Когда любовь звучит

В том, как стеклись обстоятельства, крылась несправедливость. Альфред целый день ощущал себя вяло и хлипко, но стоически сидел на занятиях, предвкушая ночной променад. Он буквально считал часы, острее обычного затосковав по клыкастой улыбке и паучьим объятьям и упрямо игнорируя факт, что ему не становится лучше. По дороге домой — с жаром во рту и ломотой, медленным шагом — пришлось констатировать: планы пора отменять. Делать этого отнюдь не хотелось, да и он был уверен, что всего лишь простыл. Вот отлежится с холодным компрессом, заварит чаю на травах по рецепту профессора… Кроме того, заражение Герберту — умершему так давно, что стеснявшемуся озвучить хотя бы столетие — не грозило. Но однажды Альфред уже умолчал о мигрени, отправившись на прогулку; Герберт быстро его раскусил, крайне расстроился и отправил в постель, не терпя возражений. После злился еще неделю, и столько же времени ушло у Альфреда на понимание: вампиру не нравилось, как попустительски он отнесся к здоровью. В конечном итоге, простуда его не убьет. Однако он мог представить, как Герберт отреагирует: тот нервничал больше необходимого, если с ним случался недуг. С другой стороны, в ту пору, когда семейство фон Кролок коротало человеческий век, что-то вроде простуды, давшей потом осложнения, могло бы стать приговором, так что трястись над ним причины у Герберта были. Не желая в который раз огорчать, мальчик решил, что знать, насколько сильный озноб его пробирает и насколько чугунной кажется голова, вампиру необязательно. — Альфред, — оживился тот, выскользнув из постели, — здравствуй, ангел. — Добрый вечер, — пробормотал, давясь комом в горле и отмечая, что голос скрипит — похуже, чем двери в старинном замке. — Если честно, я очень устал и вряд ли со мной будет весело, так что не лучше ли нам… — Ты заболел? Герберт обнял его за плечи, встревоженный и всполошенный, подскочивший к нему в мгновенье, взирая пытливо и ясно. — Н-ничего серьезного, правда, — поперхнулся Альфред. — Просто я утомлен… — Да ты пышешь жаром, дружок! — Губы тронули лоб на долю секунды — он успел подавить порыв: не охнул, не потянулся за ними. Как, впрочем, не возмутился тому, что его взялись раздевать, как ребенка. — У тебя обезвоживание? Что сказали в медпункте? Ты… — Герберт! — он не имел привычки перебивать, тем более уж возлюбленного, но давненько усвоил: тот склонен был забываться. — Мы это обсуждали, помните? Людям порой нездоровится. Мне нужно отдохнуть, и утром я буду в порядке. — Я помню, — раздраженно бросил фон Кролок. — А еще помню, как ты повредил запястье и ничего не сказал. — Не было смысла… — Ты был в больнице. — Мне вправили вывих от силы минут за пять, — потупившись, он не видел, как Герберт надулся, но чувствовал. Добавил со вздохом: — Я говорю сейчас. И также, чтобы снизить градус внимания, он мог добавить, что у него очень много заданий и каким бы полезным ни был вампир с его подробными и увлекательными комментариями относительно любых дисциплин, не менее часто он его отвлекал: Альфред бы не сосчитал, сколько раз они целовались средь учебников и тетрадей. В методичке по физике осталась пара смятых страниц от того, как Герберт, чересчур распалившись, смахнул ее на пол. Как бы то ни было, переводить тему и лгать ему нравилось даже меньше, чем заставлять волноваться. Он точно не собирался сразу же сесть заниматься, и горло саднило в неозвученной правде: его "усталость" была тяжелее обычной. Или в подавленном приступе кашля. — Пора бы тебе ложиться, — дождавшись, пока он умоется, вампир подхватил его на руки. Изможденный, Альфред не помыслил противиться; говоря откровенно, он млел и до сих пор привыкал, что о нем так рьяно заботятся. — Хотя бы прочту параграф… — начал он для приличия, — а после посплю, обещаю. И поплатился: закашлялся так, что в глазах почернело и брызнули слезы, согнулся, скрутился, уложенный на кровать. Фон Кролок, хмурый от беспокойства, помог улечься и выпрямиться, поправил подушку и сам присел рядом. — Все не так страшно, — лепетнул мальчик, стараясь быть убедительным — и, судя по взору напротив, терпя поражение. Отвлекся на то, чтобы спрятаться под одеялом, — Герберт остановил. — Милый, ты весь горишь, — ладонь опустилась на лоб, льдистая, длинная, и Альфред застонал от блаженства. — Холод, — шепнул он в качестве объяснения, хотя оного и не требовалось. Облегчение нахлынуло резко: замогильная мерзлота немного, но притушила огонь, лижущий кожу Альфреда. Лижущий… — Язык у Вас тоже холодный, — зато собственный слушался плохо, свинцовый, неповоротливый. Такой же, как голова. И конечности. И он весь. — Что? — Н-неважно, — Альфред смежил веки, обвив его руку своими, не позволяя убрать. Но хватка ослабла, и кисть поднялась к волосам, взмокшим и липким, нежно в них зарываясь. — Моя температура нередко тебя не устраивает, — хмыкнул вампир, чей голос стал тише и ближе. — Теперь сам жмешься, бедняжка. Альфред сморщил нос, протестуя: — Устраивает, — и получил поцелуй — щекочущий, в самый кончик. Оба прекрасно знали: он не жаловал ни жару, ни мороз, а после поездки в Карпаты и вовсе стал зябким. В доме было не одно одеяло, и он кутался в них, как в кокон, если Герберт мостился рядом. — Тебе нужно что-нибудь выпить, — он поднялся с кровати, и Альфред в тот же миг соскучился по нему. И по его прохладе. Возвратился он быстро, со стаканом воды — поставил на тумбу, прежде чем снова скрыться. Альфред, приподнявшись, скоро его осушил: оказалось, его мучила жажда, и влага смягчила наждачные стенки горла. Принесенную кружку чая он не одобрил — откинулся на подушки: — Не хочу. — Ну, я не говорю тебе пить, пока он горячий, — сухо заметил Герберт, ставя кружку подле стакана; губы сжались в строгую тонкую линию. — Но ты все равно его выпьешь, как только он поостынет. Это полезно. Альфред, насупившись, фыркнул — вышло похоже на чих. — Ты ведешь себя как дитя, — в тоне слышалось не раздражение — удивленное любопытство. — Это было бы мило, не будь ты столь бледным. И ты так дрожишь… — Таким же бледным, как Вы? — Подвинься, — фон Кролок, не удостоив его ответом, лег сбоку и обернул рукой, заключая в объятье. — Я ценю это, — ворочать языком было лень, как и формулировать мысли, но он сознавал себя исполненным благодарности. И неудобным. — Не ждите, пока я усну. Раз уж свидание отменилось, Вы можете складывать вещи. В замке фон Кролок намечался скромный семейный праздник в честь зимнего солнцестояния — самого темного дня в году, — рассчитанный вампиров на сто: с местного кладбища да пары соседних. Сам Герберт не то чтоб был рад перспективе общения с родственниками, не говоря об Альфреде, кому хватило воспоминаний и впечатлений о разгулявшейся нечисти на целую жизнь вперед. У него был благовидный предлог откреститься — фигурально, конечно, иначе на него бы обиделись — учеба, поэтому свой визит он отложил до лета. — Между прочим, отец огорчен, что я буду один. Он хотел бы с тобой повидаться. — В прошлый раз Его Сиятельство одарил меня таким взглядом, будто намерен съесть, — неловко хихикнул мальчик. Герберт осклабился: — Значит, ты ему нравишься. — И тут же поник: — Хочешь, чтобы я ушел, mon chéri? — Нет, — Альфред накрыл своей его руку, сплел пальцы. — Я счастлив, когда Вы рядом. Довольный гудящий звук, с коим Герберт прильнул теснее, вызвал в нем щемящее чувство. — Вы слишком много волнуетесь обо мне. — Я так не думаю. — Естественно, я́ так думаю. Фон Кролок чмокнул его в скулу и ласково усмехнулся: — Сладость моя, засыпай. Я останусь здесь столько, сколько ты пожелаешь. — Останьтесь со мной навсегда, — было последним, что он сказал, а, может, только подумал, прежде чем сон сморил его окончательно.