Хочешь, я в тебя влюблюсь?

      На улице привычная зимняя темнота, что наступила давно, разгоняемая желтым, теплым светом фонарей и тем, что льется из окон квартир. Снег красиво переливается, отражаясь фиолетовыми, синими и оранжевыми блестками, что мелкой сыпью падают с неба, темного и низкого даже в такое время. Ветер подхватывает их и бросает людям в лицо, неприятно царапая открытую кожу.       «Холодно», — думает Арсений, когда он заходит на кухню и смотрит в окно. От алкоголя внутри всё пылает, а возле батарей и подавно, но лишь один взгляд на снег, что поднимает ветер, заставляет поежиться. Даже сквозь закрытую дверь и целую комнату между кухней и гостиной доносятся басы музыки. Что-то современное, слова известны всем, вне зависимости от музыкальных предпочтений. Такое обычно легко орать пьяным в компании: пустые слова, вовсе не имеющие никакого смысла, легко запоминаются и произносятся заплетающимся языком. Что уж тут говорить про ритм, под который так и тянет танцевать. Хотя, назвать это танцами язык не поворачивается. Соседи явно не в восторге от этой вечеринки, уж таких слонов в одиннадцать вечера они слышат. А впереди еще неизвестное количество часов этого, очень мягко говоря, шума.       Арсению хватило часа этого представления, чтобы вскоре свалить на кухню. Пока одноклассники продолжают отжигать, напиваясь, чтобы позже начать играть в «правду или действие» или «твистер», парень, уже выпивший пару стаканов медовухи, сбегает от всего этого подальше. Уже весьма привычным для себя жестом, он открывает холодильник, достает бутылку пива и садится за стол. Он даже не знает у кого из одноклассников находится дома. Адрес и время, к которому нужно прийти, скинули в общий чат и не факт, что отправлявший являлся хозяином квартиры. Предложение отметить Новый Год в трёшке без взрослых и с алкоголем приняли все, впрочем, как приняли бы и любой другой повод напиться. Почему квартира пустует, где родители этого счастливого одноклассника и откуда тут такое количество выпивки — всем кристаллически поебать.       Кухня почти всегда пустует. Если здесь кто-то и сидит, то явно копается в своей голове, в попытках распутать беспорядочный клубок мыслей или ведёт глубочайшую беседу о жизни. Иногда сам с собой. Остальные же забегают всего на пару секунд, чтобы схватить закуску и алкоголь и свалить до того момента, пока все это не кончится, чтобы вновь послать кого-то за необходимым. А также, кухня — это место, где можно просто-напросто спрятаться от всех и всего. Идеальное место для тех, кому нужно личное пространство и подобие тишины, для тех, кто сам не понимает, как же ноги сюда привели.       И, будучи именно тем человеком, отсиживающимся в уголке большую часть времени или философствующим с таким же одиночкой, Арсений «спрятался» в девяти квадратных метрах. Он каждый раз старается не замыкаться, веселиться со всеми, и все идет весьма и даже очень неплохо. Парень шутит, смеется, расслабляется, чтобы в какой-то момент взглядом зацепиться за целующуюся пару. И тут его клинит.       В закрытую дверь кто-то врезается, громко ругаясь под нос, явно не с первого раза отворяя ее. На кухню вваливается Антон, застревая взглядом на Арсении. — А ты чего… тут? — спрашивает парень не совсем четко, но все еще разборчиво и понятно.       Попов пожимает плечами, показывая, что отвечать не хочет и отворачивается к окну. Шастун же этот жест не понимает, поэтому плюхается на стул напротив. Глаза блестят, в них плещется что-то грустное и задумчивое. — А меня парень бросил, представляешь? — Антон печально усмехается, мотая головой, от чего кудряшки трясутся, становясь лохматой копной. — Сказал, что я о нём слишком сильно забочусь. Представляешь?       Арсений старается не слушать, ему это все вовсе неинтересно. Его поток мыслей, такой тягучий и комфортный, прервали, заставляя теперь погрузиться в чужую драму. -… А я ему и подарки, и обнимашки, пока фильмы смотрим, — продолжает Антон, — А фильмы то его любимые, банальные!       Его голос смешно меняется, интонация слишком забавная, и Арсений не может не рассмеяться. Тихо так, коротко, отчего Шастун тут же хмурится, недовольно фыркает, облокачиваясь на стол. — Весело? Во-о-о-о-о-о-т, — тянет парень. — Тебе весело! А я же его… ну, не любил прям вот, чтобы… — он путается, язык заплетается, слова из головы вылетают, но это все не мешает Антону продолжать говорить. — Нравился сильно, — подчеркивает последнее слово, растягивая букву «и».       Попов смотрит на одноклассника, что сидит намного ближе, чем был изначально. Он почти лежит на столе, словно его монолога и громкого голоса недостаточно, чтобы донести все, что хочется. — Бросил! Взял и бросил! Нет, ну ты представляешь? А я же о нем столько заботился, ухаживал, не дергал, не торопил… Бросил!       Выкрикнув последние слова, Антон резко встал, шумно отодвинув стул и от всех движений чуть не упав, но хватаясь за край стола и, удерживаясь на ногах, плетётся к холодильнику. С грохотом — и Арсений не хочет знать, что произвело столько шума и как именно — Шастун всё-таки достаёт себе бутылку пива и возвращается на место. Он явно выпил немало чего-то покрепче простого пива до прихода на кухню, возможно, стоило бы отобрать у него алкоголь, но Арсению похер.       Уйдя в свои мысли, Попов пропускает момент, когда и чем одноклассник открывает бутылку, только видит, как он делает сразу несколько крупных глотков. — Вот тебя бросали? — спрашивает Шастун, пристально сверля поплывшим взглядом. — Нет. — А меня да! И не только парни! —Девушки? — Да вообще все, даже друзья! — чуть ли не кричит от возмущения и несправедливости Антон. Арсений с сожалением думает, что выслушивать это лохматое чудо придется долго. — И знаешь, что все они мне говорили?       Шастун ждет реакции, и Попов качает головой, считая, что раз отвертеться от этого откровения возможности нет, то лучше, насколько это возможно, ускорить процесс. — Что я слишком пекусь о них! Представляешь! Я им всего себя, внимание, время уделяю! — он чуть ли не захлёбывается на этих словах, — А они что? Вот что?!       Арсений качает головой, стараясь не смеяться. Он пытается скрыть лёгкие порывы смеха в бутылке, но Антон все равно замечает, смотрит недовольно, но ничего по этому поводу не говорит и не уходит.       Попов понимает, что история, по сути, грустная. Даже без всей этой драмы, что раздул Антон, будучи пьяным. Он и готов его пожалеть, но то, как рассказывает Шастун, как меняет голос и интонации, портит всю серьезность этого монолога. — Сразу видно, что тебя не бросали. Счастливый человек! — Антон запивает свои слова пивом, громко после ставя бутылку на стол.       А вот тут позвольте поспорить. Арсений тут же холодеет, теряя свою расслабленность и резко выпрямляет спину. Ему бы промолчать, но он и сам выпивший, пусть и не так, как Шастун. Внутри начинает скрести, неприятное ощущение разливается грязной кляксой по телу, как большая капля чернил на бумаге. Осадок от чужих слов чувствуется даже во рту, и от него Попов пытается избавиться пивом. — Не-е-е-е-е-т, — протягивает Арсений, подражая Антону. — Какое же это счастье, когда в тебя не влюблялись? Когда друзей толком и нет?       Шастун удивленно хлопает глазами, замерев, растеряв всю решительность и хмурость. Это смешит, но Попов уже не замечает забавности собеседника, сосредотачиваясь лишь на себе и том, что так долго таилось внутри, а сейчас получило шанс вырваться. — Каково это, когда чужой, посторонний человек тебя любит? Ценит? — задаёт Арсений те самые главные вопросы, что мучают его уже столько времени. — Семья любит, но они же тебя знают с самого детства, они же родные. А совершенно левый человек? Каково ощущать заботу незнакомца…       Попов замолкает, даже не стараясь как-то более логично и красиво закончить мысль, обрывая её на половине. Смотрит на стол, свои руки, бутылку пива, окно, но только не на Антона, стоило ему лишь осознать, что именно он сказал. И даже не поднимая головы, он знает, что и Шастун это понял. Услышал, будучи пьяным.       На кухне повисла странная тишина. Можно ли назвать её неуютной? Неловкости нет, они не враги, не жалеют о своих словах. Да, Арсений разоткровенничался, но брать слова назад не хочет. Антон в принципе не взвешивает сказанное, ему алкоголь мешает мыслить рационально, он только сидит и пилит взглядом своего одноклассника. Минуты проходят, каждая секунда раздается тихим тиканьем часов. Кажется, парни вывалили друг на друга свои переживания, и все, им больше ничего не нужно. Попов даже забывает, что он не один, уходит в мысли, поглядывая в окно, словно он что-то может увидеть за деревьями, что растут во дворе. — Так в тебя не влюблялись? — спрашивает вдруг Шастун, разрушая тишину. — Я же уже сказал, — только и отвечает Арсений, допивая пиво.       Антон пару секунд молчит, а после выдает громко и решительно: — Хочешь, я в тебя влюблюсь?       Арсений смотрит на него, подняв брови, с множеством вопросов в глазах. Ему бы очень хотелось проследить за ходом чужих мыслей, а так он может лишь сталкиваться со взором, требующим ответа. — Что? — только и может выдавить из себя Попов.       Он пьян, ему сложно переварить такое заявление, а подобрать слова и ответить нормально и подавно. Но Шастуну это тем более не нужно, как человеку, что задает такие странные вопросы. — Буду твоим парнем. Влюблённым в тебя. В отношениях с тобой, — предлагает одно и то же Антон, но разными словами.       Арсений все еще ничего не понимает. Он сбит с толку, мысли плывут и без всяких пьяных одноклассников с разбитым сердцем и непонятными предложениями. Хотя, что уж таить, что-то в его словах заставляет задуматься. Даже не хочется, взвешивать, размусоливать, что это глупо и странно. Он новогодние каникулы проводит дома, если родители не запланируют куда-нибудь поехать, а с днем рождения его поздравляют лишь родственники и пара человек в ВК, но там у него указана дата рождения, и оповещение приходит всем «друзьям». Ему тоже хочется всех этих тусовок и посиделок. Арсений не устал от семьи, нет, он ценит каждого и любит, как и они его, но найти того, кто желает его узнать, совершенно незнакомого человека, что будет хотеть проводить с ним свободное время, слушать, устраивать свидания. Да даже просто разговаривать и ходить в парк. Как бы он не привыкал, но быть одному надоело. И тут Антон, что предлагает не просто дружбу или ее подобие, а отношения? Полный комплект заботы и внимания от чужого. — Соглашайся! — умоляет Шастун, поднимаясь со своего стула, обходя стол и приближаясь к Арсению. — От меня все устали, а тебе наоборот хочется, чтобы с тобой проводили время. Я буду устраивать свидания, делать с тобой домашку, смотреть фильмы, обнимать, целовать… — Давай, — выпаливает Попов, пока не передумал, останавливая чужой поток слов. Все же, отказаться он еще успеет.       Антон стоит близко, ногами касаясь его коленей. Парень расплывается в улыбке, смотрит довольно. Попов протягивает руку, чтобы закрепить этот странный договор, не понятно зачем. Но Шастун наклоняется, впиваясь в губы, настойчиво и спешно. Одной рукой он опирается на стол, чтобы не упасть, а другую умостил на шее Арсения. — Давай свой номер, — говорит Антон, как только отстраняется.       Попов едва ли успел как-то среагировать на поцелуй, поэтому за устройством лезет не сразу. Одноклассник тут же забирает его, в ответ протягивая свой. Арсений вбивает собственный номер, задумываясь, как подписать, а Антон уже возвращает его телефон. — «Тоша»? — хмурится Попов, смотря на подписанный контакт. — А что, лучше «Шастик»? Или «Шастунишка»? — не видя проблемы, спрашивает одноклассник.       Парень только пишет в нужной строке «Арс», отдавая устройство владельцу, а сам переименовывает чужой контакт на «Шаст». Антон на это только пожимает плечами. И во что они ввязались?

***

      Спустя несколько дней, когда каникулы подошли к концу, вечеринка казалась не более, чем сном. А договор с Шастуном и подавно. Парни мало переписывались, и Арсений уже решил, что Антон считает тот разговор пьяным бредом, не серьезным, не требующим внимания. Что ж, Попова это устраивает не меньше. Было бы, конечно, неплохо обсудить, чтобы не осталось недопониманий, но и без слов все понятно. Это утро, как и любое другое январское, было жутко морозным. Из открытой форточки дул ветер, надувая занавески как парус, и вылезать из-под теплого и уютного одеяла совершенно не хотелось. Но будильник настойчиво трезвонил, требуя, чтобы его выключили. Арсений вынул только руку, которая тут же покрылась мурашками, чтобы провести по экрану. Осознавая, как сейчас ему будет холодно, парень со стоном откинул одеяло, принимаясь сразу же одеваться.       Сборы заняли не много и не мало времени, в которое Попов мерз, после уже кутаясь в толстовку, но даже она ему не помогала. Натянув на себя верхнюю одежду, Арсений вышел, закидывая рюкзак на спину и закрывая дверь.       Идти по улице, еще темной и освещенной фонарями, пока руки в карманах мерзнут, а мороз кусает лицо, после двухнедельных каникул — все еще одно из самых мерзких чувств. Недовольство от недосыпа заполняет все внутри, хочется крушить всё вокруг. Мимо проходят не менее раздраженные люди, кто-то ворчит на опаздывающий автобус, кто-то на холод, а кто-то сразу на весь мир.       Подходя к школе, Попов замечает тихих учеников, которые хотели бы продлить свои каникулы, а не вставать и идти по морозу. Он заходит во двор, радуясь, что сонь сегодня, видимо, будет много, и на данный момент на первом этаже возле раздевалок, видных через окна, почти безлюдно.       Сзади слышатся быстрые шаги, а потом кто-то обнимает со спины, заставляя Арсения почти упасть. Врезавшееся тело держит крепко, но позволяет хотя бы развернуться, однако тут же накрывает губами, холодными и сухими от мороза. Попов вырывается, оборачиваясь, злясь на все еще больше.       Перед ним стоит улыбающийся Антон, явно не считающий свои действия неприятными, а вполне и даже очень уместными. Из-под шапки торчат волосы, в которых запутались редкие снежинки, щеки и нос красные, глаза светятся. В куртке он кажется неуклюжим и смешным. Только пальцы упорно прячет в карманы, не имея, видимо, перчаток (хотя кто их носит, кроме детей и взрослых?). Шастун чуточку выше Арсения, смотрит на него, опустив голову, с растянутыми в улыбке губами, что буквально минуту назад его целовали. Его фигура подсвечивается тусклым жёлтым светом фонаря, что стоит неподалёку, не в силах развеять темноту раннего зимнего утра.       Молчание затягивается. Попова оно напрягает, а Антона только начинает волновать. Он хмурится, подходит ближе — хотя, казалось бы, куда ещё — всматривается в чужие глаза, словно сейчас найдёт в них ответ на все свои вопросы. — Что… Что ты творишь? — не выдерживает Арсений, разрушая тишину между ними. Ему неуютно под таким пристальным взглядом, он ежится, стараясь стать ещё меньше, что получается и так, когда рядом стоит Антон — из-за небольшой разницы в росте его собственный теряется. — А ты как думаешь? — Шастун ничего не понимает. — Мы же договорились, разве нет? Я в тебя влюбляюсь, ты принимаешь мою заботу, и каждый получает то, что хочет.       Попов смотрит все ещё недоверчиво и недовольно. Думать и что-то вспоминать с утра пораньше, стоя на морозе и в плохом настроении тяжело и неприятно. Но он заставляет себя, молчит, прежде чем в глазах заплещется осознанность и понимание. — Тогда почему… Тогда зачем… — вопросы повисают, будучи недоговоренными, и Арсений радуется, когда Антон отвечает, все равно уловив ход его мыслей. — Если мы будем в отношениях, то это упростит нам задачу. Да и так, не знаю, комфортнее, что ли.       Попов только молчит, чувствуя, как становится уже слишком холодно. Он жестом зовёт Шастуна за собой. По тому видно, как он хочет получить ответ, чтобы все было оговорено сразу, но ждёт, давая и себе, и Арсению снять уличную одежду.       Пока они разговаривали, школьники подтянулись, сумев выбраться из постелей, и в раздевалке стало заметно больше народу, чем когда Арсений только подошёл к школе, но все же той самой раздражающей толпы на первом этаже и при входе не было. Только шумно.       Парни поднимаются на третий этаж и заходят в кабинет. Одноклассников в нем немного, ещё не собралась и половина; в классе царит сонное состояние, замершее и тихое. Антон проходит к своему месту за последней партой среднего ряда, тут же раскладывая вещи, чтобы после так же, повторив за немногими остальными, попытаться досмотреть сон или хотя бы упасть в дрему. Арсений идёт ко второй парте первого ряда, но даже рюкзак не снимает, замирая. На размышления уходит секунда, от силы две, в голове проносятся мысли «за» и «против», но вот он уже смело проходит дальше, в конец класса, и садится рядом с Шастуном на первый вариант. Одноклассник смотрит на него удивлённо, приподнимая голову со сложенных на столе рук, впрочем, как и все в классе. Кто-то, даже, кажется, застыл в дверях, наблюдая за ними. Спеша завершить начавшийся ещё на улице разговор с Антоном, и одновременно с этим объяснить то, что происходит в данный момент, а также ответить на вопросы всех смотрящих, создав уйму новых, Арсений наклоняется к Антону, придвигая его к себе за шею, и целует, показательно накрывает чужие губы, чуть прикусывая нижнюю.       Он вскоре отстраняется, но мягко смотрит парню в глаза. Поражённый взгляд Антона быстро сменяет осознанный, а после радостный. Улыбка, ещё шире, чем та, с которой он встретил Попова возле школы, сияет на лице. Арсений даже находит это красивым. Конечно, он считает Антона привлекательным, иначе бы не согласился на этот бред. Они не были знакомы близко, могли перекинуться парой слов на перемене, больше, когда находились в компании, но даже такое поверхностное знакомство вызывало у Арсения положительные и приятные эмоции. Он не думал о Шастуне, как о гипотетическом парне, даже как о друге, но сейчас понимает, что ему нравятся их новые роли. Пусть друг друга не знают, но что мешает им это изменить?       Попов находит все больше и больше плюсов в их договоре. С довольной улыбкой он оглядывает класс, замечая, как одноклассники тут же старательно делают вид, будто заняты чем-то, а не смотрели все это время на них. Арсений достаёт все, что нужно для урока, после откидываясь на плечо к Антону. Довольно удобненько. Вот и ещё один плюс. К тому же, даже не глядя, Попов чувствует, как от этого жеста хорошо себя ощущает и сам Шастун. Он проводит носом по волосам, зарываясь в них на несколько секунд, целует в висок, после прижимая к себе рукой, приобнимая. У них урок истории, учитель не просит конспектировать лекции, только слушать, но на крайний случай не шуметь и заниматься своими делами. Понимающий преподаватель — чистое везение.       Наблюдать за ступором входящих в кабинет одноклассников забавно; слышать, как они шепчутся, сплетничая и делясь предположениями; оборачиваются, бросая короткий взгляд, после делая вид, будто ничего такого не было. Одноклассник, с которым встречался Антон, например, войдя, замер, а затем, показушно фыркнул и, помотав головой прошёл к своему месту. Казалось бы, сам бросил, а вот начинает выступление. Но Антону все равно, он только тяжело вздыхает, но Арсений обещает себе, что они об этом обязательно поговорят.       Парням повезло с классом. Те просто сплетничают, но не лезут, реагируя на них так же, как и на любую другую неожиданно объявившуюся пару, что вдруг о себе заявила бы. Это радует, как и не менее спокойная реакция учителей. В старших классах спорить с учениками уже гораздо труднее. Старшеклассники тут же накидываются со своим мнением, не проглатывая все, что говорят учителя, как в младших классах. Возможно, это одна из причин, почему преподаватели задерживают недолгий взгляд на новой паре, но, видя, что они не мешают, а на важных предметах работают наравне с остальными, предпочитают сосредоточить внимание на уроке.       Арсению странно. Эта мысль всплывает постоянно, но он знает, что под ней подразумевается непривычность вперемешку с уютом. Всё же на Антона заглядываются многие, кто-то отделывается сильной симпатией, кто-то лёгкой влюблённостью, а кто-то по-настоящему влюблён. И понимать, что сейчас такой человек с тобой в отношениях — приятно. К тому же, Шастун интересно и весело начинает что-то рассказывать примерно к пятому уроку, когда проснулся окончательно. Попов и не замечает, как окунается в историю, смеясь с комментариев и пояснений парня, который разбавляет ими свой рассказ. — Нам жизненно необходимо свидание, — утверждает Арсений, собирая свой рюкзак. Звонок с географии прозвенел минуту назад и всех отпустили по домам.       Свобода!       Антон смотрит на него, застёгивая портфель. Они выходят из класса, направляясь к лестнице. В коридоре шумно, слишком многие хотят поскорее очутиться в тепле родной квартиры и выбраться, может и из отапливаемой, но все же ненавистной школы. На первом этаже все толкаются, спеша к своей одежде, так что парни находят уголок, в котором не будут никому мешать, желая подождать пару минут, когда людей поубавится. — Ты хочешь на свидание? — спрашивает Антон, продолжая разговор. — Нет. Я зову тебя на свидание, — с особой интонацией уточняет Арсений.       Шастун молчит, но его глаза загораются. Он даже смущается, в этом Попов уверен: щеки чуть покрываются румянцем и взгляд потупляется. Это выглядит мило, поэтому Арсений, зачем-то меняя настроение в голосе, продолжает. — Я хочу… да в кино банально сходить! — улыбается он, смотрит пристально. — Два часа фильма, пусть тупой мелодрамы или идиотской комедии. А дальше, — тут пожимает плечами, словно для него все это уже и не важно, — кафе и дальний столик.       Изъясняется он ужасно. Арсений явно решил соблазнить Антона, но для чего и почему — не понятно. Ему — везунчик вообще-то! — можно пропустить этот этап, тут же переходя к самим отношениями, а не привлечению внимания. Но Шастун так прячет взгляд, а когда все же переводит его на одноклассника, то глаза так блестят, а вместе с алеющим лицом он выглядит так очаровательно, что весь этот бред Попов готов повторить. — Когда? — только и спрашивает Антон. — В субботу, я напишу. Получив кивок, он с улыбкой тянет парня в раздевалку.       Народу значительно меньше, и они спокойно могут одеться. Арсений наматывает шарф, уже будучи в куртке, когда Антон прижимает его к подоконнику, сжимая ладонями талию, и целует в обветренные губы. Попову не остаётся ничего, кроме как ответить, ощущая покусывания вперемешку с более мягкими и нежными касаниями. Поцелуй за поцелуем, в перерывах между ними несколько мгновений на судорожный вздох. Кажется, Арсению начинает нравится то, во что они ввязались.

***

      Зайти в помещение, усыпанное снегом, получается не сразу. Приходится ещё постоять и дать погоде превратить тебя в снеговика. Но Арсений все равно ждёт, отметая идею сделать это внутри торгового центра. Ему хочется вот так увидеть высокую фигуру, своими холодными руками прижаться к мокрой куртке, и только после, наконец, зайти в тепло.       Антон ругает его, как малыша. Ворчит что-то про простуду и безрассудство, и все это слишком долго, чересчур даже для заботливых мамочек и бабушек. Но Попов слушает, стоя на эскалаторе, поднимаясь на второй этаж, а после и на третий. Шастун не успокаивается и когда они берут билеты. Девушка странно на них поглядывает, озвучивая сумму и протягивая ведро попкорна, но ограничивается только этим. В зале народа ещё не очень много. До сеанса минут пять и, видимо, желающих посмотреть боевик весьма мало. Большое количество пустых кресел темнеет в мягком свете, а на тех, что заняты, тихо переговариваются люди. Сев посередине их ряда, парни не спешат начинать разговор, только подкладывают куртки за спину и пихают в рукава шарфы и шапки. Попкорн пока держит Антон, но Арсений уверен, что во время фильма ведро будет кочевать от одного к другому.       Эта тишина, нарушаемая тихими голосами и шёпотом, хранится только здесь, в зале кинотеатра перед рекламой, а после и самим фильмом. Она принадлежит только этому месту и возможна только здесь. Стоит свету погаснуть, как исчезают голоса, а из динамиков по бокам в стенах разносится громкий голос диктора.       Смотреть фильм с Антоном так же, как и с любым другим человеком, на взгляд Арсения. Парень сидит спокойно, только пару раз вздрогнув от неожиданности, когда на экране произошло что-то резкое, после подрагивающими пальцами беря попкорн. Он не комментирует происходящее в сюжете, не дёргается, только эмоции сменяют друг друга часто, как у героя мультика. Арсению кажется, будто одноклассник себя сдерживает, и думает, что стоит в следующий раз посмотреть кино дома. Авось, так Шастун окажется более настоящим и открытым. Вдруг он, на самом деле, постоянно болтает во время фильма? Или повторяет движения актёров? Или нетерпеливо скачет по дивану, в предвкушении чего-то в сюжете?       За два часа их пальцы не раз сталкиваются в ведре, когда они одновременно тянутся за попкорном. Но никто не одергивает руку, никто не смущается и не краснеет. И это, видимо, потому что они уже в отношениях, а не только пытаются узнать друг друга или лишь начинают осознавать собственную симпатию. Удивительно, как такая договорённость меняет столько аспектов.       И все же их отношения не дают Арсению покоя. Если смотреть со стороны, что получает Антон, а именно возможность заботиться, то те и вовсе не нужны. Ведь ухаживать за другим человеком может и друг, переживать и иметь возможность бубнить, боясь, что человек заболеет. А если говорить о самом Арсении, то Шастуну не нужно его целовать, чтобы влюбиться, и выставлять их отношения напоказ.       И все же, Антон сам настоял на их ролях; первый поцеловал, расставил все точки над «и» и установил границы. Люди месяцами, иногда годами идут к тому, чтобы вступить в отношения, а они вот так просто сделали это. Предложили, согласились.       Минут двадцать фильма проходят мимо Попова. Он углубляется в свои мысли, не следит за персонажами и сюжетом, ему важнее то, кто он для Антона и наоборот. Они же не знают друг друга, но целуются так, словно между ними и страсть, и нежность, и… любовь?       Из зала он выходит загруженный. Нельзя сказать, что Арсений романтик, но, размышляя над всей ситуацией, он загнался куда не надо. А, собственно, почему? — Эй, ты чего? — обеспокоенно спрашивает Шастун.       Попов качает головой, но натянуть улыбку не пытается, как и сказать «я в порядке». Прижимает к себе куртку, в которой ходить по торговому центру жарко, да и все равно сейчас зайдут в кафе, смысл надевать её? Они идут мимо магазинов и ярких витрин, слушая музыку из динамиков, что сменяется каждые несколько метров, перемешиваясь с той, что доносится из главных коридоров. Антон ждёт ответа, пока, не пытаясь лезть, решив, что этим займётся, когда они сядут.       Им везёт, и дальний столик, не примечательный для многих, в кафе имеется, так ещё и свободный. Они обустраиваются, заказывая горячий шоколад и что-то из десертов, так как есть после попкорна не особо хочется. Сидят в тишине, разгоняемой чужими разговорами и все ещё новогодней музыкой, словно с самого праздника не прошёл почти месяц.       В помещении уютно. Обычная кафешка, в тёмных тонах, с жёлтыми гирляндами и лампами; в воздухе витает аромат кофе и шоколада, тепло и уют. На стене висят абстрактные картины, а подоконники заставлены растениями. В таком месте только и устраивать романтические посиделки.       Когда им приносят заказ, то Арсений, наконец, нарушает молчание. — Мы… мы не любим друг друга, — констатирует он.       Антон смотрит на него с удивлением, не понимая, почему голос парня тихий и печальный, даже мрачный. Он продолжает сидеть, ожидая продолжения, не прикасаясь к еде. — Ходим, целуемся, обнимаемся, но это все не по-настоящему. «Нас» же… нет? — Почему? — Это свидание, — Арсений грустно усмехается на последнем слове, — оно доказательство того, что все не всерьез. Не знаю, но мы больше похожи на приятелей, а не пару.       Шастун молча отпивает напиток, думая над чужими словами. Немного молчит, а после, отламывая от тирамису кусочек, говорит: — Ты прав, — Попов прячет взгляд за кружкой. Грустный взгляд. — но это нам не мешает быть парой. Может, все началось лишь неделю назад и весьма странным способом, но, не спорь, что-то уже появилось. — Это скорее дружба. — Да? — веселится Антон. Он доедает кусочек торта, запивает его шоколадом, внимательно смотря на Арсения. — Тогда, представь, что я сейчас встану и подойду вон к той девушке, — парень указал в нужную сторону, — начну с ней мило беседовать, а после поцелую.       Попов молчит, явно воображая все то, что сказал ему одноклассник. Мрачнеет ещё больше, но ничего говорить не собирается. Шастун наблюдает за парнем, ждет какое-то количество времени, чтобы продолжить. — Неприятно, правда? У нас изначально были привилегии, поэтому мы сразу стали считать друг друга «своими». Нам изначально дозволено больше, а значит, и чувства могут развиться быстрее. Не факт, но зачем тебе волноваться? Вроде влюбиться должен я. — Ты прав, — соглашается Арсений, облизывая губы после чизкейка и шоколада, — Но я же был пьяный, а ты и подавно, но суть моего желания была в… — Не все сразу, — только и обрывает Антон, стараясь закрыть тему. Он видит, что Арсений волнуется не спроста, но зря. Шастун удивлён этим человеком, а как иначе, если тот загоняет себя без причины, заставляя и его самого волноваться. — Нам нужно время, чтобы привыкнуть, хотя, не буду врать, у меня это получилось. Мы сразу имеем возможность и разрешение изучить друг друга. Выйдет ли из этого что-то хорошее? Не знаю. Но вроде бы мы хотели попробовать?       Арсений молчит, ковыряя десерт вилкой, медленно отламывая кусочек. В словах Антона есть смысл, есть логика, пусть в их ситуации её быть и не должно. Время и правда нужно.       Арсений в итоге так и не отвечает, остаётся задумчивым, и они доедают молча. Настроение у обоих портится, но Шастун предпочитает не обижаться, пусть внутри неприятно гложет. Ему несложно понять Попова, только неприятно осознавать, что своими мыслями тот испортил их первое свидание. Опять же, вины на нем нет, ведь контролировать собственные мысли мало кому подвластно.       Температура на улице, пока они были в кинотеатре и кафе, упала ещё на несколько градусов, поднялся сильный ветер, бросающий колючий мелкий снег людям в лицо, оставляя снежинки на одежде, что не стряхнуть с шарфа и вязаных шапок. Парни кутаются, пока идут уже по тёмной улице, освещенной фонарями. Шастуну хочется прижать Арсения к себе, успокоить, да и просто согреть, видя, как тот прячет нос в крупной вязке шарфа. Такова его натура: согреть и позаботиться обо всех. Поэтому, когда Попов согласился на его условия, и когда сам Антон протрезвел, то его счастью не было предела. Но сейчас он даже немного боится подходить к парню.       Они уже шли в своём районе. Не сказать, что их дома были поблизости, но пока что их путь был общий. Парни зашли под арку дома, ведущую во двор, где выл ветер и не было снега. Антон долго не думал, заметив, что поблизости нет людей, поэтому все же схватил Арсения за локоть, останавливаясь и разворачивая того к себе лицом. — Мы можем не спешить. — говорит Шастун, устав вариться в собственных мыслях и опасениях. Вот так, без всякой подготовки начиная разговор, а точнее, продолжая его. — Можем узнать друг друга, оставив, например только объятия, разговоры… Только, — и тут его взгляд начинает бегать по чужому лицу, выдавая его уязвимость в данный момент, — Только не прекращай то, что мы начали.       Попов стоит удивлённый, молчит. Так же смотря во все глаза на Антона, ощущая ещё большую вину, чем в кафе. Да даже если бы он был против, то сейчас не смог бы отказать таким глазам, что похожи на… Ель? Траву? У него зелёные глаза? Или карие? Арсений рассматривает чужое лицо слишком долго, не проронив ни слова, поэтому Шастун начинает отступать. Взгляд не просто грустнеет — в нём плещутся куда более печальные чувства; руки опускаются, пальцы перестают сжимать чужой локоть. Между ними возникает дистанция и только тогда Попов спохватывается. Тянется сам, обнимает, в мнимой попытке словно согреться, но на самом деле без слов сначала дать понять, что все ещё поддерживает эту идею. Антон в его руках вздрагивает, а после, осознав всё, сам прижимает Арсения к себе, чувствуя, как волнение, вызванное чужими переживаниями, быстро улетучивается, забирая сомнения и нерешительность в дальнейшем понятии «их». — Прекрати, — тихо бормочет на ухо Попов, — Меня все устраивает, просто… Тогда, в кино, я задумался и не остановился вовремя. Подумал: «А ведь, обычно, на такие свидания ходят те, кто друг другу небезразличен, те, кто смущен, кто ещё не близок». А мы с тобой сняли все границы и… Ощущается странно. — Я так ничего и не понял, — тихо смеётся Антон, расслабляясь окончательно. Ему кажется, что даже дышать стало легче. — Ты меня запутал, — и по-детски надувает нижнюю губу, чуть отстраняясь, чтобы видеть лицо Арсения перед собой. — Я к тому, что ничего не нужно менять. Мне нужно время привыкнуть, как ты и сказал. Шастун улыбается ярче, и внутри Арсения что-то загорается так же. Непривычно, но приятно. Антон оглядывается, смотря на все ещё пустынный двор, чтобы после наклониться и поцеловать Попова. Губы холодные, сухие, Шастун понимает, что Арсений чуть дрожит в его руках от мороза, поэтому вскоре отстраняется, уже быстро шагая в сторону дома парня.       В очередной раз думает о том, что же они натворили, и в очередной раз понимает, что ему всё нравится. А кому принадлежат эти мысли — не важно, ведь они у обоих схожи.

***

      Арсений чувствовал себя странно, находясь с Антоном, но это вскоре прошло. Ему еще несколько недель казалось, что они не более, чем приятели или друзья, только с привилегиями, однако после привык к их ролям. Шастун стал чем-то родным и, может этого недостаточно, чтобы человек начал нравиться более серьезно или влюбиться в него, но с ним стало очень комфортно и спокойно. Антон не только устраивал ему каждую неделю свидание, но они часто просто проводили время вместе, иногда только делали уроки у кого-нибудь дома; могли посмотреть фильм, оставшись у одного с ночевкой. Парни сближались и Попову это очень и очень нравилось.       Спустя месяц ему стало казаться, что Шастун действительно начинает в него влюбляться. Это стало заметно и по взгляду, и по движениям, и по словам. Забота тоже изменилась, но то ли сам Арсений к ней привык, то ли Антон успокоился и понял, что на него за такое количество внимания никто не злится.       Им становилось вместе только лучше. Это факт, это понятно по жестам и мимике, по внутреннему состоянию, но все же Попова часто одолевали сомнения. Что они творят? Как далеко это все зайдет? Что будет дальше? — Опять загрузился? — спрашивает шепотом Антон.       Они сидят на уроке литературы. Весьма нудный предмет для них, но явно интересный для тех, кто сидит на первых партах. Все эти обсуждения, разговоры, размышления, предположения, трактовки и прочее. Не удивительно, что большая часть класса занимается своими делами. Вот и Арсений отвлекся на собственные мысли, что вновь начали его медленно поедать. — Да, — отвечает парень, мизинцем поглаживая тыльную сторону ладони Шастуна, что лежит на парте, — прости.       Антон недовольно смотрит на него. Он явно устал постоянно напоминать тому, что все дело времени, ведь то идет, а таких моментов, когда Попов погружается в мрачные размышления не уменьшается. В конце концов, не обязательно же, чтобы глупая затея действительно удалась. Арсений уже ждет того момента, когда Шастун пошлет его, замучившись быть с таким человеком. Но он все еще здесь, все еще обнимает и целует, даря неизведанное ранее тепло. — Жалеешь, что все это затеял? — спрашивает Попов, озвучивая, как и свои мысли, так и пытаясь понять, что на уме у Антона. — Нет, — тут же отвечает Шастун, закусывая губу. Думает, молчит, не спеша продолжать, собирается с духом, — Ты мне уже нравился. — признаётся вдруг он. — Не так, чтобы я мог это сказать с твердостью, скорее, это была сильная симпатия. Я иногда залипал на тебе, откровенно говоря. Смотрел, слушал твой смех, голос… Изучил твою внешность, — на этих словах Шастун проводит линию на щеке Арсения, соединяя между собой родинки, — Если бы я ничего к тебе не чувствовал, то не предложил бы это.       Попов замирает, следя за чужими глазами. Он не часто видит такой взгляд Антона, наполненный не только нежностью, а еще чем-то глубоким; по темной зелени напротив ясно, что парень заворожён — другое слово подобрать и не получается. В такие моменты вокруг них замирает все, перестает существовать. Сейчас есть только чужие пальцы и их нежные поглаживания, тяжелое дыхание и смешанное, но такое приятное чувство, которое Арсений никак не может объяснить. Когда они по-настоящему одни, Шастун всегда его тут же целует, накрывает губы, сминает в страстном поцелуе. Но сейчас парни находятся в школе на уроке, а заниматься таким перед учителем и одноклассниками как минимум неудобно.       Но момент никто прекращать не спешит, ведь пока на них никто не обращает внимания. Они смотрят в глаза друг другу, Антон часто следит за собственными движениями, пальцами, что скользят по чужому лицу, от родинки к родинке, касается подушечками губ, так невесомо, что почти щекотно. Попов задерживает дыхание, смотря больше в чужие глаза, реже переводя взгляд на губы и обратно. Звонок прокатывается по классу резко. Парни вздрагивают, отстраняясь друг от друга, и начинают быстро собирать свои вещи. Одноклассники галдят, наконец имея возможность поговорить нормально, а не едва слышным голосом. Антон и Арсений выходят в коридор, идя на биологию, по началу чуть стесняясь друг друга и пряча неловкий взгляд, но это быстро проходит.       Попов не сразу вспоминает, что было до тех пяти — или сколько они вообще просидели так — волшебных минут. Они проходят в кабинет, садясь на свою привычную последнюю парту во втором ряду, достают тетради и учебники с ручками. Антон открывает шоколадный батончик, предлагая откусить Арсению. Есть вот так что-то одно вдвоем стало уже весьма привычным для них. — Знаешь, — начинает Попов, привлекая внимание Шастуна к себе, — думаю, ты мне тоже нравился и до вечеринки. Хотя, не буду врать, больше из-за внешности. Брови Антона взлетают вверх от удивления. Слова задевают самую малость, но он не думает обижаться. — А сейчас я знаю тебя намного ближе и, — продолжает Арсений, заливаясь почему-то краской, — ты… В тебе столько всего, так много хранится внутри… Мне даже не верится, что я всего этого мог не замечать, даже не пытался узнать. Шастун улыбается, коротко целуя после в губы Попова. Сердце начинает заходиться в ритме, по телу разливается тепло и легкость. И ему нравится ощущать все это, нравиться смотреть в голубизну чужих, но в то же время таких своих глаз и понимать, что все адресовано тебе. И он не верит своему счастью. — Посмотрим сегодня что-нибудь? — спрашивает Антон, все еще находясь в своей эйфории. — У кого? — только и спрашивает Арсений. — В прошлый раз были у тебя, давай теперь у меня. — Я принесу мороженое. — Себя принеси для начала, — улыбается Шастун.

***

      Комната Антона нравилась Попову тем, что в ней имелся большой низкий подоконник и, соответственно, окно почти от пола до потолка, через которое просачивалось огромное количество света. Летними вечерами заходящее солнце окрашивало все в нежный оранжево-розовый цвет, создавая донельзя уютную атмосферу, красиво ложась на стенах и мебели. Этот сидячий уголок был обложен пледами и подушками, чтобы не продувало зимой. Даже валялась пара мягких игрушек, оставшихся с детства. Все остальное было как и у всех: кровать, часто не заправленная и мятая, письменный стол, заваленный всякими учебниками, тетрадями и ручками, а также стоящий возле него стул; был и шкаф почти во всю стену, совмещавший в себе и гардеробную, и библиотеку, и просто склад. Бардак хранился в комнате постоянно, но к нему Арсений смог привыкнуть, пусть и не сразу.       Такие совместные вечера плавно перетекали в ночевку. Родители Антона против не были, позволяя есть что-то заказанное в постели, смотря какой-нибудь фильм. Парни поздним вечером шли по очереди в душ и ложились, выключали свет, но лишь для того, чтобы еще несколько часов разговаривать тихо, почти шепотом, будучи сонными. — Нас ждет восьмой век! — вскрикнул Антон, включая ноутбук. — Быт того времени, отношения детей и родителей, разногласия в жизненных ценностях, непонимание друг друга и все это под угрозой мистических существ! — Это ты так «Как приручить дракона» описал? — уточнил Арсений, подняв от непонимания бровь. — Ага.       Пицца должна быть доставлена с минуты на минуту, газировка уже покоилась на столе, а время едва дошло до восьми. Их ждал вечер в компании друг друга, отделенных от всего мира: только они, мультик и еда.       Шастун весь светился, напоминая просто большого ребенка, вбивая название на клавиатуре. Он сидел на кровати, подогнув под себя ногу, в обычных спортивных штанах и футболке, чуть взъерошенный, оттого такой уютный и комфортный, что его хотелось затискать как котенка. Арсений только переступил порог комнаты, как парень ринулся к ноутбуку, перекладывая его на диван. А ведь в первый раз потащил на кухню, чтобы накормить, словно в доме Попова еды нет. Сейчас же он более спокойный и открытый — родной. — Ты хочешь посмотреть мультик? — спросил Арсений, подходя ближе. — Да. Нам еще останется на последующие два вечера. А еще есть короткометражка. — детскому восторгу не было предела.       Попов на несколько секунд замер, наблюдая за ним. Следил за движениями, многими привычными и выученными. Он сократил оставшееся между ними расстояние, отвлекая Антона тем, что двумя пальцами нежно подцепил его за подбородок, поворачивая к себе и накрывая чужие губы. Долгий поцелуй без всяких излишеств, пока не кончится дыхание.       Взгляд Шастуна меняется. Арсений видит это, когда отстраняется, отпускает. Он помутневший, поплывший, чуть расстроенный из-за того, что парень отошел от него. — Мне бы в душ, — только и говорит Попов, улыбаясь.       Антон достает ему полотенце и одежду, ведь смысл таскать свою, если можно воспользоваться чужой, что хранит запах каждого, а от того и удобнее. Арсений пропадает на минут пятнадцать-двадцать, наслаждаясь горячими струями душа и запахом геля, что принадлежит Шастуну.       Вернувшись в комнату, он видит на кровати и коробку с пиццей, и почти лежащего Антона, облокотившегося о подушки. Его глаза бегают по горящему экрану телефона, отбрасывающему свет на лицо, создавая резкие тени. Губы чуть приоткрыты, он весь расслабленный, спокойный. Ждет его.       Попов забирается на кровать, привлекая тем самым внимание Шастуна. — И как ты такой красивый мне достался? — спрашивает он. — Еще раз скажешь что-то подобное, и я начну думать, что ты встречаешься со мной только из-за внешности, — улыбается уголками губ Антон. — Не исключено, — хитро отвечает Арсений.       Шастун коротко целует его, после удобнее начинает устраиваться, меняет местами коробки с пиццей, двигает ноутбук, тянется за газировкой. Попов помогает ему, садится рядом, но не прижимается. Парень помнит, что когда в первый раз они устроили вот такой вечер с ужином и кино, то решил лечь на плечо Антона — тогда он не привык ко всему до конца. Как итог, одноклассник все время его обнимал, путался пальцами в волосах, используя для этого обе руки. Сам Арсений ничего против не имел, но поняв, что парень из-за этого не ест, затеял что-то среднее между лекцией и возмущением. Одного такого раза хватило им обоим.       Попов смотрел этот мультик не единожды. И все же окунуться вновь в мифологическую трилогию было безумно приятно. Детская сказка, в которой скрывается так много всего, сама история так хорошо слажена, что нет ощущения, что это для детей, как с другими мультиками. Во всем этом было слишком много даже не взрослого, но чего-то другого.       Коробки с пиццей под конец были отложены в сторону, рядом с кроватью стояли пустые бутылки газировки. Тогда Арсений уже позволил обнять себя. Прижавшись к Антоновому боку, он одним глазом досматривал мультик, большую часть внимания уделив собственным пальцам, вырисовавшие узоры на чужой футболке.       На экране поползли титры. Шастун поставил на паузу и захлопнул ноутбук. Он перехватил руку Попова, заставляя того с интересом и легким непониманием посмотреть на себя. Медленно поднявшись, так, чтобы Арсений положил голову на подушку, Антон навис над ним, тут же увлекая в поцелуй.       Как и всегда, Попов просто доверился парню, позволяя ему руководить. Он чувствовал, как чужой язык проходится по его губам, после проникая в рот; как пальцы Шастуна проскальзывают под футболку, оглаживая бок и задирая ткань все выше. Как появилась вновь возможность дышать, а в следующую секунду на шее почувствовался первый лёгкий укус, за которым последовал и второй. Арсений запустил свои пальцы в волосы Антона, путаясь в них, закрывая глаза от наслаждения. По комнате разнеслись первые поскуливания, граничащие со стонами.       Шастун спускался к ключицам, последний раз мазнув по шее языком. Он оторвался от Попова, но лишь для того, чтобы стянуть с него футболку, что было слегка проблематично. Ткань полетела то ли на край кровати, то ли вообще на пол. Антон на пару секунд замер, рассматривая открывшийся перед ним вид. Пальцы едва коснулись живота Арсения, будто тот в одно мгновение стал стеклянным и хрупким, и сейчас одно такое прикосновение разобьет его. Шастун провел рукой выше, касаясь ключиц. Он чувствовал, как Попов наблюдает за ним, но глаз не поднимал, изучая перед собой новый участок звездного неба.       Арсений шумно выдохнул, наконец ощутив чужие губы на своем теле. Те дорожкой спустились вниз, оставляя влажные следы, местами кожа была красной и от того саднила. Попову становилось все жарче, а быть тихим все сложней. Не так уж и просто ровно дышать, когда Антон языком проходится по соску, теребя пальцами другой, а его волосы щекотными мазками проходятся по коже. Внутри разливался жар, скапливаясь внизу живота. — Шаст… подожди… — тихо и хрипло пролепетал парень, чувствуя, как Антон цепляется за его штаны.       Тот замирает, все еще держа пальцами ткань, смотрит внимательно поплывшим взглядом, темным в неярком освещении комнаты. Он тяжело дышит, облизывая пухлые красные губы, от чего те блестят. — Хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает Антон, хотя сам начинает медленно стягивать штаны.       «Хочешь, я в тебя влюблюсь?» — проносится в голове Арсения голос Шастуна, только пьяный. Попов чуть хмурится от этого воспоминания, но его поплывший разум и сам гонит то прочь. — Нет, — отвечает Попов.       Вся одежда Арсения летит на пол. Ему дискомфортно от того, что Антон перед ним все еще полностью одетый, только ноги босые, но это погоды не делает. Шастун же явно не обращает на это внимания, спускаясь ниже и устраиваясь между ног Попова. — Дверь… — но предложение не формулируется в голове Арсения, когда перед ним вот так сидит Антон. — Я ее закрыл где-то час назад, после того как выходил, — у Антона говорить получается лучше.       Попов откидывается на подушки, ощущая поцелуи на внутренней стороне бедра. Шастун переводит руки на торс Арсения, продолжая губами мучать изнанку его бедер. Руки поглаживают бока, подушечки пальцев щекотно проходятся по рёбрам, словно пересчитывая их. Антон целует Попова чуть выше колена, когда поглаживания рук переходят на пресс и Шастун наблюдает как напрягается каждая мышца тела его парня, содрогается под молочной кожей впалого живота. Антон обхватывает пальцами уже налившийся кровью член и Арсений не сдерживает тихого стона. Он тут же тянет свою руку ко рту, чтобы больше такого не повторилось, ведь в квартире они не одни. А от этой мысли по телу разливается в придачу ко всему остальному адреналин. Шастун делает несколько возвратно-поступательных движений на пробу и следом обводит розовую головку большим пальцем, размазывая жемчужную каплю смазки. Антон делает мучительно-медленные круговые движения, и Арсений умоляет его сделать уже хоть что-нибудь.       И Антон делает. Не разрывая зрительного контакта, он сначала покрывает орган нежными поцелуями от основания до головки, не забыв уделить внимание вздувшимся венкам, красиво обвивающим член, а затем широко облизывает головку, терзая языком уретру и, заставив Попова зашипеть. Он пробует взять его в рот: неумело, но стараясь изо всех сил. Сперва посасывает только головку, не забывая работать юрким языком. А после он берёт его в рот наполовину и останавливается, чтобы привыкнуть. Арсений дрожащими пальцами смахивает слезинки, скопившиеся в уголках его любимых зелёных глаз. Шастун начинает двигать головой вверх-вниз, помогая себе ласкать член ладонью, и Попов, скуля, проводит рукой по кудрявым вихрям, массируя кожу головы. Когда Антон спускается вздрагивающей рукой к мошонке, мягко сжимая её, Арсений не может сдержать очередной не очень тихий звук. Эта сладкая пытка продолжается ещё какое-то время, пока Попов аккуратно, но резво не оттягивает Шастуна от себя. Антон поднимается и целует Арсения припухшими губами, на которых не различить контура. Попов стонет своему парню прямо в губы, когда тот в быстром темпе ласкает его член. Надолго Арсения не хватает: ему достаточно нескольких скорых движений рукой, когда он, вздернув бёдра делает пару встречных толчков и, чувствуя, как томная волна расслабления проходит через всё тело, растворяется в экстазе.       Так они и сидят в эйфории, тяжело дыша. Антон даёт Арсению пару минут, чтобы восстановиться после оргазма. Его челка взлохмачена и спутана, как и у Попова, руки опускаются, освобождая парня. Шастун встает, находит на столе салфетки, открыв для этого ящик, и вытирает свою руку, а следом протирает не нарочно попавшие капли с живота Арсения. Он выпутывает из-под него одеяло и накрывает, пальцами поправляя его волосы. — Подожди… — тянет Попов, хмурясь и пытаясь поймать Антона. — Ты куда?       Шастун собирает коробки и бутылки, направляясь к двери. — Но… — начинает вновь Попов. — Я в душ, — выпаливает парень и, не давая Арсению еще что-то сказать, выскакивает из комнаты.       Парень непонимающе смотрит на только что закрывшуюся дверь, обводит взглядом комнату, глазами натыкаясь на разбросанную собственную одежду, и закрывает лицо руками, протяжно выдыхая.

***

Шаст. 7:48 Я заболел       Арсений замирает с кружкой горячего кофе в руках, смотря в телефон, в открытом месенджере которого видно новое сообщение. Лёгкое волнение прокатывает по телу, останавливаясь в сердце с явным намерением посидеть там подольше. Попов отпивает напиток слишком поспешно, обжигается, от этого ругается, а после тут же печатает ответ, но Антон присылает ещё одно сообщение. Шаст. 7:49 Температура 38, кашель, насморк, слабость, ну ты понял Но не переживай, десять дней максимум — и я как новенький!

Вы. 7:49

То есть как не переживать?

Я зайду к тебе после уроков, а то, видимо, ты все приуменьшаешь

Шаст. 7:51 Так ты же можешь заболеть! Не стоит, правда

Вы. 7:53

О себе бы так беспокоился. Кто у нас сейчас с температурой?

Отдыхай лучше, и чай горячий пей

      Этот человек не переставал удивлять его. Первые дни болезни, даже если это грипп, проходят весьма неприятно, Арсений это помнит. Антону сейчас явно так себе, но он все равно не перестаёт заботиться о нем. Кажется, только спустя столько времени, до Попова стало доходить, почему именно окружающих Шастуна людей так сильно бесила его забота.       Сидеть на последней парте без привычной руки на бедре или пальцев в своей ладони, было странно. Арсений уже отвык от того, что рядом никого нет или же человек практически незнакомый, не близкий. Не с кем было обсудить все на свете, послушать музыку на перемене, не от кого было получить короткий поцелуй в губы или в висок. От этого желание навестить парня возрастало с неимоверной скоростью.       Он правда по нему скучал. Вот его нет на привычном месте за партой, и Попов сразу же это ощущает, чувствует неприятную пустоту, не под боком, а внутри, и дело не в нежностях и вкусностях, что делил с ним Антон, дело в нем самом, в том, что именно его истории смешат, его голос завораживает, его видение мира привлекает. Дело не в том, что делает Шастун, а в том, что он просто есть.       Осталось отсидеть последний урок. ОБЖ вообще никому из класса не сдалось, да и учитель обычно сам был не против, что на его уроках все занимаются своими делами. Но не сегодня. — Артем, объясни мне, что это такое! — почти закричал учитель, смотря на парнишку. — Да вы о чем? — ученик отбивался, но это было бессмысленно. — Что за детский сад? Самолётики задумал он пускать! Садись, вон, к Арсению, не мешай остальным.       Класс захихикал во время возмущённой речи учителя. Действительно, бумажные самолётики в одиннадцатом классе — это и весело, и круто, и вообще самое офигенное. Артём со вздохом взял свои вещи и пересел к Попову. Тот даже не повернул голову, будучи в наушниках и смотря какое-то смешное видео, что ещё вчера прислал Антон. — Эй — новоиспеченный сосед по парте дёрнул за рукав Арсения, привлекая к себе внимание. — Что? — Попов надеялся, что одноклассник не заметил, как он дернулся от неожиданности. — Ты серьёзно встречаешься с Антоном?       Арсений уставился на парня, не ожидая от того такого бестактного вопроса. Любопытство, что не прикроешь никакой вежливостью. — Тебе какое дело? — огрызнулся Попов, злясь. Ему казалось, что все было и так понятно ещё в первый день после новогодних каникул, да и никому, вроде, дела до них не было. А тут вон, сидит, хлопает глазами, не понимая, почему наткнулся на грубость. — Да просто странно это, — пожимает плечами Артем, двигаясь после ближе, почти прижимаясь к Арсению. — Ты такой красивый и классный, я бы даже сказал крутой, только один почему-то. А Антон, он, как тебе сказать, весь такой посредственный, висит у всех на шее.       Возмущению Попова не было предела. Он вынул наушники из ушей и убрал их в коробочку, разворачивать полностью к временному соседу. — За комплименты спасибо. Но если ты так со мной флиртуешь или привлекаешь к себе внимание, то прости, тактика — дерьмо. И уж кто-кто, но не Антон, а ты — посредственность.       Услышав звонок, что так вовремя оповестил об окончании урока, Арсений встал, быстро сгребая в рюкзак вещи, и вышел из класса. Он все ещё злился, все ещё горело внутри желание ударить Артема, который не пойми зачем полез к нему с такими словами. Это вызывало вопросы, но раздражения и возмущения в разы больше. Вот серьезно, чего он хотел добиться?

***

      Держа в одной руке небольшой пакет из магазина, Попов нажал на звонок, что приглушенным для него звуком раздался в квартире. Спустя несколько секунд послышались шаги, а после и открывание замка. Дверь отворилась, и Арсений тут же поспешил войти внутрь, чтобы с подъезда не дуло в квартиру. — Привет. Как ты? — тут же спросил он, смотря на Антона, укутанного в плед. — Да нормально, — парень закашлял, а после шмыгнул носом, — Живой.       Попов закатил глаза, показывая тем самым свое недовольство. Он снял с себя верхнюю одежду, вымыл руки, согревая их под тёплой водой, а после, взяв в коридоре с пола пакет, который поставил, когда только зашел, потянул Шастуна в его комнату. Парень не сопротивлялся, сам тут же плюхнулся на кровать, после ложась на неё и пытаясь расправить плед, которым до этого был укутан. Арсений помог ему, заметив по мутному взгляду и большому количеству суетливых движений, что тот не справляется. — Не боишься сам заболеть? — спрашивает тихо Антон.       Попов, наклонившийся к пакету, чтобы достать из него покупки, замер, с удивлением и лёгким раздражением смотря на Шастуна. — Нет. Я тебе ещё утром об этом вроде сказал.       Арсений подошёл к столу, на край которого стал выкладывать вещи. Коробочка с чаем, что, как он уже успел узнать, нравится Антону — чёрный с клубникой; аромамасло эвкалипта и аромакулон к нему — удивительно, как этот запах помогает дышать и спасает простуженных и болеющих по ночам; а также пару любимых сладостей Шастуна. — Ты ел что-нибудь? — интересуется Арсений, садясь на край кровати и поправляя чёлку Антона. — Горячий чай пил. И немного супа, мама настояла. А так аппетита нет, поэтому ограничиваюсь чем-то горячим в небольших количествах. — Что ж, это успокаивает. А температура? — Держится. Пока все не очень плохо, поэтому и не сбиваю. — Шастун замолкает, задумавшись, — Арс, иди домой, правда. Я нервничать начинаю, вдруг заражу тебя. — Прекрати обо мне заботиться сейчас! — не выдерживает Попов, повышая голос, но тут же смягчается, видя взгляд Антона: растерянный, тут же начинающий быть грустным и не просто обиженным, а обманутым. — Я ценю, что ты так переживаешь, — продолжает нежно и осторожно парень, — Но пока что дай мне позаботиться о тебе. — Мы договаривались не так, — спорит Шастун, избегая взгляда голубых глаз. — Мы встречаемся. У нас не должно быть распределения обязанностей, это ни к чему не приведет. Сейчас ты обо мне позаботиться в любом случае не сможешь, а вот я о тебе — да.       Арсений берет Антона за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Глаза Шастуна выражают все его недовольство и обиду, перекрытые болезненным блеском. Попов поджимает губы, копируя частично одноклассника, но смотрит уверенно, стараясь передать последующими словами как можно больше твёрдости в своих убеждениях. — Забудь о договоре на время. Не до него. — Но я не перестану волноваться, — сдаётся Антон, выдыхая. — Если только не в рамках договора.       Шастун кивает, цепляясь за чужую руку, что переместилась на щеку, пытается слабо улыбнуться. Арсений коротко целует того в лоб, отмечая, что тот горячий, но ничего по этому поводу не говорит.       Он заваривает ему чай, приносит в комнату. Сидит все это время рядом (ну а где же еще), старается говорить о чем-то легком, несерьезном, не требующем большого внимания. Когда, примерно спустя час, Попов замечает, как Антона начинает клонить в сон, то тут же стихает, ждет, пока парень заснет, а после хочет уйти домой, но понимает, что дверь тогда никто закрыть не сможет, поэтому садится за стол Шастуна, выключает на телефоне звук, чтобы тот ненароком его не разбудил, и принимается за уроки.

***

      Арсений мерз, стоя на улице, чуть прыгая и делая маленькие шажочки то в одну, то в другую сторону, в попытках согреться. Снег не шел, но тот, что лежал, сверкал в свете фонарей, разгоняющих утреннюю темень. Мимо подъезда, возле которого он остановился, периодически проходили люди, спеша по своим делам, кутаясь, как и сам парень, в шарфы и пряча руки в карманы.       Со всем известной мелодией, дверь подъезда открылась, и из нее выбежал Антон. Парень был замотан во сто одежек не меньше, чем Попов, но мороз не успел еще пробраться под нее. Шастун улыбался так ярко, так тепло, что Арсений на секунду замер, осматривая парня.       Не размениваясь на поцелуи и даже легкие обнимашки, так как холод никуда не делся, как и люди, и любопытные соседи, а также родители Антона, что могли выглянуть в окно, не ушедшие пока на работу. Но одноклассники знали, что им нужно лишь добежать до школы и уже в раздевалке можно будет ненадолго прижаться друг к другу. Вот одна из причин, почему они выходили за конкретное время до урока, пока остальные досыпали хотя бы лишние десять минут. — Надо было мне к тебе идти и ждать. Ты замерз! — ворчал Шастун, переходя дорогу вместе с Арсением, оглядываясь по сторонам. — В таком случае замерз бы уже ты, а кто-то еще пару дней назад лежал с температурой! — парировал Попов.       На это Антон лишь поджал губы.       Школа действительно еще практически пустовала, лишь несколько курток в раздевалке каждого класса, пара школьников, проходящих мимо, но не более. Еще не все учителя пришли. Для парней эта атмосфера была уже привычна и намного лучше, чем сон в кровати. Исключение было только одно, если они просыпались вместе.       Сняв с себя куртки и шарфы, сменив обувь, так как в уличной сидеть семь уроков жарко, они, наконец, протянули руки друг к другу, прижимаясь к чужому телу. Антон подтолкнул Арсения к стенке, возле которой была батарея, поэтому замёрзшие ноги Попова почувствовали приятный жар. Шастун дарил все то тепло, что не мог себе позволить, будучи простуженным, стоял довольный с закрытыми глазами, уткнувшись в плечо Арсения.       Попов водил по его спине руками, поглаживая, согреваясь, как снаружи, так и внутри. То чувство, когда все правильно, растекалось в нем чем-то хорошим и приятным, уже до боли привычным. — Вот теперь привет, — еле слышно проговорил Антон.       Арсений прыснул, в его глазах забегали смешинки, смотря нежно, губы растянулись в улыбке. Шастун тут же коротко поцеловал его, просто касаясь чужих губ. — А представь, если бы я тебя не навещал на неделе, — так же шепотом сказал Арсений. — Я бы меньше волновался, — ответил Антон, но, поймав на себе взгляд парня, закатил глаза, продолжая, — И соскучился бы. Сильно-сильно.       Попов уткнулся в его шею, стараясь прижаться еще ближе, хотя, казалось бы, куда еще. Шастун запустил свои пальцы в его волосы, поглаживая и ероша их. Арсений закрыл глаза, расслабляясь. — Знаешь, а ты ведь прав, — все еще шепотом начал Антон, только сейчас его голос был еще тише. — Мне было бы намного хуже, не будь тебя рядом. — Арсений отстранился, поднимая голову и смотря прямо в зеленые глаза. Чужой голос был смущенным и нервным, заставляя парня прислушаться. — Спасибо тебе. — Шаст, — губы тронула нежная улыбка, в голубых глазах заплескались волны теплоты. Попову ничего не приходило в голову, никакие слова не могли описать то, что сейчас в нем бушевало после этих пары предложений. После этих признаний. Ему оставалось лишь надеяться, что и так все понятно, что во взгляде читается то, чему нет описаний.       Антон переплел с ним пальцы одной руки, поднося к губам и мягко касаясь чужой ладони. В нем проснулось трепетное чувство, заставляющее дарить заботу с особыми эмоциями. И он не упускал возможности это делать. Потому что может, потому что позволяют, потому что хочет, потому что влюбился.       Лежа в постели, не зная, чем себя занять, будучи с температурой и простуженным, Шастун не мог не думать. В его голове летали мысли, сбившись в кучу еще давно, превратившись в огромный ком, из которого лишь парочка были понятны. Но не имея каких-либо других занятий и находясь один, он стал разбираться со всем: о чем думает и что чувствует.       Вперемешку с воспоминаниями, те размышления, касающиеся его и Арсения, были разобраны раньше всех, но не сказать, что быстрее. Куда они только его не заводили, но в итоге, пройдя сомнения и нерешительность, неопределенность и неуверенность, он смог твердо себе сказать, что влюблен в Попова. Стадия «нравится» прошла давно, но до «люблю» еще не дошла. Рано говорить о столь сильном чувстве, которому, если оно настоящее и крепкое, ничего не страшно. Но даже испытывая простую влюбленность, Антон был счастлив. Никаких идеалов и правильности, но столько честности и внимания было в их отношениях, что свою роль, свою задачу Шастун выполнил.       Вопрос следующий — почему он до сих пор молчит? Почему не признается, что влюбился, что получилось, что уверен в своих чувствах, думая об Арсении всегда, стараясь придумать наиболее если не романтичное, то точно яркое и запоминающееся свидание, которое останется уютным воспоминанием. Почему не признается, что ворованные вещи у Попова самые комфортные и удобные, что от его даже простых прикосновений по телу разливается приятное ощущение, быстрее бьётся сердце и хочется глупо улыбаться. Что ему не важно от чего, главное видеть, как Арсений смеется. И ему драгоценны минуты, которые они проводят в обнимку одни, засыпая и просыпаясь вместе, а тот выходной, когда они вдвоем были в квартире, готовили завтрак, не переставая дурачиться и красть друг у друга поцелуи — самое лучшее сокровище из всех, что у него есть.              Ответ прост — он боится. Да, вот так, как все. Боится признаться в своих чувствах. Ведь Попов получит то, что хотел, но что будет дальше? Неужели они так и продолжат встречаться? Или Арсений его бросит, оставив одного со своими чувствами? А может он просто не поверит, что то предложение, когда Антон был пьяным, было правдой, и он свое обещание выполнил?       Шастун боялся последствий.       Поэтому, пока он может вот так держать руку парня в своей, целовать его и зажимать в раздевалке, Антон не хочет ничего говорить, даже вспоминать о договоре. Ведь Арсений сам просил о нем забыть.

***

      Войдя в класс, оба парня нахмурились. Они переглянулись и пошли к свей парте с разных сторон, в зависимости от варианта, на котором сидели. Дойдя до конца класса, одноклассники почти синхронно оперлись о столешницу руками, смотря на Артема. Тот поднял голову, совершенно невинно осматривая их: равнодушным взглядом скользнул по Шастуну и весьма заинтересованным по Арсению. — В чем дело? — спросил он, словно маленький непонимающий ничего ребенок. — Это мы у тебя хотим спросить, — чуть раздраженно ответил Антон. — Ты занял наше место, — как можно спокойнее сказал Арсений. — И в чем проблема? Садись, — Артем указал на свободный стул рядом с собой.       Попов сделал глубокий вдох, так как ругаться после такого хорошего утра ему не хотелось. Вот только у Шастуна были совершенно другие планы. Парень начинал злиться уже заметнее и сильнее, что заставляло Арсения немного волноваться. — А мне где сесть в таком случае? — поинтересовался Антон, смотря на одноклассника. — Место за третьей партой свободно. — Оно твое. — Уже нет.       Артем отвернулся от Шастуна, переключая свое внимание на Попова. Его глаза весьма внимательно, словно оценивали, прошлись по парню вновь. Арсений мог бы смутиться и даже начал это чувствовать, но внешне показывал лишь злобу, пусть не такую сильную, как у Антона, но и дружелюбно настроен он не был. — Подожди, — выставил Попов руку, видя, что Шастун начинает говорить, — Давай так, — обратился он непосредственно к Артему, — предлагаю тебе съебаться отсюда. Уверен, лишние конфликты тебе не нужны. Вроде с успеваемостью и так непорядок. — Я уже сидел на уроке здесь не раз. — не уступал одноклассник.       Антон, пусть все еще и будучи сильно раздраженным и испытывая желание использовать в споре кулаки, оглянулся на класс, ища полностью свободную парту. И без того на них глядел весь класс, а вскоре должен был прийти учитель. — Тебя оба раза пересадили. — наступал Арсений. — А мне здесь понравилось… — Арс, пойдем за первую, — попытался прекратить детский сад Антон. Парень взглянул на него, после тут же направляясь к парте возле окна.       До урока оставалось не так много времени. Они молча разложили учебники, ни разу не оглянувшись назад. Оба злились, не понимая, что только что за представление было устроено и для чего все это. — Он меня напрягает. Сильно, — сказал Шастун, крутя кольца на пальцах. — Меня тоже, — ответил Арсений.

***

      Антону нравилось оставаться с ночевкой у Арсения. Взять и посередине недели сразу после школы пойти к нему, чтобы быстро вместе сделать уроки, а после разговаривать, забыв обо всем, нежиться в объятиях друг друга, часто перетекающих во что-то более откровенное и интимное, что принадлежит только им и не предназначено для других глаз. Чтобы пропали всякие границы и мир в целом. Чтобы была только эта комната, принадлежавшая парню, пропитанная насквозь им — в каждом предмете, мебели, а в воздухе был запах его шампуня и геля для душа.       Тусклый желтый свет привычно пытается осветить помещение, но даже фонари с улицы не в силах помочь слабому ночнику — окно закрыто плотными шторами. Все еще ощущался аромат ягодного чая, что давно был выпит, и пустые кружки стояли на столе. За стенкой слышалось бормотание телевизора, который смотрели родители Арсения. Но оно скоро должно было прекратиться, ведь стрелки часов близились к полуночи. Парни лежали на кровати в футболках, их голые ноги были укрыты одеялом. Ночь выдалась значительно теплее, чем предполагалось и ожидалось для середины марта. Но это были только отговорки, а настоящая причина крылась в том, что Арсений привык спать именно так, а Антон, когда впервые узнал об этом, решил попробовать и сам. Как оказалось, засыпать в обнимку, переплетя конечности, не закрытые одеждой, очень комфортно и уютно. Дома же Шастун продолжал спать в штанах, замерзая даже под теплым одеялом.       Попов что-то рассказывал. И хоть каждый все еще мог говорить в полный голос, парни невольно начинали шептать, не обращая внимания, что времени могло быть едва ли девять вечера. Сейчас же, когда ночь вступила в свои законные права, тихие разговоры были понятны. Антон слушал, иногда вставляя и свое слово, чтобы Арсений после продолжил свою мысль либо его. Чужой голос уже стал единственным источником шума. Шастун перебирал волосы Попова, иногда накручивая короткую прядь на палец. — Арс, — вдруг позвал его Антон, прерывая парня.       Тот приподнялся, нависая над Шастуном, слыша взволнованные нотки в чужом голосе, от этого хмурясь и внимательно слушая. — Скажи, а я тебя раздражаю? Тем, что всегда рядом? Даже когда не обязан и не нужен? — Попов нахмурился сильнее, но ответить ему не позволяют, продолжая озвучивать мысли. — Ты согласился на это, но все же. Я же могу и шагу не дать сделать, обосновывая это заботой, а… — Заткнись, — грубо оборвал Попов.       Антон, казалось, не только замолчал, но и замер, задержав дыхание. Он смотрел в серьезные глаза, становящиеся злыми, на плотно сжатые губы и сведенные брови. — Если скажешь еще хоть слово об этом… — Арсений выдохнул, садясь на кровати. Антон и сам поднялся, принимая сидячее положение, стараясь избегать взгляда парня, но при этом не отворачиваться. — Мне интересно, почему ты так думаешь, когда речь идет обо мне. Когда твоя забота касается меня.       Шастун промолчал, не выдерживая, опуская голову, уставляясь на собственные руки, теребящие ткань футболки. — Минуту назад все было хорошо, а сейчас ты… — продолжал Попов, не понимая, злится ли он, обижен или расстроен. — Что происходит? — не выдержав, спросил он. Антон словно стал сейчас маленьким и уязвимым. Не спросить он не мог, эти вопросы крутились у него в голове не один день, но все же хотелось бы к ним как-то подвести, а не резко озвучить, но получилось все именно так. И теперь перед ним сидел в смятении парень, его парень, что совсем недавно завороженно говорил, озвучивая свои мысли, не прикрытые ни красивыми и понятными словами, ни толком даже не собранные — полностью голые и откровенные размышления, что не всегда удается озвучить. — Я просто… — попытался что-то наконец ответить Шастун тихим голосом. — Не доверяешь мне, — закончил за него Арсений.       Антон резко поднял голову, встречаясь с разочарованным, больше расстроенным взглядом. Черт, и вот зачем он все это начал? Чтобы смотреть на блестящие глаза вовсе не от счастья? Будучи окрыленным, считая, что любые мысли можно огласить, ведь у Попова это так хорошо получается, даже если те только-только пришли в голову, его собственные, крутящиеся довольно долго, произвели совершенно другой эффект. — Это не… так, — прошептал Шастун.       Разговор становился неуютным. Антон сполз на подушки, накрываясь одеялом, так как пальцы ног и рук похолодели, продолжая смотреть на Арсения, что не сводил с него глаз. — Я же вижу, — только и ответил Попов — Ты делаешь все для других, все для меня, но не даешь сделать то же самое для тебя. — Неправда, — пытался спорить Антон, думая, что если сейчас Арсений не сможет сдержать слезы, то вина его замучает окончательно. Такого он не вынесет.       Попов горько усмехнулся. — Ты же знаешь, что я прав. Даже доказывать не буду обратное, ты и так все понял. Хотя…       Арсений подполз близко к Шастуну, забираясь под одеяло и прижимая парня к себе, обнимая его. Антон замер, не понимая, но после положил руки на чужую спину, переплетая ноги, ерзая на подушке, и вскоре уже не Попов его обнимал, а Шастун парня. — Ну вот. И это минимум. — прошептал Арсений, носом уткнувшись в чужую шею.       И Антон не стал спорить. Только надеялся, что сейчас они оба уснут и если и вернутся к этому разговору, то не сонные и уставшие. Он пообещал себе, что подумает о том, что только что произошло, оценит все серьезно и здраво, уже понимая, что многое ему не понравится.

***

      Арсений развалился на стуле, будучи в объятиях Антона, облокачиваясь на него. Положив голову на чужое, но такое привычное плечо, Попов листал соцсети, периодически показывая наиболее заинтересовавшее Шастуну, хоть тот и так смотрел в его телефон. До урока оставалось еще минут десять, класс был полупустой, так как многие гуляли по школе, либо стояли в очереди в буфете, поэтому в помещении царила легкая тишина, что немного убаюкивала Арсения. Да и холодно к тому же, пусть Антон и старается согреть парня, прижимая к себе, зарываясь носом в его волосы.       Телефон издал короткий звук пришедшего уведомления, а после на экране всплыло сообщение. Номер записан не был, но писавший позаботился о своем узнавании. Неизвестный номер. 11:13 Привет. Погуляем сегодня часов в шесть? Артем)       Попов смахнул уведомление, стоило прочитать эти пару предложений. Внутри засело неприятное чувство, скребущее где-то внутри и не сильно, но ощутимое. Он почувствовал, как напрягся под ним Антон, шумно втянув в себя воздух, но не проронил ни слова. Только сильнее сжал в своих объятиях. Арсений вернулся к ленте, листая ее уже бездумно, не вчитываясь, смотря видео пустыми глазами, на автомате, пока в голове все еще звучало чужим голосом чертово сообщение.       Он оглядел класс, не замечая в нем одноклассника, который, видимо, вышел, чтобы написать ему. С одной стороны Арсений почувствовал облегчение, а с другой очень уж хотелось посмотреть на лицо Артема в попытках понять его намерения. — Ты же не пойдешь? — спросил Антон, стараясь делать свой голос более равнодушным, но вышло весьма плохо. — Нет, — поспешил ответить Попов. — Не думаю, что это нужно.       Шастун молча принял его слова, а у самого в голове закрутились те взгляды Артема на Арсения. Судя по всему, Попов не подозревал, что его желание — быть чьей-то любовью — сбылось. Ненамеренно, не на спор, а именно так, как он и хотел — само по себе. И это заставляло сердце биться в волнении быстрее, а после оно ускорялось, стоило Антону подумать, что конкретно сейчас Арсений услышит этот стук. И все поймет. Вот так глупо, но страх от этого не проходил.

***

      Попов вспомнил о сообщении лишь тогда, когда Артем написал вновь. После перемены, занятый мыслями о контрольной, неприятными уроками и холодом, с которым помогал справляться Антон, тревожное чувство пропало. А сейчас оно вернулось, стоило глазам пробежаться по строчкам: Неизвестный номер 16:13 Может, все же подумаешь?       Ненамеренно, но Попов пробежался еще и по утреннему сообщению, восстанавливая наиболее точную картинку. Он все еще ничего не понимал.

Вы. 16:15

А мое молчание за отказ не принимается?

      И сердце забилось быстрее в волнении. Даже с Антоном такого не было по началу. Но сравнивать такое глупо, Арсений понимает, прислушиваясь к этому быстрому стуку. Ведь с Шастуном все было хоть и неожиданно, и непривычно, но спокойно и размеренно. Неизвестный номер 16:16 Обычно говорят, что молчание — знак согласия Намёк понят.

Вы. 16:16

В моем случае наоборот

Неизвестный номер 16:17 В таком случае, попытаюсь еще раз

Вы. 16:17

Не стоит

Неизвестный номер 16:17 Да ладно тебе, всего лишь полчасика       Арсений уставился на эти чертовы буквы, которые что-то задели внутри. Артем все же ничего делать не собирается, по крайней мере, Попов на это очень сильно надеется. Да и, судя по времени, что ему нужно, тот собирается всего лишь поговорить.

Вы. 16:19

Это никак нельзя сделать по телефону?

Неизвестный номер 16:19 Нет Это же разговор на полчаса, правда, Арсений?

Вы. 16:20

Где встретимся?

***

      Быстро собравшись, Попов выскочил на улицу. Вечер марта был морозным, темным, все еще людные улицы освещали фонари. Под ногами на дорогах слякоть, лишь в близлежащем парке, буквально в паре минутах от дома Арсения, лежал белый снег, не успевший превратиться в неприятное нечто.       Попов быстро добежал до центра парка, сразу же замечая фигуру Артема, одиноко стоящую с краю дорожки. Тот его тоже увидел, махнул рукой и пошел навстречу. — Привет, — Артем улыбнулся, что так резонировало с привычным его образом и поведением в школе. — Привет, — Арсений махнул головой в сторону дорожки, предлагая пойти по ней, — Что ты хотел сказать? — тут же приступил он к делу. — Я надолго задерживаться не хочу и не буду. — Просто поболтать. Ты против? — Артем попытался заглянуть в глаза Попова, но тот быстро отвернулся, продолжая чувствовать чужой взгляд.       Арсений молчал, лишь изредка вставляя реплики, предпочитая больше слушать Артема. Тот все пытался прекратить свой монолог, но Попов не сдавался, оставаясь немногословным. В голове тысячи мыслей, гудящие роем вопросов и непониманием. Что тот от него хочет? Почему вдруг стал таким вежливым и приятным? Почему захотел поболтать именно с ним? Почему сейчас?       Попов не уставал проверять время, что медленно ползло. Они шли неспеша, от того еще не успев обойти весь парк, в котором прибавлялось народу, преимущественно детей. Те с веселыми криками и визгами играли на площадках, бегали между деревьев, с некоторыми со смехом возились взрослые, становясь такими же детьми. Арсений провожал их взглядом, гораздо более заинтересованным, как показалось Артему, чем пока они шли по более пустынным местам. — Арс, скажи, я тебе противен? — вырывается само по себе, не остановленное ничем. — Что? — только и выдавливает Попов, не понимая.       Они уже движутся к выходу, к шумной улице и дворам. — Ответь честно, прошу.       Арсений впервые за эти минуты смотрит в глаза Артема, пытаясь найти в них причины такого вопроса. Но те лишь смотрят в ответ с беспокойством и просьбой. — Ты… Нет… Не на столько сильно? — теряется в себе Попов, после понимая, что все это сказал вслух. — Чего ты добиваешься? — Я просто… не важно, — Артем молчит несколько секунд, а затем все же решается продолжить. — Ты же смотришь на меня так… презрительно в школе. Даже не равнодушно. Я не думал, что ты согласишься сегодня, но сейчас ты на меня даже не смотришь, и я сомневаюсь, что слушаешь. Зачем тебе это? — А тебе? — тут же спешит ответить Арсений. — Ты полез, куда не просят. И ладно один-два раза, так и быть, такое простить или сделать вид, что не заметил — просто, но ты вечно задеваешь Антона. И его это напрягает даже меньше, чем меня.       Может, с последним он и приврал, но на внезапное откровение нужно все же ответить тем же или хотя бы подобием того. Попов смотрит уже себе под ноги, на талый снег, темным месивом покрывающий уже не узкие дорожки парка, а тротуар дворовой улицы. И шума стало больше, всех этих разговоров и звуков машин, той вечерней жизни, что оживает после спокойствия светлого дня. И свет более резкий и яркий, не только от фонарей по краям дорог и возле домов, но и от афиш и вывесок, что пытаются завлечь к себе уставших людей.       Они подходят к подъезду, и Арсений не собирается еще минут пятнадцать стоять, замерзая. Он получил лишь больше вопросов и ни одного ответа, все также ничего не понимает. Ему бы в квартиру, в свою комнату, написать Антону, начиная обдумывать, как пройдут их каникулы, в какие дни смогут встретиться, а в какие уже есть личные планы. Но явно не стоять с одноклассником, которого понять не то, что невозможно — не хочется. — Пять минут, — быстро проговаривает просьбу Артем, замирая вместе с Поповым возле подъезда.       Мимо идут люди и проезжают машины, выискивая место для парковки. Из-за угла свистит ветер, заставляя жмуриться от его неприятных касаний по незащищённой коже, качает голые ветви деревьев, сбрасывая с них редкий снег. — Мне стыдно. Правда. Но как бы глупо и по-детски все не звучало, но я просто не знал, как привлечь твое внимание. — Артем смотрит на Арсения и, не видя и не слыша никаких возражений, продолжает, — Я хотел подойти к тебе после Нового года. Хотел еще даже до зимы, но все не решался. А после ты пришел с Антоном, объявив о том, что вы встречаетесь и меня как-то… — Я не понимаю, — пользуется заминкой Попов, чтобы сказать самую главную мысль, что уже долго сидит в голове. — Серьезно? — искренне удивляется Артем, приближаясь, сокращая расстояние между ними, делая его неприлично маленьким. — Мне казалось, что раз это заметили и поняли все, то и ты тоже. — Заметили что? — Попов смотрит на Артема с настороженностью, замечая, что между ними почти не осталось дистанции. Он все еще не может сложить эти слова-загадки в общую картину, но уже чувствует, что ему это не нравится. — Это.       От непозволительно маленького пространства не остается ничего. Артем быстро сокращает то маленькое расстояние между ними, накрывая чужие губы, кончиками пальцев касаясь скул. Целует отчаянно, сначала напористо, а после едва-едва ощутимо. И ему страшно, его сердце заходится в бешеном ритме, но он не отступает, находится в моменте, о котором мечтал.              На деле прошло от силы секунд пять. Арсений отталкивает от себя Артема, смотрит сначала неверяще, а после зло. Самый страшный набор чужих эмоций для того, кто осмелился сделать шаг, о котором грезил месяцами. Попов шумно выдыхает, видно, как он сдерживает внутри себя слова, что рвутся наружу, но вместо того, чтобы позволить им стать озвученными, разворачивается и скрывается за дверью подъезда, оставляя Артема стоять в растерянности, сменяющейся неприятной болью внутри.       А вместе с Арсением развернулся и еще один человек, покидая знакомый двор. Его телефон через пять минут завибрировал от пришедшего уведомления, что останется непрочитанным, как и еще несколько других. Как и звонки — пропущенными.

***

      Попов долго не мог заснуть. Внутри все перемешалось, в голове все всплывал поцелуй, длившийся так мало, но оставивший в итоге такую бурю эмоций. Он все не мог понять, как умудрился так глупо упустить, видимо, нечто столь явное, что давно заметили все. Арсений ругал себя, ведь из-за такой слепоты допустил то, что заставляло внутри все скручиваться.       Этот поцелуй оставил неприятный след внутри. Сначала резкий, в смелом порыве, а после такой легкий — он передавал столько чужих чувств, что становилось стыдно и совестно. Ведь этого не должно было произойти, Попов не хотел этого.       Однако еще хуже то, что он просто ушел. Тогда ему казалось, что так наоборот — лучше — ведь столько неприятных слов остались лишь в его мыслях. Вот только сейчас, лежа в постели, когда прошло уже несколько часов с того момента, прокручивая вновь и вновь этот чертов поцелуй, Арсению кажется, что было бы лучше, скажи он сразу всю правду. Обуздай он чувства и эмоции, как можно спокойнее донеся то, что он занят.       Попов перевернулся на другой бок, готовый заскулить от всех эти мыслей. Ведь в голове всплыло совершенно другое воспоминание, точнее осознание — его отношения лишь договор. Антон так и не влюбился в него, он лишь заботился — к чему Попов привык. Ведь Шастун не открылся ему, не принимал доброту в ответ, и Арсений понимал, что у того нездоровое мнение, что Антон обязан сделать кому-то что-то хорошее, не получив ничего взамен. Он столько раз это замечал, столько раз осторожно пытался изменить, но в итоге — ничего.       Стоит ли тогда и дальше продолжать? У них явно не получилось, да это и сразу было понятно, ведь звучало как бред. Значит, нужно освободить друг друга от того, что тяготит.       Арсений вновь ворочается, поглядывая в темноте в сторону стола, на котором оставил телефон. Антон не отвечает ему, все сообщения остаются непрочитанными, во всяком случае, когда последний раз проверял Попов было так. И это для него звучит тревожным звоночком, еще одним из нескольких. Арсений волнуется, он не понимает, что произошло, и внутри, помимо других неприятных ощущений, бьет свое тревога.       Неужели им стоит… расстаться?       Мысль быстро появляется, но не уходит. Она застревает в голове, заставляя поежиться будто от холода, оставляя чувство, когда хочет оказаться в объятиях, но, за неимением никого рядом, руки обхватывают плечи сами. Мысль появляется совершенно логично, понятно по каким причинам, и все же ощущается чужеродной. Ведь вслед за ней стала представляться жизнь по одиночке. И Арсений не знает, как Антон, но ему самому даже в воображении непривычно. В голове появляется вопрос «Как так?», ведь ты не в силах теперь представить не то, что определенные моменты, а жизнь без Шастуна. Даже когда Попов занимается своими делами, находясь вдали от Антона, то он знает, что может написать. Да что уж там, сама мысль, что у него есть Антон, к которому можно прийти и который может прийти, что обычно где-то фоном, загороженная другими — греет.       Арсений неожиданно для себя понимает, что на такой шаг не готов. Привык? Возможно, но в последнее время он вспоминает об Антоне с невероятной теплотой. И то, как задевает его недоверие Шастуна, подтверждает догадку, столь простую и очевидную — ему Антон нравится. Не как друг, не как собеседник и хороший человек. Он ему нравится именно так, как этого ждут многие. Как ждал он сам.       И вслед за этим всплывает совершенно очевидное, обдуманное ранее — он не смог занять должное место в сердце Шастуна. Зато смог в другом, неожиданно и не специально, как и хотел — он, как минимум, нравится Артему. И сейчас все эти сцены на глазах у всех понимаются по-другому — так привлекал к себе внимание Артем. Тот, видя, как человек, заставляющий его сердце биться чаще, целуется и нежится с другим, глупо старался тянуть одеяло на себя, но в итоге получил лишь злой взгляд и молчание.       Заснул Попов нескоро. Все эти мысли мучили его долго, отгоняя сон, столь нужный сейчас. А утро субботы выдалось еще хуже, и так с каждым днем. А ведь начались каникулы, на которые было не то, чтобы много планов, но все же парочка дней заняты были. Человеком, что не отвечал уже который день.

***

      Арсений не выдержал в четверг. Все эти дни он откровенно забрасывал Антона сообщениями и донимал звонками, но нигде ответа не получил. И еще чудо, что в такой ситуации, в которой Попов ничего не понимает, он не оказался заблокированным. Арсений написал огромное количество вопросов и вариантов, придумал решения проблем, которые надумал, и все это так же в письменном виде другому, записал не одно голосовое, надеясь, что искренность в его голосе хоть что-то решит. Но все та же тишина в его сторону. Каждое новое сообщение пополняло ряд непрочитанных и добавляло циферку на чужом телефоне, но ничего.       И от этого «ничего» Попов устал.       Все отвратительное во всех смыслах утро, Арсений взвешивал решение, что появилось среди уставших от нервотрепки и непонимания мыслей. А днем, около пяти часов, он уже вводил код в домофон, после заходя в подъезд. Попов пришел без предупреждения, об этом он не писал, поэтому даже через шторку уведомлений Антон никак не мог узнать о его приходе. А также старые домофоны, не подключенные к квартирам, помогли остаться незамеченным, но лишь до квартиры.       Попов встал перед дверью, словно ему нужно было отдышаться. Руки чуть тряслись, в голове сумбур, сердце стучит как бешенное. Но вот он нажимает на кнопку звонка, слыша, как звук расползается по квартире по ту сторону двери, а дальше тишина.       Раз, два, три…       Арсений снова жмет на звонок, уже смелее, требовательнее, после чего вновь вслушивается в тишину.       Наконец, слышатся шаги. Попов замирает, чуть отходит, словно хочет сбежать, но стоит. Замок проворачивается пару раз, затем щелкает ручка, и дверь открывается. — Здравствуйте, — от неожиданности и растерянности быстро выпаливает Арсений. — Добрый день, — отец Антона отходит чуть назад, пропуская Попова.       Тот проходит, тут же начиная растегивать куртку и снимать шапку. Но потом замирает, натыкаясь на не слишком дружелюбный взгляд.       С отцом Антона Арсений знаком еще с января, когда они только вступили в отношения и еще до их ночевок. Тогда они лишь сидели друг у друга по несколько часов, а затем расходились по домам. И родители Шастуна Попова приняли. Как друга, но приняли и весьма хорошо. Поэтому сейчас, когда на него смотрели сурово, Арсений терялся окончательно. — Антон дома? — выдавил он, теребя в руках шапку. — В своей комнате.       А что дальше? Попов судорожно перебирал варианты, что бы сказать еще, ведь ему хотелось добраться до самого Антона, поговорить именно с ним, но пока он стоял в коридоре, еще даже не сняв уличной верхней одежды. — Мы с ним… поссорились? — Арсений и сам не понимал, как еще назвать то, что произошло между ними, — Я… я сделал что-то не так, поэтому… — Что-то? — переспросили его, заставляя хлопать глазами. — Вам явно стоит поговорить, раз ты сделал «что-то».       Секунда и до Попова доходит. Он снимает куртку, в рукав пихает шапку с шарфом, снимает ботинки, но, когда хочет пройти в ванную, чтобы помыть руки, его останавливают. — Вы ведь не друзья, верно?       Отец Антона смотрит пристально, но Арсений не видит отвращения или презрения. Там больше злоба за сам факт ссоры, существование которой Антон, видимо, даже не попытался скрыть. И от этого сознания Попов замирает, тут же пряча взгляд. Он не знает, что ответить, не знает, как ответить, и лишь смотрит себе в ноги, рассматривая пол. — Ты только глупостей не делай. А то он с пятницы никакой вообще.       И уходит, оставив Арсения в коридоре рядом с ванной и очередным непониманием. Стоя перед дверью с чуть влажными руками, Попов готовится ко всему еще один раз. И ему страшнее, намного страшнее. Чужие слова о поникшем, совсем «никаком» Антоне, задевают внутри что-то сильно и болезненно. И во всем его вина, это понятно сразу. Ведь пусть Шастун и ревнив, но на пустом месте ссоры и обиды не разводил. А следовательно, у Попова есть какой-то серьезный прокол, который случился в пятницу.       Времени на то, чтобы вспомнить тот день, нет, поэтому Арсений стучит в дверь. И ему, как и несколько минут назад, отвечает тишина. Поэтому он стучит еще несколько раз с перерывами прежде, чем ему открывают.       Антон показывается в своих спортивных штанах и большой футболке, босиком, даже без носков, с потухшим взглядом и плотно сжатыми губами. Его вид не запущенный, по-домашнему неопрятный, даже теней под глазами как таковых нет и глаза не заплаканные. Но все в нем так и говорит, что ему плохо там — внутри. И это выбивает почву из-под ног Арсения. — Привет, — шепотом, едва слышно, потому что стало страшно. Так, как не ощущалось до этого. — Зачем ты пришел? — устало, банально, облокачиваясь на приоткрытую дверь, поддерживаемую рукой. — Поговорить, — смелости, чтобы признаться, что он не знает своей вины, пока нет. — Мне… — Я не понимаю, — тихо перебивает Шастун, не смотря на Попова. А тому хочется прервать своим: «Я тоже!», — но молчит, ждет следующих слов. — Почему тебе это так нужно? — Всмысле «почему»? — искренне недоумевает Арсений, не в силах понять.       Антон отходит вглубь комнаты, невольно пропуская к себе Попова. Тот прижимается к закрытой уже двери, чтобы их разборки не были слышны по всей квартире, смотря все также с вопросом в глазах. — Я сомневаюсь, — Шастун отворачивается, избегая взгляда Арсения, осматривая комнату, как в первый раз. — Я думаю, что стоит… — Антон, подожди, — зовет Попов и ждет, когда тот к нему повернется. Арсений хочет видеть его, особенно сейчас, — я не знаю, что сделал.       И смотрит, как Шастун замирает, издавая нервный смешок. Грустная улыбка касается его губ и так и остается там. Ему больно, Попов видит это по пальцам, что крутят пару колец, по взгляду в потолок, словно в попытках сдержать слезы и скрыть даже блеск в глазах, по расстоянию, что тот сохраняет между ними. Попов не спешит подойти, пока даже не думает, ведь осознание, что именно он ранил Шастуна, забирает возможность дышать. — Я не знаю, что сделал, — вновь повторяет Арсений, видя, как делает этим хуже и надеется, что следующие слова ему помогут. — Но готов взять вину на себя.       Он не понимает зачем, но чувствует, что так надо. — Не боишься, что будешь потом как Росс? — спрашивает Антон. — Нет, — слишком смело отвечает Арсений.       Шастун качает головой, болезненно улыбаясь. В комнате повисает тяжелая тишина, которая ни разу не появлялась за все те месяцы близкого знакомства между ними. И это непривычно настолько, что хочется на все забить и сбежать, забыть все, что было, лишь бы не находиться рядом. — Не знаешь, значит. Ну, конечно, — словно в пустоту говорит Антон, — Тогда я расскажу. В пятницу, в ту самую, когда тебе написал Артем и ты сказал, что не пойдешь, я пришел к тебе вечером. Сумел отпроситься на все выходные, как тогда, в феврале, помнишь? — Попов помнит те неожиданные совместные выходные посередине учебы, не дождавшись каникул, — Я пришел… До сих пор не понимаешь, да?       Шастун бьет довольно больно, при этом стоя в паре метров. Пазлы в голове Арсения медленно складываются, но общая картинка так и не видна. А ему хотелось бы догадаться сейчас, чтобы не заставлять Антона говорить, но может лишь качнуть головой, слыша после пропитанный ядом смешок. — Ты был с Артемом. С тем, кто метит, если ты не знаешь, на мое место рядом с тобой. — Антон срывается, неожиданно даже для себя, думая и надеясь, что сумеет сдержать себя в руках, а глупая ревность, что после позволила ему поступить правильно, не будет видна. Он подходит ближе, заглядывает в чужие глаза и повышает голос. — Вы были слишком близко. Он был, а ты не понял ни тогда, так же как не понимаешь сейчас. И если ты собираешься оправдаться тем, что я не увидел, как ты его оттолкнул, то спешу огорчить, что я все это прекрасно видел. — Тогда почему? — глупо вырывается у Арсения совсем тихо. — Потому что влюбился! Забыл? Мы договорились, и я свое слово сдержал!       Попов стоял, боясь дышать. Смотрел, как Антон опускается на кровать, ставя локти на колени и пряча лицо в ладонях. Как он чуть дрожит и слышал его прерывистое дыхание, которого тому перестало хватать. — Что? — переспрашивает Арсений, отмирая и невольно приближаясь к Шастуну. — Я в тебя влюбился, — медленно, чеканя каждое слово отдельно, повторяет отравляющее признание Антон.       «Влюбился», — эхом в голове чужим дрожащим голосом. Правда, о которой не догадался Арсений. Еще одна.       Попов стоит, растерянный полностью, смотрит на Антона так, будто видит впервые: бегающим взглядом по спутанным волосам, складкам одежды, сжавшейся позе. Не осознавая, он подходит ближе, опускается на колени и тянется к чужим ладоням, закрывшим лицо. Пальцы дрожат, они холодные от волнения, цепляются за чужие, чувствуя, как ему позволяют опустить руки. И смотреть в глаза оказалось страшно, ведь в них блестят слезы, горит боль, обида и смирение. И эмоции, что Арсению не принадлежат, вонзаются в него разбитыми осколками чужих розовых очков. — Антон, — все так же тихо, ведь так дрожи не слышно полностью, — я все равно считаю себя виноватым. Я беру на себя ответствен… — Нет, прекрати, — Шастун хочет закрыться, но его ладони в чужих, прижатые к собственным коленям. — Не стоит, оно того не стоит, тебе это не нужно. Так правда будет лучше.       Попов так и не понимает. Внимает каждое слово, спутанным комом озвученные Антоном, пока его сердце идет трещинами, но все еще остается целым. — Почему? Неужели ничего нельзя изменить? — звучит жалко, но Арсений не может подобрать других слов. У него самого в глазах блестят слезы. — Я же не знал, что все так обернётся. — Не знал, что я в тебя влюблюсь? Такого поворота не ожидал? — спрашивает Антон, и в его голосе слышна легкая дрожь.       По его щеке скатывается слеза, и Попов тянется к ней, чтобы пальцем стереть блестящую дорожку, но Шастун перехватывает чужую ладонь, больно сжимая. — Нет. — смотрит как-то смело, приняв свое решение, что уже больно отзывается в Арсении, хоть озвучено еще не было. — Уходи. — Антон… — Прошу. Просто поверь, что так будет лучше.       И Арсений уходит. Тихо прикрывает за собой дверь в комнату и плотно закрывает входную. Уходит без лишних слов и новых пустых обещаний, без вопросов, тихо, и больше уже ничего не напоминает о его присутствии пару секунд назад.       Шастун откинулся на кровать, чувствуя, как еще несколько слез скатились по его щекам. А ведь Попов успел коснуться его, прежде чем Антон перехватил его ладонь. И теперь этот мазок словно горел на коже.       Внутри как будто все сжалось и расправляться не хотело. Застыло неприятным комом, что не растереться и не выбить. А в голове мысли, что все не взаимно, что снова обманут и предан.       Тысячи «снова».

***

      В понедельник после каникул Антон вошел в класс и на секунду замер. Последняя парта в среднем ряду пустовала, а за второй возле окна в одиночестве сидел Арсений. Он на него не смотрел, положил голову на руки, закрывшись от всех. Проходя к своему месту, Шастун заметил за партой у двери Артема, что постоянно поглядывал на Попова. Казалось, что больше и нет никого, кроме них троих. И каждый один.       Сидеть без Арсения было непривычно. Они не обнимались все уроки, иногда и садились по отдельности, заговорившись с кем-то из одноклассников на перемене и желая продолжить разговор на неинтересном предмете, и все же даже тогда Шастун понимал, что не один. Что есть к кому подойти, положить руки на плечи или встать рядом и слушать, не важно, только Попова или его разговор с кем-то. А сейчас такого уже не будет. В голове все всплывало навязчивое «никогда», но Антон гнал это слово подальше, ведь загадывать настолько вперед не мог.       Он принял решение. Конечно, Антон не отрицал, что поцелуй не с ним отзывался жгучей болью и обидой. Такой сильной, что раньше он не испытывал. И ему хотелось бы обсудить все здраво и спокойно, но еще в тот день, когда Арсений все же пришел, понял, что не готов. И его непонимание, ответы, которые Шастун не хотел давать, считая, что так правильнее. Ему просто нужно время.       Попов пытался подойти несколько раз, но Антон сбегал. Всем своим видом показывал, что ничего не получится. Он ловит краем уха шепот и чужие обсуждения, сплетни о нем и Арсении. Но те безумные догадки вызывали нервный смех и слушать их толку не было. Арсений все тоже слышал, у него даже смельчаки спрашивали напрямую, но в ответ получали либо не совсем вежливое приглашение куда подальше, либо игнор. Артем так же порывался к нему подойти, заваливая телефон сообщениями с извинениями и прочим, но Попов в последний момент уходил.       Так они и бегали: Попов от Артема к Шастуну, а тот от него.       После последнего урока в череде монотонных дней, Арсений вновь рванул к Антону, что шел впереди, не замечая его. Был шанс подойти поближе, одернуть, придержать за рукав и попытаться поговорить. Ведь если ничего дальше не получится, он хочет попытаться просто объясниться с ним, а не оставлять такое раной, что заживет, но неровно и болезненно.       Однако его желаниям сбыться было не суждено. Самого Попова одернул Артем, разворачивая к себе, держа за локоть. Забавно, что Арсений буквально пару секунд назад думал сделать также, но с Антоном. Попов попытался вырваться из хватки, оглядываясь назад, видя, как Шастун завернул за угол на лестницу, скрываясь с поля зрения. Ему хотелось побежать за ним, но Артем требовательно разворачивает его к себе, стараясь заглянуть в глаза. — Чего тебе, — высвободив руку, спрашивает Арсений, но остается на месте. Не с одним, так с другим разберется, и тут уж точно обязан поставить точку. — Поговорить. Арс, пожалуйста, — просит Артем, отходя к стене.       Коридор пустой, у них последний урок закончился позже других классов и третий этаж учениками не наполнен, но Попов следует так же к стене, сбрасывая рюкзак на пол и облокачиваясь о нее. Его не волнует, что она холодная даже через толстовку и грязная, уже наверняка испачкавшая ему одежду. Он скрещивает руки на груди, закрываясь, но на диалог пойти ещё готов. — Ты и Шаст, — начинает Артем и Арсений напрягается, ожидавший немного другого, — Это из-за меня? — Что? — играет в дурачка Попов, хотя понял все сразу. — Вы… расстались?       Вопрос не бьет, не ранит, но неприятно отзывается внутри. Арсению хочется соврать, крикнуть «нет», но кого он обманет? И вместе с тем понимает, что, подтвердив догадки может дать ненужную надежду, пусть даже и на несколько минут. Поэтому Попов неопределённо ведет плечами, отворачивается, разглядывая то ли грязный пол, то ли дверь кабинета. — Арсений, — в звучавшем полном имени сквозит та самая чертова надежда, которую так не хочется слышать, — Я прав? — Да, — отвечает грубо, смотря в глаза, холодея окончательно. — Но это ничего не значит. — Я… — Для тебя это ничего не значит, — еще жестче повторяет Арсений, видя, как от такого тона Артем вздрогнул.       Попов выдыхает, понимая, что перегнул. Устало закрывает глаза ладонью, и вроде сбрасывает злую маску, но остается таким же закрытым перед Артемом.       Тот стоит, опустив голову, молчит, но Арсений знает, что он формулирует свои вопросы. Ему тоже хочется поговорить, сбросить этот давящий камень, как Попову с Антоном, и это заставляет Арсения потерпеть немного. Все же это — единственное хорошее, что он может для него сделать. — Это из-за тебя, в каком-то смысле, — видя, что Артем собирается еще долго молчать, Попов берет все в свои руки. — Ты ему рассказал? — чужой голос дрожит от такого обвинения и осознания, какие последствия пошли за его безрассудным поступком. — Нет. Он нас видел. — более подробное объяснение не требуется, и так все понятно. Артем в тишине подходит чуть ближе, облокачиваясь о стену, но держится на расстоянии. И за это единственное Попов ему благодарен. Близость ему нужна лишь от одного человека. — Арс, я правда не думал, что все так обернется. Толком даже и не думал, — начинает Артем и Попов понимает, что его уже не остановить. Вот момент признания и дальше Арсению придется выбрать: простить или оставить тяжелым грузом на чужих плечах. — Просто я так долго крутил в голове свои чувства к тебе, что в какой-то момент устал их держать. Я решил все практически в один день. Не знаю, откуда тогда взялось во мне столько смелости, но я радовался, что наконец переступаю через себя… — Ты надеялся на взаимность? — спрашивает Арсений. Ему и тот, и другой вариант кажутся возможными. — Да. Конечно, а как иначе? — Артем смелеет, голос уже не такой тихий и более твердый, чем несколько секунд назад. — Но я не думал действовать так… импульсивно. Хотел в словах признаться, а не удержался. Ты еще и ничего не понимал, и я подумал, а вдруг это мешает тебе? Нам?       Его голос, пронизанный воодушевлением, тихим эхом прокатывался по пустому коридору. Даже учителей не было, будто вся школа замерла, давая двум людям шанс разобраться между собой и разойтись. От непривычной тишины было неуютно, но стоило представить этот разговор на улице, в кафе или у кого-то дома и становилось ещё хуже. — Ты настолько не верил в мои отношения с Антоном? — спрашивает Арсений и в его голосе звучит искреннее и неприкрытое удивление и возмущение. — Да вы же ни с того, ни с сего!.. — начал было Артем, но замолчал, давая себя пару секунд успокоиться и после продолжил, — Я был поражен. И возможно после видел лишь то, что хотел.       Вот как это называется. Или Арсению элементарно тяжело самому признаться, что он понимает Артема. И даже завидует, что тот так легко смог разложить всё по полочкам. Ведь сам Попов еще до конца не понимает, почему до сих пор цепляется за отношения с Антоном. — Я не хотел вам все так портить… рушить. Мне почему-то казалось, что откройся я тебе, то Шастун станет ненужным. Не злись, прошу. Сейчас понимаю, как это было глупо.       Оглушительная тишина давила. Стоило Артему замолчать, как потребность в каком-либо дополнительном звуке, в продолжении этого разговора застучала в голове. И Арсений ее нарушил: — Твоя глупость стоила мне дорого, — яд все равно сочился, но если и объясняться, то до конца, через боль, — Забавно, но сейчас мы все трое остались ни с чем.       Арсений усмехается, смотрит в сторону, цепляется одной рукой за собственное плечо. Хотел что-то сказать, да потерялся, удивленный собственной злобой, продолжающей вырываться из него. — Я влюблен в тебя, — слова бьют каждого, но Арсения неприятно и неожиданно, он почти морщится от этих ощущений, а Артема с принятием и горечью, — И мне правда жаль, что все сложилось так. И ты имеешь право на меня злиться и ненавидеть, но не вини меня в том, что я устал скрывать все это.       Арсений кивает, но согласие это или отрицание — не понятно. Он просто слушает, надеясь, что вскоре им станет легче. — И все же, я надеюсь на прощение, — выпаливает Артем и жмурится, словно после его слов произойдет что-то страшное.       Но стоит все та же тишина, которую Арсений спешит вновь нарушить. — Хорошо. Я прощаю, — слова через боль, но правильные и отчасти искренние.       Попов не понимает, как отпустить все, что произошло, но если от одного его слова Артему станет легче, то он скажет то, что нужно. А со своей совестью разберется позже. Он не знает, как простить такое, но готов попытаться, надеясь опередить и определить итог. — Только обещай больше так не делать, — словно маленькому ребенку, но серьезно просит Арсений. — Обещаю.       Они слабо улыбаются друг другу. Артем подходит ближе и, осмотревшись по сторонам, проверяя, нет ли кого в пустом коридоре в столь позднее время, касается чужих губ своими. Буквально секунду, а после отходит, смотря грустно, но все же при этом легко. — Больше не буду.       Арсений подхватывает рюкзак и быстрым шагом направляется к лестнице. Спускаясь, он начинает уже прокручивать весь этот разговор. Как ни странно, но ему стало легче. Эта история — ее часть — тяготили его, а сейчас отпустило.       В мыслях укрепляется надежда, что и с Антоном все в итоге наладится.

***

— Артем, раздай, пожалуйста, тетради.       В классе было несколько человек, но в основном за последними партами и увлеченно болтающие, поэтому учитель подозвал к себе первого попавшегося одиночку на глаза. Артем со вздохом поднялся, взял тетради и стал расхаживать по классу, кладя нужные на парты. У Антона в наушниках играла музыка, заглушающая окружающие звуки: тихий гул разговаривающих, шум проезжающих машин на улице, детские крики тех, у кого уроки уже закончились. Шастун открыл в телефоне галерею и листал фотографии с Арсением и Арсения. Неряшливый, случайные кадры, что удалось поймать; когда Попов сам брал его телефон и делал селфи, прижимаясь, целуя в щеку. Вот одна случайная, когда Антон отвернулся, смотря на Арсения, но тот все равно нажал на кнопку на экране, запечатлевая влюбленный взгляд. Этой фотографии примерно месяц, Шастун уже знал о своих чувствах, и от этого немного больно внутри, ведь Попов фото долго рассматривал, не удалил и отправил себе, тем самым давая надежду Антону, что все получилось и действительно не зря.       Наверное, их идея была и вправду глупой. А что нужно ожидать от пьяных мыслей? Шастун уже сотню раз проклял себя и свой длинный язык и Арсения, который зачем-то согласился. Почему он не расстался? Ведь столько было намеков от Артема, столько было показано чужих чувств, настоящих, не появившихся намерено, как Попов и хотел. И вроде вины Арсения нет, он оттолкнул, Антон все видел, но внутри что-то щелкнуло. Треснуло вместе с розовыми очками. И он решил отступить, исчезнуть, своим отсутствием показывая, что препятствий нет и можно быть с тем, с кем хочется.       Но Арсений дурак. Пошел к нему, а Шастун на эмоциях не смог признаться во всем. Хватило слов о любви и выполненном обещании. И да, разошлись они не гладко, и, видимо, Попов чувствует вину, отчего и не может отпустить Антона. Может, стоит поговорить еще, чтобы после спокойно разойтись?..       На стол кто-то кладет тетрадь и Шастун поднимает голову, смотря на Артема, чей взгляд направлен в чужой телефон с открытой фотографией, той самой, что сделана случайно. Но он быстро отводит взгляд и уходит, раздавая последние несколько тетрадей.       В классе гораздо больше народу, вот-вот прозвенит звонок, поэтому Антон стягивает наушники, убирая их в рюкзак. В телефоне он закрывает галерею, обещая себе, что скоро почистит ее, чтобы не вспоминать, оставив лишь парочку фотографий, но лишь как отголосок того, что у него когда-то было, такой этап в жизни. Такая часть.       Удобство сдвоенных уроков, заключенных в том, что можно сидеть в классе на перемене и не выходить в коридор, где все толкаются, без желания, Антон всегда ценил. Он снова надевает наушники, включает музыку и ложится на парту. За время урока ему захотелось спать, поэтому хочется по максимуму воспользоваться большой переменой.       Однако, его желаниям не суждено сбыться. Его аккуратно толкают в руку, привлекая внимание, и Шастун думает, что это снова Арсений. Тот, конечно, уже пару дней только смотрит иногда, но не подходит, но вдруг сегодня решил вновь попытаться? Вот только перед ним не Попов. Артем сидит за передней партой, сидящие одноклассники которой ушли на время перемены, ждет, когда Антон снимет наушники, вопросительно смотря. — Я хочу поговорить, — без предисловий начинает Артем. — Если ты хочешь встречаться с Арсением, то я не против, мы же уже не вместе. Можешь так ему и передать, — тут же выпаливает Шастун, пусть неприятные, но правильные на его взгляд слова.       Артем смотрит с удивлением, подняв брови. Он оборачивается, ловя взглядом Арсения, что разговаривает с Димой, замирает, словно впервые того видит, но вскоре возвращается глазами к Антону. — Нет, — словно преодолев преграду, говорит Артем, — я не об этом хотел поговорить. — Тогда о чем? — Шастуну не особо хочется болтать, тем более с тем, кто встал между ним и Поповым. Он отвечает быстро и без энтузиазма — сухо. — Я лишь… Прости. Нужно было сделать это раньше — подойти и извиниться… — За что? — не то, чтобы Антон не догадывается, но хочется услышать четко из чужих уст. — За грубость в твою сторону. За то, что поцеловал его. — Тут не у меня нужно просить прощения, — Шастун чуть смягчается, но не показывает этого. Он немного растерян от неожиданности таких признаний и не особо понимает, к чему все это.       Артем только улыбается и качает головой: — Уже. Но перед тобой я виноват не меньше. Если не больше, — на выгнутую в вопросе бровь, он поясняет, — Он же не понял все, пока я… не суть. Он не понимал, в отличие от тебя. И когда до меня дошло, то стал намерено задевать тебя. Надеялся, что проговоришься и он все узнает. — Мне казалось, что ты и изначально так делал, — честно выпалил Шастун. — Ну, если неосознанно…       Антон хмыкнул, после переводя взгляд на Арсения, все еще говорящего с Димой, сейчас от чего-то смеющегося. Странно, что этот человек, видящий все наперед, у которого голова иногда работала так, что выдаваемые ей идеи ни за что не появились бы и у сотни людей, пропустил нечто очевидное, прямо перед его носом. — Мы не обсуждали… это, но я понимал, что он ничего не замечает, — признается зачем-то Антон, возвращая взгляд к Артему. — Это все, что ты хотел сказать? — Нет, — Артем облокачивается на парту Шастуна, но личное пространство не нарушает и не стремится. — Мы с Арсом поговорили. Ему тоже хреново, разве не видишь? Особенно было в самом начале. Он искренне сожалеет о том, что произошло, хотя я не понимаю, в чем его вина, если она вся на мне. — Тут дело в другом, — на автомате отвечает Антон и хочет ударить себя по лицу за то, что перебил и обратил внимание. Ведь дальше следует очевидный вопрос: — Тогда в чем?       Шастун думает несколько секунд. Уже все равно, уже ничего нет, значит, и скрывать нечего. И ему кажется, что Артем не станет трепаться об этом, как бы выгодно ему не было, ведь теперь он, как бы странно это не звучало, но вызывает доверие. Маленькое, но все же. — Мы не стали встречаться из-за чувств. Мы вообще друг друга толком не знали, — начинает Шастун и видит непонимающее лицо Артема. — Помнишь, на новогодних каникулах была вписка? Вот на ней мы пьяные и разговорились. Он признался, что хочет, чтобы в него влюбились, а я тогда расстался с парнем и хотел, чтобы было о ком заботиться. Ну и предложил ему стать парой.       Артем молчал, на его лице было не просто удивление, а конкретный шок. Он смотрел, практически не моргая и Антон не выдержал, начиная смеяться. Не так громко и заразительно, но все же довольно легко. — Ты сейчас серьезно? — выдавливает из себя Артем, продолжая пялиться. — Серьёзно, — справляясь с оставшимися смешинками, отвечает Антон. — Вы просто договорились? Встречались по пьяным условиям? Так можно было?       А тут Шастун не выдерживает и смеется по новой еще сильнее. Чуть ложится на парту, опираясь, у глаз собираются лучики. Ему даже кажется, что Арсений отвлёкся от своего разговора и обернулся на шум, но намерено не смотрит в ту сторону, чтобы не разочароваться. — И что в итоге? Ты влюбился? — спросил Артем, когда Антон подуспокоился.       Улыбка сходит с лица, в глазах появляется грусть и Шастун старательно прячет этот взгляд. — Да. Но я ему не сказал об этом.       Артем молчит, переваривая всю информацию, что услышал. Особенно этот договор, ведь пока Антон смеялся, времени ему не хватило. В голове фоном мелькает мысль, что у него были шансы, но он их по трусости и глупости упустил. Появляется сожаление, но он гонит это чувство куда подальше. — Тогда скажи, — Артем позволяет себе чуть коснуться руки Антона, скрытой под рукавом толстовки. — Я не сказал, пока все было хорошо. Он приходил ко мне на каникулах и у нас вышел весьма тяжёлый и эмоциональный разговор. Я и брякнул про влюбленность, он еще так замер, растерялся вроде.       Шастун погружается в это болезненное воспоминание. Когда смысл сказанных слов дошел намного позже, когда чужое осознание больно кольнуло, словно Арсений и не догадывался, а от этого и слушать его было невмоготу дальше. — Антон, — касание становится более сильным, но таким же аккуратным и осторожным. — Поговори с ним. Вы сейчас оба остыли и сможете без обвинений и лишней эмоциональности разъясниться.       Шастун кивает, немного заторможено на чужие слова. — Почему ты мне помогаешь? — вырывается у него. — Исправляю свои ошибки. Я правда виноват перед вами, — Артем грустно улыбается, признаваясь.       Антон улыбается в ответ, а после кидает взгляд на Арсения. И если до этого было много сомнений и решений лишь больше отдалиться друг от друга, то сейчас появляется воодушевление, которое подталкивает не просто не стоять на месте, а действительно поговорить. Без глупостей, выслушав другого, и внутри надежда, что может вновь что-то получится.       Возможно, и без всякого договора.

***

Арсений так и не осмелился подойти к Антону.       Ему хотелось, но стоило лишь задуматься и мысленно представить их возможный разговор, как все улетучивалось от незнания, а что ему, собственно, говорить. Ведь Шастуну не нужны извинения и поцелуй в конце. Ему нужно нечто более значимое и осознанное от Попова, то, что именно Арсений сам не знает. Ему стоит понять, наверное, для чего вообще все это? Ну, не получилось, не склеилось, с кем не бывает, вот только внутри тянет неприятно, заставляя морщиться.       Антон уже не ходил как в воду опущенный. Вновь заулыбался, стал вливаться в привычные для себя компании, Попов часто слышал его смех в классе или коридоре. И это стало еще одни пунктиком, менее важным, но все же значимым, что стоит, возможно, все отпустить. В Шастуна нетрудно влюбиться, как и ему в ответ, так что в этом плане с ним все будет более, чем в порядке, а может и лучше. А друзья тоже останутся, пусть пока что они не близки.       Весна пахла свежестью, звенела пением птиц и ливнем дождей, гремела грозами и грела солнцем. Снег таял, оставшись лишь черными буграми в тени, местами блестящими чем-то более светлым, но не таким чисто белым, как зимой. Голая земля с сохранившейся прошлогодней травой виднелась сквозь лужи и грязь. Появились тротуары и асфальт, исчезала противная слякоть с дорог. Все уступало место теплу и радости.       Из школы идти было уже не так противно (впрочем, как и в нее, что более важно). С непривычки, по началу было очень одиноко, вследствие чего холод уходящей зимы стал в разы ощутимее. А сейчас и музыка неплохо развлекала в наушниках, и солнце ласкало, и ветер не бросал колючий снег, не налетал со всей силы мороз из-за угла, теперь лишь ероша волосы.       Мысли терялись за голосом певца, от чего до сих пор становилось легче. Раньше все эти размышления не тяготили Арсения, но всему стоит меняться. Все весенние звуки и дороги с шумными машинами глушились за наушниками, позволяя оторваться от мира, но не уходить при этом в себя. Что-то мелькало в голове, но легкое, приятное, что не напрягало и быстро забывалось.       Стоило Попову перейти дорогу, осмотревшись перед этим по сторонам во время передвижения на всякий случай и ступив на тротуар, как его дернули за рукав, хватая за плечо и после, разворачивая. Арсений дернулся, готовый ударить, но, повернувшись, увидел Антона. Без его той самой лучезарной улыбки, что дарилась именно ему, но и не равнодушные глаза смотрели на него, заставляя замереть и не рыпаться, оставляя в голове белый шум. Он подвинул его ближе к краю дороги, чтобы не мешать остальным мимо проходящим людям, но говорить что-либо пока не спешил, сохраняя зрительный контакт. Жаль, что Арсений не умеет читать по глазам.       Куртка расстёгнута, и ветер наверняка холодит тело, скрытое под толстовкой. Шарф и шапка исчезли, стоило температуре подняться чуть выше нуля. Сам же Арсений носит легкий шарф, небрежно обматывая шею, куртку расстёгнутой держать боится, хоть и выглядело бы это в разы круче. Кудряшки Антона перебирает ветер, а пальцы в карманах чуть колет от желания сделать это самому, ухватиться за выбившийся из общей картины завиток и вернуть на место за ушко. — Привет, — голос не отстраненный, все такой же приятный, и Арсений улыбается невольно. — Привет, — быстрый ответ и кажется, будто он выдает все эти запутавшиеся чувства.       Все это так странно. И неловко, и радостно, волнительно и сбивает с толку. Но уйти не хочется, нет этого желания развернуться, даже не попрощавшись, убегая все дальше.       Антон думал не меньше, сомневался почти что больше, в голове прокручивая мысли и воспоминания по кругу, обдумывая свои решения по-новому. А сколько ему смелости нужно было набраться, чтобы вот так подойти, словно не делал так примерно месяц назад даже без повода, просто прижимаясь со спины или касаясь чужого плеча своим. И сейчас все это вызывает бурю эмоций, путаясь внутри, но Антон позволяет слепой наивной радости возглавить весь этот табун чувств. Ведь он соскучился.       Так глупо, как малые дети. И ничего другого в голову не приходит. Вот только все в разы сложнее и болезненнее, ведь понимания намного больше, чем в пять лет. — Я провожу? — Шастун задает вопрос и уже на середине понимает ответ. Это его пугает и путает, но он дожидается согласия в ответ, чтобы после пойти вровень, стараясь подобрать слова и игнорируя неловкую тишину между ними.       Идти не очень долго, Арсений замедляет шаг, стараясь продлить время. Ему хочется так много сказать, столько всего обсудить, даже какую-то глупость, с которой раньше бы они посмеялись. Но он молчит, зная, что нужно сосредоточиться на другом, вот только голова и сердце работают порознь, сбивая, и так хочется послушаться второе.       Они друг на друга посматривают украдкой, быстро переводя взгляд, даже если их за этим и не застали. Оба ждут, и оба хотят начать первым. Каждый наломал дров, каждый должен отвечать и исправлять ошибки. — Поднимешься? — спрашивает Арсений, открывая магнитным ключом дверь в подъезд.       Антон только молча кивает, проходя внутрь. Так и сохраняют тишину, пока снимают лишнюю одежду, моют руки; Попов ставит чайник, больше чтобы занять чем-то руки и дать себе еще время, словно того не хватило ему за месяц.       Страшно.       Шастун уселся на стул за столом, его взгляд чувствуется чужой спиной, и эта привычность сбивает, ведь на доли секунд кажется, что ничего не произошло. Но игнорирование проблемы — не ее решение.       Чайник вскипает, и Арсений заливает пакетики в кружках, добавляя после немного холодной воды в каждую, наблюдает, как кипяток окрашивается в темный, становясь чаем. По кухне разносится приятный аромат ягод. Попов ставит обе кружки на стол и сам садится напротив Антона, не двигается, пока тот напротив, греет руки, и в голове проскользает мысль, что стоило бы привлечь к этому внимание, прося не раздеваться раньше времени, но быстро это все уносится подальше. — Ты снова общаешься, — озвучивает Арсений первое, что приходит в голову.       Шастун поднимает на него взгляд и чуть улыбается, понимая, о чем он говорит. — Ну да, а как иначе? Я и не прекращал, просто немного сократил.       Попов кивает, принимая информацию, а мозг вновь крутит шестеренками, старясь найти, чем бы заполнить эту тишину. — Ты и сам не сразу начал, — говорит Антон, убирая ладони с кружки и беря ее по нормальному, за ручку. — Всего-то пара дней, — отмахивает Арсений, позволяя себе показать легкое беспокойство в глазах, ведь Шастун сейчас весьма легко и просто говорит о том, что несколько недель назад таковым не являлось. — Длинная пара дней.       От этих слов Попов сжимается, натягивает рукава легкого тонкого свитера на пальцы, зажимая в них ткань, избегает взгляд окончательно, не позволяя себе и секунды посмотреть на Антона. Ведь для него те дни действительно были длинными, в то время как Арсений проживал день Сурка, отмечая в голове часы порознь. — Тебе, — решается Попов, все еще пряча взгляд, — стало легче? — Немного.       Они сидят в тишине, не осмеливаясь продолжить, желая переварить все, что было сказано прежде, чем идти вперед. Чай обжигает немного Арсению язык, но он едва ли морщится, задумавшись. Внутри все еще остался маленький клубок непонятных чувств, но те не завязаны в тугой узел — если только маленький — Попову не хватает лишь терпения и понимая, как к этой путанице подойти и разобраться. — Ты же все еще не совсем понимаешь, да? — спрашивает Антон, отставляя пустую кружку и чуть пододвигаясь к столу ближе. — Моя реакция. Ты не понимаешь до конца, что произошло. — Я тебя обманул. Предал и, считай, — тут Попов берет короткую паузу, набираясь смелости на последующее слов, что конкретной болью и стыдом разливается в груди, — и изменил. — Не все так критично, — позволяет себе улыбку Антон, — Тут больше то, что подумал я сам.       Арсений с интересом смотрит на Шастуна, тоже двигается ближе, приготавливаясь слушать. Может, он наконец и в себе найдет то, что поможет распутать клубок или разрубить узелок? — Когда я увидел, как Артем тебя целует… Нет, еще раньше, когда он все лез к тебе. Я, конечно, понял, что ты ничего не замечаешь в этом такого. Ну, раздражает, ведет себя, как ребенок, но ты не видел, что за этим может что-то быть. А я видел. И понимал. И уже тогда во мне закралось сомнение, но я стал гнать его прочь. Стой, не перебивай, — прервал себя Антон, заметив, что Арсений хочет что-то спросить. — Так вот. Ты все продолжал игнорировать эти знаки внимания, реагируя на них не так, как ему хотелось бы. Это заставило меня успокоиться на время. А затем… — Он мне написал, — все же вставляет свое слово Попов, тут же смотря глазами с виной. — Да. А ты вроде и сказал, что не пойдешь, да и вообще, отреагировал не то, что спокойно — равнодушно. Я думал, что мы оба понимаем, что это означает, но для себя я решил, что стоит нам все же об этом поговорить. — И отпросился аж с ночевкой, — в паузу начинает говорить Попов.       В его голове пазл медленно, но собирается, находятся недостающие детали. Все складывается, наконец, позволяя полностью взглянуть на то, что произошло и оценить серьезность и вес его ошибок. Их ошибок. — Сумел. Да и каникулы начинались, не сложно было. — Шастун молчит, собираясь со словами, а Арсений обещает себе, что следующее ни за что не перебьет, ведь сейчас будет то самое откровение, которого ему не хватало. — Я увидел, как ты с ним целуешься. Точнее, он тебя, и ты после оттолкнул, но тут до меня дошло окончательно. То сомнение, что сидело внутри, стало решением. Ты мне еще давно сказал, что хочешь, чтобы в тебя влюбились. И да, с этого началось все, появились мы, но то был все же договор и обещания. А тут все так естественно и правильно. В тебя влюбились без условий, самостоятельно разглядели твою планету внутри, держали в себе сначала это чувство, ну а после стали показывать и да, не в лучшем свете, но все же. Твоя мечта исполнилась, Арс, твое желание, — Антон смотрел во все глаза в лицо напротив, он наклонился, опираясь о стол, пытаясь что-то для себя найти. Вскоре он намного тише и спокойнее продолжил, — Я понял, что у нас не так. Что перед тобой именно тогда, у подъезда, стоит человек, что может, наверное, дать большее, ведь все по-настоящему. Я не заставлял себя влюбляться в тебя, но это не так, как хотел ты. Мне казалось, что мы дали друг другу все, что могли и должны были. — Но почему не сказал мне? — едва слышно решается на вопрос Арсений, после молчания и тишины, когда Шастун замолчал, — Почему просто стал игнорировать? — Думал, так будет проще это все закончить. — Но я же пришел… — Но ты пришел.       В зеленых глазах плещется светлая грусть. Уже не так больно, но явно ощутимо скребло внутри, но полно, окончательное смирение наконец-то пришло. Антон для себя решил, что готов закончить все, но оставлять все не закрытым, с неприятным осадком не хотел. Поэтому сейчас он сидит в квартире, кухня которой напоминала о многих приятных посиделках, а комната за стеной и того больше. — Я правильно понимаю, — берет слово Арсений, поднимая на Шастуна глаза, — что ты решил все за нас двоих?       Антон удивленно приподнял брови, готовый что-то сказать, но осекся. Откинулся на спинку стула, но не расслабленно, просто увеличивая между ними пространство, коего и так было достаточно. — Да. Кажется, так.       Попов смеется, но далеко не весело. Горько так, с истеричными нотками, а после закрывает лицо руками, глубоко дыша. Антон смотрит на него с сожалением, уже прося прощения глазами, в которые не смотрят, а в его голове готовятся целые речи с извинениями. — Этого месяца могло не быть! — громко говорит Попов, поднимаясь, опираясь руками о стол, но за счет расстояния над Антоном не нависает. — Кому ты сделал этим лучше? Антон, это же так глупо, нет, даже тупо, ведь давным-давно известно, что решения за других, во благо или нет, не приводят ни к чему хорошему! — Я знаю… — Ты не сделал мне лучше. Себе не оказал услугу. А, нет, разве что медвежью! — Арс… — Месяц! Да я себя чуть не съел из-за всего этого. Все пытался понять, что же натворил, когда именно все пошло не так, что в том поцелуе было такого, что мой отказ, который ты видел, не влияет на ситуацию. Я не снимаю с себя вины, этого не изменить, я сам наломал дров, а эта спонтанная встреча мой личный кошмар — это предательство, но все же не так критично! — Арс, подожди… — Знаешь, что я понял? — спрашивает Попов, смотря на напуганного его реакцией Антона, пытающего его остановить словами, жавшегося в стул, на котором сидит. — Вот прямо сейчас, пока мы болтали? Что я в тебя, кажется, тоже влюбился! — Арс…       Арсений замолчал, тяжело дыша, глазами бегая по чужому лицу, осознавая собственные слова, но о которых не жалел. Он устал все это копить внутри, а осознание, что наконец наступило, сейчас было единственным облегчением. Глаза блестели, Попов отошел немного назад, не зная, что теперь делать, стоит ли дальше говорить или нужно выгнать Антона. Весь его запал исчез, оставив нерешительность и смятение, заставляющие сжаться, в желании уменьшиться, словно так можно было легко уйти от всех переживаний. — Иди сюда, — Шастун все же поднимается, встает напротив, раскрыв руки в приглашающем жесте, боясь получить отказ.       Но Арсений делает шаг вперед, носом зарываясь в ворот чужой толстовки, неровно дыша, хватаясь позже за талию, крепко вжимаясь. Он не плачет, но ему нужно успокоиться, ощущая эти осторожные поглаживания по спине, чувствовать себя в этих руках защищенным и уверенным, что все прошло. А то, с чем не разобрались, смогут разобраться.       Они стоят так достаточно долго, пока Арсений не выравнивает дыхание и не чувствует хоть какое-то, но облегчение. Он мягко отстраняется, ловит чужой взгляд, смотрящий виновато, за которым следует искреннее: — Прости.       Попов кивает, позволяя себе даже легкое подобие улыбки. — Подожди, то есть ты правда? — не может закончить до конца мысль Шастун, чем вызывает тихий смех. — Я влюбился в тебя. И для меня это многое объясняет. Антону хочется узнать, что же имеет в виду Арсений, расспросить поподробнее, но может лишь счастливо улыбаться, борясь с желанием притянуть и поцеловать. — Останешься? — интересуется Попов, уже зная ответ. — Конечно, — уже лезет за телефоном Шастун.