Сломанные крылья

Все песни по-прежнему принадлежат исключительно их авторам. ____________________________________ Карах. Это имя звучало весенними птицами, распускающимися цветами и звенело нежностью. Нуада произносил его по-особенному – вроде бы резко, как хлесткий порыв ветра, но в этой резкости звучала щемящая ласка. Маленькими колокольчиками, звонкими песнями птиц – и даже тишина оставалась летом теперь почти всегда. Ссоры никто не отменял, конечно. И Гради вновь подставлял горло, предлагая мужу лишить его голоса, раз тот недоволен отказом. И летняя гроза отступала, только ворчал недовольно гром, но и он вскоре уступал место теплому дождю. Нуада тихо звал его, почти шепотом – Карах, и Гради протягивал руки на звук. Ши целовал его – сначала в губы, потом горло, обнимал и касался пальцами теплой кожи. Карах. Далланом он не назвал уже ни разу с тех пор, как впервые произнес его новое прозвище. Имя. И раз за разом звучали в покоях тихие песни Гради. Прочь от всех по талому льду, Повинуясь зову тоски, Берегом великой реки Я навстречу солнцу бреду. Стылый ветер дышит в лицо. Я не верю знакам и снам. Это просто снова весна - Время беспокойных творцов. Время называть имена, Мир будить от зимнего сна. В чаше снова яд серебра. Птица-пламя рвётся в руках. Я назад листаю века, Чтобы одолеть глупый страх. - Тебе нечего бояться, - удивление окутало молодой травой после этой песни, и Нуада легко сжал его пальцы. – Я не позволю никому украсть твой прекрасный голос, Карах. Юноша легко улыбнулся и склонился, неловко касаясь губами прохладных запястий ши. - Что значит это имя? Сколько раз он задавал подобный вопрос, но в ответ под пальцами складывались в улыбку холодные губы, и словно начинали петь птицы. Нежность, радость, ласка, гордость – верный пес, сидящий у ног и охраняющий свою драгоценность, – но ни слова в ответ. Любопытство росло и крепло, ведь ши рассказывал о поверхности, порой слишком мало, порой – даже больше, чем следовало. Герцог заболел. Не особо серьезно, но Нуада сказал, что тот вряд ли оправится. Болезнь тихо грызла герцога изнутри, и Гради прямо спросил, могут ли ши вылечить его отца. Муж лишь невесомо поцеловал его и ответил, что могут, но не станут. - Почему? В лето вплелся теплый мелкий песок. - Потому что нет смысла, - откликнулся ши. – Потому что для людей естественно умирать, и мы не вмешиваемся в желания Небес. К тому же, - пауза упала маленьким камешком, омытым водами озера, - если мы спасем герцога, Небеса об этом прознают и пошлют Сыновей Миля, чтобы покарать нас. Гради закусил губу. Ему не хотелось терять отца, несмотря на то, что тот бросил ослепшего сына. Но если Небеса действительно накажут ши, то оказаться причиной новой бойни ему хотелось еще меньше. Теплый ветер укутал его легким покрывалом, и прохладные руки сомкнулись на талии, притягивая ближе. - Пой мне, - шептал ветер, целуя шрамы. – Пой мне, Карах. И юноша пел. От любви до предательства - горсть монет И жажда жить налегке. Как непросто торговцам ответить "нет", Если медь звенит в кошельке. Но когда в легенду придёт беда, Чтобы сделать из нас бродяг. Я упрямо верю, что никогда Ты не встанешь под вражий флаг. И когда змей устало закусит хвост И вновь сойдутся пути. От любви до любви - через пропасть мост. Нам осталось его пройти. …- Твое старое поместье, в котором ты жил, - ленивый песок тихо уходил сквозь пальцы, - оно сгорело. Не знаю, почему, но там только пепелище. - А слуги? - Не пахло сгоревшими людьми, - Нуада, услышавший беспокойство, окутывал теплым дождем. – И костей не было. Для ши ничего не нашлось. Юноша тихо вздохнул. Последняя фраза была лишней, но он знал, что муж не хотел его напугать или оскорбить, ведь теплый летний дождь по-прежнему нежно обнимал и успокаивал, и легкий ветер уносил печали. Все стало неожиданно… легко и просто, пожалуй. Гради теперь точно знал, что Нуада где-то поблизости, а посторонние ши не в силах войти в покои. Муж запретил комнате впускать кого бы то ни было, но и не позволил юноше выходить наружу. Наверное, будь граф зрячим, он бы любопытствовал, как выглядит дворец этих удивительных существ, но слепота смиряла желание узнать. Ему хватало комнаты, которая начинала иногда мягко играть, то увеличиваясь и словно убирая стены, то наоборот сжимаясь и нежно обнимая мужа хозяина. Его драгоценное сокровище с нечеловеческим голосом. Нуада рассказывал, что когда ши жили на Небесах, они тоже умели красиво петь, и голос его звучал с оттенком осени-грусти. Но потом их изгнали на землю, и кровь изменила горло, сделала его слишком грубым для прекрасных песен. Гради мягко касался его острых скул и сам целовал холодные губы, желая утешить. Ши усмехался лепетом волн и мягко обнимал, словно боялся сломать. И снова просил петь. В какой-то момент граф задумался, что будет делать, когда закончатся все известные ему песни. Он до сих пор ни разу не повторялся, а Нуада не просил спеть еще раз какую-нибудь песню. Впрочем, книги помогали самому придумывать тексты. Пусть неловкие, порой нелепые и не слишком рифмованные, но ши его слушал. Юноша как-то осторожно потянулся к его лицу, не прекращая петь, коснулся крыльев носа, переносицы и с удивлением осознал, что Нуада закрыл глаза. Не замолкая, Гради потянулся вперед, лаская пальцами веки ши, и мягко коснулся их губами. Немного промазал: поцелуй пришелся близко к переносице, но Нуада тут же распахнул глаза, и юношу окутало лунным светом. Будто бы холодным, но до слез нежным и ласковым. И холод этот согревал куда сильнее, чем тысячи солнц. Граф выдохнул, впервые жалея, что не может плакать. - Нуада, - прошептал он, пальцами лаская лицо. – Нуада, слышишь?.. - Слышу, - лунный свет словно разогнал темноту перед глазами, и губы под пальцами Гради сложились в улыбку. – Слышу, Карах. Я всегда услышу твой голос, и не важно, где окажусь. Я приду к тебе, если ты запоешь, узнаю тебя, даже если Небеса пожелают забрать… Юноша задыхался от нежности прикосновений, лунным шелком ласкающих кожу. Нуада мягко целовал его в губы, расцеловывал шрамы и шею, спускаясь к груди. Когда он аккуратно стянул верхнюю одежду, теплый ветер коснулся обнаженной кожи, и Гради вздрогнул, резко отстраняясь. Слишком непривычны и новы были ощущения. И слишком напоминали о той страшной ночи, когда он потерял крыло. Сейчас все было по-другому, да, но сжавшийся страх повторения открыл глаза, и граф едва не сбежал из желанных объятий. - Не бойся, - теплый свет успокаивал, когда Гради мелко задрожал и шумно выдохнул, стараясь унять жаркую волну внутри. – Больно не будет, я не хочу слышать твой крик. - Нет, - юноша слепо уперся в грудь ши и чуть качнул головой. – Нет, Нуада. Немного… позже. И муж отступил, порывом ветра возводя тонкую стену. - Нуада… Раздался рык, сель держался на краю, норовя стереть с лица земли все, что попадется на пути. Гради отпрянул, не понимая, что случилось, но Нуада уже притянул его. Поцелуй мог показаться острым уколом, но на деле он просто вышел чересчур быстрым. - Королева зовет, - сель все еще балансировал, чтобы не сорваться и не задеть драгоценное существо перед ним. – Не покидай комнату, Карах. И исчез, только дрогнуло лето под порывом северного ветра. Тишина мягко обняла полуобнаженного Гради, а он лишь растерянно шарил по покрывалу руками, словно не веря, что муж ушел. Что-то случилось, или Нуада просто разозлился, что их прервали? Но королева Медб никогда не вызывала селя, это всегда почтение. Юноша знал, что Медб связана с каждым из своих подданных, что она может коснуться и позвать любого когда угодно. Что-то случилось? Тишина чуть сжала его плечи, желая успокоить, но лето начинало таять от тревоги. Неужели Сыновья Миля вновь спустились на землю? Но люди должны следить... Гради бессильно ударил по покрывалу и слез на пол, едва ли не бегом направившись к двери. Он вновь не смог их найти, понимая, что комната выполняет приказ хозяина и не выпускает человека. Граф чуть улыбнулся и прислонился лбом и ладонями к стене. …Возвращайся домой - слышишь, ветер в ущельях звенит Возвращайся домой - здесь земля от беды сохранит Возвращайся домой - ты устал от утрат и войны Возвращайся домой - через светлые сны… Тишина тихо зазвенела в такт песне, и Гради снова улыбнулся, пальцами выстукивая на камне мелодию. …Возвращайся домой - здесь давно уже ветреный май Возвращайся домой - пусть из сердца уйдет зима Возвращайся домой - небо душу омоет дождем Возвращайся домой - мы давно тебя ждем… Нуада, словно услышав зов, вернулся. Далеко не сразу, когда уже Гради лег спать, истратив все силы на бесполезное ожидание. Просто укутало снова летом, но в нем отчетливо слышались отзвуки наступающей осени, и юноша протянул руки. - Нуада? Что случилось? Я могу что-то сделать? Лето треснуло и превратилось в холодный зимний дождь. - Смешной герцог предал нас, - в голосе свернулась клубком неимоверная усталость, и Гради испугался, ведь ши, казалось, никогда не устают. Он потянулся вперед, наткнулся ладонью на плечо мужа и крепко обнял его, утыкаясь в шею. - Предал? – глухо спросил он. - Предал, - усталость сгустилась, а зимний дождь все лил и лил. – Но мне казалось, что я слышу твою песню. Ты пел без меня. - Пел. Я звал тебя домой. Нуада чуть отстранился и невесомо поцеловал. - Я слышал, Карах, я слышал, и душа моя рвалась к тебе. Он поцеловал отчетливее, и подняла голову жадность. Гради вздрогнул, когда острые клыки легонько прокусили губу, но не отпрянул, только обнял сильнее, желая успокоить. Ши отстранился сам. Его жадность превратилась в реку, его усталость обратилась в отчетливую грусть. В комнате зашумел осенний лес, и холодный зимний дождь сбивал пожелтевшие листья, но бурлила река, собирающая в себя уже охладевшие после жаркого лета воды. - Как он предал нас, Нуада? «Нас» прозвучало легко и естественно, и Гради знал, что сказал все правильно. В этом «нас» не было ши, были только он и его муж. Двое в целом мире облетающей прибитой осени. - Смешной герцог пожелал выжить, - голос ши дрогнул, - и он рассказал, где мы живем, и что мы охотимся в его владениях. - Вы убили их? – холодея от страха, спросил Гради, перебирая шелковистые длинные волосы. В них было приятно зарываться носом, вдыхая нечеловеческий запах этих страшных существ, но теперь все… позади? – Сыновья Миля придут сюда? Медб хочет бежать? - Мы не бежим, - камнем упал ответ, и река на мгновение вышла из берегов, когда Нуада припал к его шее, выпивая кровь. И отстранившись, продолжил: - Мы примем бой. Ведь это наш дом, и если нас изгнали с Небес, то воды озера сумеют защитить. Только не выходи из комнаты, Карах, не смей. Сыновья Миля не тронут человека, принесенного в жертву ши. А если все же посягнут на твою жизнь… - холодный дождь почти превратился в шипение разъяренной змеи, - спой им, Карах! Они не посмеют уничтожить нечто столь прекрасное. - Что значит «Карах»? – отчаянно спросил Гради, целуя мужа в холодные губы и не давая ему ответить. Бормотание осыпалось легким градом. - Карах – «любимый», - Нуада прижал его к себе, на этот раз столь крепко, что юноша вскрикнул. – Только я имею право называть тебя так, слышишь? Твой голос принадлежит мне. - Я знаю, - сдавленно прошептал юноша, гладя его по спине. Карах. «Любимый». Щемящая нежность затопила графа, и он сам вновь потянулся к губам, беспомощно, отчаянно целуя мужа, который мог завтра погибнуть. Ши пожелали отстоять свой дом, ши пожелали доказать, что они имеют право жить здесь, под озером, ши могли умереть от рук своих бывших соплеменников. Гради вновь задрожал, когда Нуада потянул с него одежду. Когда ши осторожно уложил его на подушки, накрывая сверху своим телом. - Никто не тронет тебя сейчас, - лунный свет согревал и делился нежностью, лаская обнаженную кожу, - мы вдвоем, Карах, не бойся. Это не страшно, и я не причиню тебе боли. Позволь отблагодарить тебя за твои песни. - Ты, - Гради никак не могу унять дрожь, уже понимая, что она вызвана желанием чувствовать ши, а не страхом, - ты делаешь то, что по ночам с другими… - Нет, - легкий смех зазвенел колокольчиками, - нет. Никогда и ни с кем. Нам не нужна ласка, мы звери, но ты достоин этой нежности, Карах. И звенели в тишине струны, вторя мягким звукам, когда Нуада долго и протяжно целовал. Губы и шею, он расцеловывал шрамы и плечи, оглаживал грудь и касался сосков, чуть кусал их острыми зубами и ласково обнимал юношу, что-то шепотом произнося, и шепот этот разносился по комнате светом луны, отделяя их мир от всего остального, чужого и чуждого. Юноша почти перестал дрожать, он пытался отвечать на ласки, слепо водя руками по могучему, но стройному телу мужа, что сейчас гладил бока, словно пересчитывал ребра, касался живота и целовал где-то под сердцем. Холодные губы казались настолько холодными, что становились горячими, оставляя на тонкой коже метки. Гради тихо охнул, когда прохладные пальцы коснулись его плоти, дрожь пробежала по телу, и его пальцы запутались в волосах ши. Нуада поднялся вверх, вновь целуя, укутывая в ласку, и Гради казалось, что сейчас сошлись в безмолвном танце луна и солнце. Ши был луной, но луной согревающей, луной нежной и ласковой, а он, человек, стал солнцем, ослепшим солнцем, что могло лишь поддерживать собственное тепло. - Нуада, - граф дышал тяжело, он потянулся, стараясь найти губы мужа, и ши послушно ответил ему. Вокруг звенела тишина, звенела тонкими струнами, мягкими, поющими о чем-то своем. И покров нежности отгораживал их от внешнего мира, и не было больше ни осени, ни бушующей реки. Нуада превратился в ласковую луну, и Гради отдавал ему тепло собственного сердца-солнца, желая поделиться душой, и жизнью, и собственной нежностью. И темнота перед глазами словно сияла. Холодные губы коснулись бедра и горячей плоти, язык скользнул по ней, и Гради вскрикнул, когда ши мягко поцеловал тонкие вены, бьющиеся под кожей. - Перевернись, - прошелестел теплый лунный ветер, и юноша послушно лег на живот, инстинктивно прогибаясь и кусая губы. Он мог представить, что сейчас случится, он знал, но ни с кем и никогда не испытывал подобного. Хотелось отплатить Нуаде за все, он попытался запеть, но из горла лишь вырвался тихий стон, когда ши коснулся ягодиц, легко проводя между ними пальцем. - Тише, не бойся, - почти невесомое тело накрыло Гради, и Нуада поцеловал его в шею, слегка прикусывая и тут же слизывая выступившую кровь. – Карах, я здесь, мы здесь, и больше никого… Темнота зазвенела громче и четче, когда лунные струны начали сплетаться с солнечными. Сначала один, затем второй палец холодили изнутри, лаская. Гради тяжело дышал и тихо стонал, и стоны напоминали неведомую мелодию, исходящую из сердца. Пальцы сменил язык, тоже прохладный, внезапно запахло серебристой кровью, и струны натянулись, сливаясь с мелодией-стонами в немыслимую песню без слов. Ши приподнял юношу, ставя того почти на четвереньки, снова прижался грудью к горячей спине и вошел в него. Медленно, нежно. Стараясь отвлечь. Нуада целовал своего Караха, ласкал его плоть, не давая прочувствовать боль, что Гради все равно чувствовал, но боль эта, разбавляемая бьющимся внутренним огнем и обжигающе-остужающими прикосновениями-поцелуями, казалась почти мелочью. А струны сливались, луна и солнце сплетались, все теснее, плотнее, и тишина звенела их песней, тех, кто желал стать единым. Нуада вошел до конца и замер, обнимая юношу свободной рукой. Гради снова простонал и сам осторожно двинулся, уже не в силах ждать. И бушующая река накрыла струны. Ши задвигался, все еще обнимая и целуя, он укрывал своим телом, он вплетался в Гради, вжимался сам и прижимал его к себе, он обжигал лунным светом и дарил тепло, он ласкал, он был целым миром в эти миги… Юноша не выдержал первым, он застонал протяжно, выпевая последние звуки неведомой песни, и вместе с этим наружу пробился горевший внутри огонь, его личный огонь, тот, что не мог слиться с серебряным огнем Нуады. Ши продержался чуть дольше, и когда оставил в Гради свое семя, когда осторожно покинул его тело, то упал рядом и крепко прижался, снова целуя горло и губы. - Спасибо, - только и прошептал граф, целуя его в ответ. – Я подарю тебе песню. Только твою песню. Луна и солнце больше почти не звенели, тишина казалась чересчур громкой, но их окутывал теперь просто полог ласковой улыбки. Улыбалась комната, улыбался граф. - Тогда я подарю тебе глаза, - неожиданной теплой волной отозвался Нуада, целуя его шрамы. - Ты прозреешь… И это будет благодарностью за мою песню. - Но… - И уйдешь, - закончил легким камешком уверенности ши. – Потому что сойдешь с ума, лишь взглянув на меня. И замолк, только прижался к плечу, но больше не сказал ни слова. Произошедшее туманило Гради разум. Он хотел сказать, что если придется уйти, то лучше остаться слепым, но внезапная возможность увидеть мир оказалась слишком привлекательной. А наутро Нуада ушел. Он ушел не сразу, и Гради успел спеть ему песню, которую решил отдать своему мужу. Она была чужой, эта песня, она была придумана кем-то другим когда-то давно, но, вспомнив слова, юноша понял, что эта песня может принадлежать лишь Нуаде и никому другому. Воину ночи никто не скажет бранного слова. А если не можешь петь, молчи ему в след. Удачи в дороге проси ему у духа лесного, Проси ветра хранить его сотни лет. Подумай имя, зажги в ночи Огонь на ладонях. Пляши в закатную тризну, оплачь дождем Того, кто светлым клинком Крылатые страхи во мрак прогонит, А после уйдет, чтобы снова забыли о нем. Воину ночи в сером тумане звезды не светят, И нечего помнить, годы летя вперед. Песня там за спиной или просто северный ветер Шумно взмахнул крылом, и кончился год. Если в сердце темно, зачем Дорога кольцом свернулась. Жжет слепые глаза свеча на окне. Он бежал наугад, А память вновь его обманула, И ехала с ним беда на одном коне. Воину ночи никто никогда не выйдет навстречу, Хотя он умел исцелять холодом рук. И тихо в закате стоял его конь, обогнавший вечер, И страхи ночные пришли и стали вокруг. А он от века горел И, похоже, не знал, что огонь горячий, И, чёрным углем остынув, остался жить. В ответ ши смазал его шрамы своей кровью. - Теперь все вернется на свои места, - пророкотала осенняя река, и холодные губы оставил след на горячих губах. – Не открывай глаза, Карах, пока я не уйду. И не смей выходить. Покои не пустят постороннего, но Сыновья Миля найдут ход везде. Гради поцеловал его в ответ и мягко коснулся груди. Осенняя река сменилась теплым ветром, Нуада обнял его, целуя горло, и тут же отступил назад. - Возвращайся, - шепнул юноша вслед и сжал кулаки. Ему остается ждать, когда ши вернется. Когда вернутся все, кто пожелал защитить свои земли. Свой подводный дворец. Кровь едва ощутимо щипала кожу на лице и словно бы впитывалась, а тишина молчала, только порой покои будто вздыхали, тоже беспокоясь за своего хозяина. Гради погладил холодные стены, и шкура на полу мягко окутала лодыжки, согревая их. - Он вернется, - уверенно проговорил граф, усаживаясь на пол и распутывая шерсть. – Он обязательно вернется. И открыл глаза. Комната сияла, и это сияние в первый миг ослепило. Пустые голые стены серебристого цвета с вкраплениями темно-зеленого камня словно жили своей жизнью. И будто силились улыбнуться. Гради машинально дотронулся до лица, но от уродливых шрамов не осталось ни малейшего следа. Только в уголке губ по-прежнему ощущалась новая кожа, но глаза были на месте. Его глаза, веки, ресницы, брови – все то, что когда-то выжгли и вырезали, Нуада вернул едва ли не одним движением руки. Он посмотрел на свои руки – длинные пальцы и хрупкие запястья. Неужели он и правда выглядел слабым? Гради наконец увидел свои покои, тишина звонко рассмеялась, тепло, и граф улыбнулся в ответ. В комнате и правда была почти одна кровать – словно каменная, но юноша помнил ощущение дерева. Или это был материал, известный лишь ши? Огромная постель голубых и зеленых цветов, мягкое светло-голубое покрывало, зеленые подушки. И белая шкура под ногами. Кристально белая, такая, какой в природе будто бы нет, но вот же, под ногами, и нежно согревает подошвы. А легкие одеяния – белые, синие, голубые, полупрозрачные, но сквозь несколько слоев не видно не особо сильное тело. Внезапно Гради заметил зеркало, большое, почти во всю стену, и удивился – его не было еще пару мигов назад. Тишина нежно обняла его, словно подталкивая, и граф послушно шагнул вперед. Бледная кожа, не сильно высокий и правда… бек. Маленький и слабый. Гради разозлился сам на себя, но тишина осуждающе прозвенела, и юноша вновь улыбнулся. Светлые волосы отросли почти до плеч, а глаза… глаза зеленые, как и прежде, как были когда-то, цвета молодой травы, и маленький герцог гордился ими. Не было больше маленького герцога. И не будет. Остался граф Гради, Карах ши, Нуады. Мог ли он назвать своего мужа Карахом? Тишина улыбнулась, Гради закрыл глаза. Назовет, когда тот вернется. Ждать пришлось долго, и граф только смотрел на оказавшиеся серыми каменные двери и тихо напевал знакомые с детства мелодии. Реки дорог белым снегом замело, Лед между строк, словно битое стекло, Разлетелся, рассыпался осколками. Не унять моей тоски, Бесконечно далеки, Промежутки между строками. Но вот она, весна - беспечна и легка, И лед дробит ее веселая рука. Растопила-расплакалась, счастливая, Заблудилась по пути. Так свети же мне, свети, Моя полночь торопливая. И другие, скорее о них, чем о нем… И приходит пора позабыть детский сон, Мы играем всерьез, и, поставив на кон Все, что нам удалось от огня уберечь, Примеряем теперь темный склеп наших плеч. Мы идем, закрывая собой зеркала, И в закате агония бывшего дня. Пылью наших сапог пропиталась земля, Серебро - как печать для тебя и меня. За дверью что-то прогремело, провыло камнепадом, и Гради распахнул глаза. Комната словно уменьшилась, сжалась, обнимая, ограждая от возможной беды. Двери дрогнули, раздался чей-то рык, и комната ощетинилась повисшими в воздухе кинжалами, собираясь защищать человека. Но приказ Нуады действовал, а нежданными гостями были не Сыновья Миля. Камнепад все рычал и рычал и бился в двери, желая добраться до вожделенной добычи, а кинжалы в воздухе почти блестели, Гради едва не видел их вновь обретенными глазами, хотя, конечно, ничего подобного не было. Потолок оставался белоснежным, как шерсть непонятного зверя. Внезапно камнепад превратился в тонкий вой и резко оборвался. Кто-то тяжело прошагал за дверьми, но ломиться не стал. Ушел, и кинжалы пропали. Юноша подошел к створкам, прикладывая ладонь. - Он вернется, - уверенно проговорил Гради, гладя камень. – Не бойся. Он сказал, что вернется. И Нуада вернулся. С грохотом отворились двери, граф обернулся, но ши не увидел. Зато сразу же заметил лужи крови на полу каменного коридора с высокими сводами. Море крови. Серебристой, начинающей отчего-то чернеть. И тела, постепенно истаивавшие. Нет, слишком быстро для человека, Гради просто не мог разглядеть мертвых ши. - Вы победили? - Да, - голос Нуады, стоявшего где-то за стеной, звучал умирающим зверем. – Мы отстояли свои земли. Энгус погиб. Первым. - А королева? - Зрение вернулось? - Да. Тишина взволнованно зазвенела и замолчала, покои снова расширились и будто дрожали, переживая. - Отныне ты можешь звать меня уродливым, - усмешка казалась песком, пропитанным кровью. – Они не убили, но истязали многих, Сыновья Миля. Смешной герцог умрет. Не от болезни, но от руки выживших. - Да, я понимаю, - Гради сделал шаг вперед. – Нуада, я хочу увидеть тебя. Раздался смешок, словно от неловкого движения закапала кровь, и из-за створки показалась… рука? Юноша вздрогнул. Рука… мускулистая, с короткими когтями на пальцах… и без кожи. - Нуада, они… - На мне нет кожи, - фраза упала камнем, и тишина задрожала. – Она вернется, но еще не скоро, и крови я потеряю много. Больше не хочешь меня увидеть? - Хочу, - твердо повторил Гради и улыбнулся. – Нуада, ты полюбил меня за мой голос и думаешь, что я люблю тебя за внешность, которой никогда не видел? Тишина дрожала, словно боясь ответа, словно волнуясь за хозяина. Одуряюще пахло серебряной кровью, а где-то там виднелись обезображенные фигуры мертвых и полуживых ши. - Нуада. - Ты можешь сойти с ума, - хрипло отозвался, проливаясь холодным дождем, ши. – Сейчас шанс меньше, чем раньше, но он есть и велик. - Я не смогу помочь тебе, не глядя. - Мне не нужна помощь. - С тебя заживо содрали кожу. - Она нарастет. - Я буду петь тебе и ухаживать за тобой, моей луной, моим мужем, полюбившим меня вопреки всему. - Твой голос, Карах, - усмешка раздалась хриплым карканьем, - твой голос. - И меня. - Ты сойдешь с ума. - Давай проверим. – Гради закрыл глаза. – Выходи, я не вижу тебя. Пока. - Ты уверен? – и заструилась прохладная неуверенность, тонким стеблем цветка, не знающего, есть ли за тучами солнце, что поддержит его силы. – Ты… - Я уверен. Тишина дрожала по-прежнему, но теперь в ней поселился страх, колючими снежинками падающий сверху. Не тот страх, что сжимал горло, но страх покоев, волнующихся за своего хозяина. Раздались шаги – отчетливо слышимые, по кровавым лужам, и стекала кровь с обезображенного тела ши. Юноша плотнее сомкнул веки, чтобы не распахнуть их тотчас, с тревогой вглядываясь в пострадавшего мужа. Нуада остановился перед ним и вытянул руку, марая одеяния своей кровью. Гради открыл глаза. И его сломанные крылья обратились в труху, которой больше нельзя было вернуть прежнюю форму. Сколько дней мы пробудем рядом - знает только Прядущий Судьбы. Сколько снов мы увидим вместе - мы не станем считать сейчас. Нам бы наши зрячие души от неверья и льда укрыть бы, Пока в чаше сплетённых пальцев на ветру трепещет свеча. Капли терпкой росы нам с соцветий губами ловить. Перемирие - время забыться и просто любить.