Когда любовь звучит

Готовый приветствовать ночь, Герберт зевнул, распахнул глаза — и нахмурился: крышка гроба была сдвинута шире, чем он оставлял. Разве он не закрыл ее должным образом? Вдобавок наделал шуму, взволнованный юным гостем и не желающий упокоиться хотя бы на час, пока ворчанье отца не шевельнуло в нем что-то, отдаленно напоминавшее стыд, и голова не упала на бархатную подушку… Он решительно убрал руки с груди и, потянувшись, вылез из саркофага. В склепе Герберт был не один. У подножия его каменной колыбели посапывал, прислонившись лохматой — и, надо полагать, легкомысленной — головкой к резьбе, Альфред. Он спал в равной степени тревожно и крепко, потому как брови жалобно гнулись и морщился хорошенький нос, но на шорох подле себя мальчик не среагировал. А в руках у него красовался осиновый колышек. Герберт не знал, смеяться ему или плакать: маленький, прелестный Альфред, прикорнувший у стенки гроба и обнимающий кол, словно тот был плюшевым мишкой, — зрелище оказалось ярче, чем все его грезы. Он присел максимально близко, чтобы всматриваться в по-детски трогательное лицо и ощущать трепет дыхания на собственной коже. Было глупо заснуть прямо здесь, в обитаемой части замка: с наступлением ночи у хозяев разыгрывался аппетит. С мягким вздохом вампир пригладил мальчику волосы. Тот рефлекторно подался в ладонь, точно ища больше ласки, — и, найдя, дернул краешком губ. Интересно, чей образ завладел его снами?.. Он отвел руку и театрально откашлялся. По пробуждении Альфред осмотрелся; Герберт слышал, как сладко зачастил его пульс. В конце концов взгляды их встретились. — В-вы… Вы проснулись! — пролепетал хрипло мальчик. Было неясно, перевешивал в голосе ужас или растерянность. — И тебе доброй ночи, — кивнул. — Могу я полюбопытствовать, что ты собрался делать с этой милой игрушкой? — он указал на кол и благожелательно улыбнулся. — Ты хочешь меня убить? — Я… — Альфред, судя по всему, стал подбирать слова. — Н-нет, разумеется, нет. Просто… — Значит да, — нетерпеливо прервал его Герберт. — Но ты можешь об этом забыть, понимаешь? Он простер к нему руку, и понятливый, послушный Альфред вложил орудие аккурат в ледяную ладонь. Герберт обхватил его пальцами, медленно сжал, а затем разломил пополам так легко и стремительно, как люди ломают спички. Бросив куда-то в сторону, брезгливо отряхнул кисти. Мальчик, хоть и был впечатлителен, очевидно, не принял легенду всерьез — иначе как объяснить, что он уснул средь гробов, предпочтя лишь до поры безмолвное окруженье побегу? — Кто тебя надоумил? Нет, ничего не говори, не составит труда догадаться! Твой чудесный профессор, — это был не вопрос — утверждение; Альфред согласно вперился в пол. — Тогда, прошу, объясни мне, почему я все еще жив? Почему вы с наставником допустили такую оплошность, не расправившись с нами во сне? Почему я все еще имею счастье говорить с тобой, любоваться и слушать? Мальчик неумолимо густо, стремительно разалелся. — Я н-не хотел, — вышептал он, — не хотел убивать Вас. — А почему бы и нет? — поддразнил его Герберт. — Может, это имело смысл? Кто знает, что ждет тебя в замке? Альфред, казалось, собрал все свое мужество. — Я знаю, кто Вы. Знаю, что Вы вампир, что пьете кровь и наделены бессмертием. И я знаю, что Вы меня укусите, если представится случай. — Это возвращает нас с тобою к вопросу, почему моя грудь так и осталась цела. — Потому что… — Альфред явно не знал, чем завершить. Или, беря в расчет этот дивный румянец, знал, но не осмелился. — Потому что? — тихо помог ему Герберт. Он положил левую руку мальчику на плечо, а правую умостил на шее. Живое сердце пропустило удар. У Альфреда перехватило дыхание — и только когда рот вампира деликатно накрыл его губы, он задышал, судорожно и жадно. Поцелуй вышел нежным, почти невинным. Герберт всей своей сутью чуял, что у Альфреда он первый, и не упорствовал. Вскоре он отстранился, и мальчик что-то забормотал — что-то неловкое и наивное, как он сам, искреннее. Вампир не стремился разобрать слов — смаковал кротость голоса, блеск в глазах, с коим Альфред ждал подсказки, что следует делать, жаждая и боясь продолжения. Но он не отпрянул, когда лицо Герберта вновь приблизилось к его лицу. Не вздрогнул, когда Герберт зарылся пальцами ему в волосы. И не выказал толики протеста, когда губы Герберта не дали ему возможности возразить. Напротив…