, заманивающе виляет бёдрами и ложится на живот.       — Я днём растягивал, поэтому необязательно, — сообщает глухо, упираясь взмокшим лбом в скрещенные руки. — Из обязательного — трахни меня, по-братски.       Антон тихо хихикает куда-то в Арсову спину, торопливо целует каждый из позвонков и снова раздвигает ягодицы; до пошлого эстетично, до эстетичного пошло — Арсений весь как отдельный вид искусства. Приходится мысленно сосчитать: Арс, два, три, чтобы прийти в чувства перед тем, как широко лизнуть расслабленные мышцы. Антон собирает больше слюны и проталкивает язык дальше, обводит стенки, крутит, выбивая звучный стон; Арсений двигается вперёд — хочется простого человеческого предложить ему сесть на лицо, но не сегодня. Утром, может.       — Чё, просто трахнуть уже? — Антон полусерьёзно подаёт голос, отстраняясь с хитрой улыбочкой. — А то у меня яйца поджимаются, но мы реально долго не растягивали это всё.        — Зато растягивали меня, — когда поговаривают, что Попов каламбурщик даже в постели — не врут. Даже наоборот. — Да, Шаст, давай, пожалуйста.       И Антон, успев треснуть, поплавиться, склеиться и повторить данный процесс от такого нежного тона, зло косится на толстовку, но всё равно делает то, о чём просят — подползает ближе, льёт смазку на член и между ягодиц и, приставив головку, обхватывает талию, чтоб наверняка.        Арсений стонет протяжно, пока Шастун плавно подаётся до упора, замерев на полминуты точно, и сдавленно вскрикивает, когда тот начинает двигаться; сначала быстро, едва ли наполовину, а потом медленнее, но более грубыми толчками и под очень нужным углом. Антон низко простанывает что-то в ответ — интересная интерпретация диалога лягушек на болоте, конечно.       Он наклоняется вперёд, прижимается грудью к выгибающейся спине и, не дотянувшись губами до шеи из-за капюшона, психует — оттягивает его рвано, так что Арс довольно хрипит, кусается, а край худака задирает по лопатки; смотрит на родную россыпь родинок, как сумасшедший, дорвавшийся до выдуманной вселенной. Хотя в этих созвездиях от поясницы до шеи определённо сокрыта какая-то галактика. Безумная, перевёрнутая с ног на голову, в радужных цветах, с ростовыми костюмами шпрот вместо светофоров, та планета, на которой он так хочет оказаться.       И её тоже любит — на новом уровне. Потому что с каждым днём Арсений пропускает в неё всё дальше, будто дарит вип-пропуск на каждый аттракцион в ней.        — Хороший мой мальчик, — Антон глушит свой шёпот Арсовым стоном, но знает, что его услышали. А если нет — кожей почувствовали. — Волшебный, Арс.       — Сам такой, — с придыханием отзывается, находя потную руку на талии своей. — Пжи, Шаст, вытащи, дай перевернусь, а то я почти того.       Напоследок царапнув бок, Антон выходит, обнимает за плечи, едва Арсений успевает сесть к нему лицом, и двигается ближе. Целует наконец, впечатывается в приоткрытые губы, прикусывает уголок, а рукой накрывает оба члена, водит рвано и совсем не в ритм, сам толкается в руку. Арса хватает только на минуту, за которую он успевает прилично — насколько это возможно в текущем ключе — прикусить чужую ключицу; синяк обязательно останется. Шастун сдавливает головки, ответно кусает куда придётся и пачкает Арсовы толстовку, грудь, живот, руки и своей, и его же спермой.       — Почаще бы у Стаса такие выходные выпрашивать, — отдышавшись и сняв худи, довольно улыбается Арсений и вытирает руку о простынь — всё равно менять придётся. — Огонь, Антох. Там пиво осталось, досмотрим сезон? Только теперь нормально, и сначала закинь в стиралку всё, пожалуйста.        Антон прыскает со смеха, смазанно целует его в щёку и поднимается с кровати под дедовское кряхтение.       — Если мы так будем обмывать каждую твою шмотку, я Цум к твоим ногам скуплю.       И Арсений знает, что скупит — а надо ли?       Если чувства-то без того настоящие.