Когда любовь звучит

Альфред уронил портфель на коридорную тумбу и, еще не дойдя до зала, вздрогнул: тот с грохотом соскользнул. Он слишком устал, чтобы кинуться поднимать выпавшие на пол тетради, даже не обернулся. Сегодня он не справлялся и с малым. — Сладкий? В такое время Герберт обычно спал, отгородившись от мира непроницаемыми портьерами: они были куплены Его Сиятельством на заказ с заключением договора аренды, когда сын изъявил желание сопровождать свою любовь в Кенигсберг, и средствами графа из студенческого общежития Альфред перебрался в квартирку на Парадеплац. В противном случае Герберт, как всякий вампир, чье восстание обошло заход солнца, становился вял и несносен — поцелуи служили единственным утешением. Альфред был вынужден его прерывать, пока вечерний каприз не перетек в ночной голод по ласке, не давая и шанса вернуться к насущным делам. Он обнаружился на кровати, среди мятых простыней и подушек. Вооружившись карандашом, изучал «Искусство сквозь века». Контрольная намечалась через три дня, и Альфред читал книгу залпом. Жизнь с любвеобильным вампиром негативно сказывалась на скорости приближения сроков, это он признавал. Герберт, тепло улыбаясь, отложил монографию: — Как прошел твой… Ох. Альфред со стоном плюхнулся рядом, умостив голову у него на бедре, и смежил веки — дал волю усталости. Фон Кролок принялся его гладить, запустив пальцы в волосы, почесывая и снимая мигрень. Легкая боль изводила его с утра, и он чаял дождаться бережных прикосновений. — Как понимаю, у тебя был тяжелый день, — голос вампира был участлив и нежен. Мальчик вздохнул в ответ. Тут он встрепенулся и приоткрыл один глаз, ощутив любопытство: — Что Вы делали с книгой? — Исправлял. — Исправляли?.. — Возмутительно, сколько ошибок, — недовольство его было искренним, но вытеснилось спустя миг: Альфред заерзал в попытке сменить положение. Тому, что при этом свел брови, тревожась за библиотечную книгу, Герберт ничуть не смутился. Помог подползти и усадил к себе на колени. — В книге ошибки, — проговорил мальчик медленно, точно осознавая. То был не первый раз, когда вампир, наблюдавший смену эпох и столетий, выражал скепсис к прочитанному; некоторые учебники Альфред уже подумывал прятать — от греха подальше. — Я не могу просто взять и начать излагать факты, доказательств которым у меня нет, Вы ведь знаете. Преподаватели скажут, что я не готов и все сочиняю. Герберт надулся: — Но ты будешь прав! И потом, ты один из лучших с потока. Им, напротив, стоит к тебе прислушаться. Альфред, махнув рукой, рассмеялся: — Скажите это моему культурологу. Мне кажется, он меня ненавидит. — Хочешь, я его съем? — улыбка Герберта стала слишком широкой, а тон — беззаботным, давая понять: он не шутит. Впрочем, зубы сверкнули лишь на мгновение. При Альфреде, памятуя о его впечатлительности, клыков вампир старался не выпускать — за деликатность, проявляемую в мелочах, мальчик был ему благодарен. Он молча прижался к Герберту, чтобы использовать его плечо как подушку, слушая стылую жизнь. За месяцы, проведенные с ним, Альфред научился не ежиться от холодка и эфемерного запаха тления — фон Кролок, в избытке чувств бесцеремонно-тактильный, и вовсе видел в нем грелку. Вот и сейчас цепкие руки зашарили по бокам, грудь выпятилась навстречу, объятье окрепло — не вырвешься. — Ты злишься, что я оставил в книге пометки? — уточнил Герберт жалобно, как ребенок, умоляющий о прощении. Альфред фыркнул: злился он на него с трудом, даже если и следовало, и охотно велся на манипуляции вроде этого тона. — Не то чтобы. Мне нравится, когда Вы рассказываете о прошлом. — И теперь, открыв книгу, ты за ней не уснешь, уверяю. Ты будешь… в экстазе как минимум. Альфред боднул его лбом, захихикав: — На полях меня ждут эротические послания? — Изгибы моей ‘Р’ всех сводят с ума, — ответствовал Герберт, умудряясь звучать торжественно, притом расплывшись в улыбке. Через секунду смех оборвался: мальчик оказался подмятым под его тело. Опираясь на локти, фон Кролок хищно над ним навис, и глаза его, лукаво блестя, потемнели. — Должен же я как-то себя развлекать, пока скучаю один, — промурлыкал он низким голосом. Пальцы стали играть с волосами Альфреда, заправлять пряди за уши, заставляя жмуриться от щекотки. — Раз мне нельзя навещать тебя в Альбертине. Щеки мгновенно вспыхнули, ладони уперлись вампиру в грудь, а сам Альфред едва ли сумел парировать: — Я помню, к чему привела Ваша скука! И уже не забудет, как постыдно и сладко быть пойманным в библиотеке, зажатым меж стеллажами трактатов и не имеющим сил воззвать к совести — если не Герберта, то хотя бы своей. В тот вечер он задержался практически до закрытия, корпя над эссе, — пропустил наступление сумерек. Стать добычей вампира в стенах родной Альбертины он не планировал ни в одном из возможных смыслов, и этот опыт вернул его мыслями в замок в глуши Карпат. Вид у фон Кролока сделался огорченным: — Я обещал, что подобного не повторится! — Потому что я с Вами после этого не разговаривал. — Два дня, Альфред! — даже сейчас он умудрился произнести имя так, словно мальчик был лучшим, что случалось с ним в прошлой и этой жизни. — Повторно мое сердце такого не вынесет. Я поклялся, что проявлю всю благовоспитанность, если ты разрешишь бывать у вас время от времени. — Вы поклялись на… — Твоей попке, — помог ему Герберт, физически неспособный стесняться. — Я не знаю клятвы священней! Они посмеялись; фон Кролок, получив тычок в бок, посерьезнел. — Но не берусь обещать, что не зарычу на того, кто станет причиной того выражения. — Вы о чем? — Выражение лица, с каким ты сегодня вернулся, — пояснил Герберт, вбирая ладонями жар с его щек. — Никто не вправе так тебя огорчать. Никогда. Альфред разалелся шеей — так бывало всякий трепетный раз, когда вампир кутал его в заботу, как в пуховое одеяло. — Все в порядке, я просто устал. И нет, Вам незачем приходить ко мне на занятия. Вы опять решите, что я инструмент для избавленья от скуки, и тогда я не буду разговаривать с Вами неделю, если не больше. — И мыслить не смей! — ахнул Герберт. Он провел указательным пальцем по губам мальчика, очертил плавный абрис, приблизив лицо. — Неделю? Подтвердить Альфред не успел: рот Герберта обрушился на его. И сразу все потеряло значение, кроме их поцелуя. Вампир делал это совершенно непостижимым образом, было нечто таинственно-гипнотическое в движении мерзлых губ и склизкого языка. Альфред расслаблялся и телом, и разумом; млел, подчиняясь сонливости, от коей хотелось урчать, дрожал коленями и ощущал пьянящие волны в груди и внизу живота. Иногда он задавался вопросом, как можно вызвать такую реакцию, всего-навсего прихватив губу, чтобы лизнуть, или коснувшись ее зубами. Фон Кролок самозабвенно его ласкал, путаясь пальцами в прядях, мягко удерживая, и нырял свободной рукой под рубашку. Альфред осязал себя растворенным, потерянным — в любви, в поцелуях, в собственном сердцебиении. Он, как и многие, целовался с затаенным дыханием, и эта привычка, нелепая и неискореняемая, приводила всегда к одному: голова начинала кружиться. Вампир, при всей своей ненасытности, стремился оного не допускать — отстранился, чмокнув в нос, и скулу, и краешек рта. — Тебе нужно дышать, chéri. — Вы помните, — пробормотал Альфред, потупившись польщенно-пристыженно. — Ммм, — Герберт наклонился украсть еще один поцелуй, — я помню все, что связано с тобою, mon trésor. Я поклялся помнить на… — …моих ресницах. — Именно, — фон Кролок будто понятия не имел, отчего во фразе мелькнула ирония. — Любая частичка тебя бесценна, а я клянусь лишь на важных вещах. — Что за глупости… — Альфред покривил душой, думая совсем не о них, — он напрашивался на новые поцелуи. На другой день он открыл книгу — и расхохотался: Герберт, ценитель высоких искусств, в его обществе позволял себе то, чего не мог под надзором отца. Милые пошлости ему чужды не были — на одном из полей, среди дюжин пометок, красовалось сердечко с филигранно вписанным «А + Г».