die a painful death, maybe then i'll feel better.

говорить о тане — то же самое, как напарываться животом на арматуру, о которую ещё вчера разодрал себе ногу. сверлит уродливый шрам на ключице — вдруг он исчезнет, а память уйдёт вслед за ним, не оставив груды осколков от побитой посуды в спине. ей бы отдышаться, лариса, ей-богу, дура, потухшее солнце, а таня целует куда придётся, размазывая помаду по щекам, собирает пальцами слёзы, пробует их на вкус. они, должно быть, как и лариса, оседают на языке прощением, может поэтому таня так часто взглядом касается, и наконец покупает в квартиру диван. возвращение — начало кровавой войны. она бессмысленна, лариса так любит романтизировать, строить танин облик на обломках правды, и щебень сыпется на голову, ноги застревают в цементе. лариса соткана из кружева туманных намёков — правда запрещена, и если бы можно было, таня наверняка бы повесила табличку «не влезай. убьёт». говорить прямо не для неё, она лишь улыбку полуразбитую шлёт, хмурясь чему-то своему. может, она тоже ведёт сражение, но проще пальцы себе переломать, чем понять его суть. умереть от эйфории, надежда все ещё теплится, таня не может затушить её указательным и большим, а лариса промокла насквозь под дождём. соглашается съесть мышьяк — из рук, пахнущих скорбью и ладаном, даже он вкусен. злосчастная роза — замена той, старой, все ещё стоит на полке, и ларисино слабое сердце останавливается. хаотичные касания ладоней, блядская таня, нависающая сверху, не понимающая за что извиняется — ларисины составляющие. таня возносит её в жадных молитвах, нарекает собственным богом — кравцова прикусывает сосок, зализывая укус почти сразу же. быть с таней сложно. у неё всегда тринадцать вперёд и тридцать семь назад. а у ларисы свои раны алеют рассветом на гортани, и синдром спасателя сжимает запястья, таня, впрочем, на её хныканье внимание обращает изредка, почти по приколу. таня стонет под ларисой, хватается за неё не грубо вовсе, будто бы она не чёртова девственница, готовая сломать челюсть за лишнее действие. сжимает простынь — на ключице будет засос, произносит «пожалуйста». спинка дивана давит на шею, оставляет багровый след, тане так похуй, и на поругаться больше сил нет. — меня от тебя тошнит, танечка, — а сама на полу отлизывает самозабвенно, держась за чужие ноги. и это будничное «танечка» — лариса так называет свое личное зло, предвкушая пощёчину хлесткую. ей хочется получать их чаще, все лучше, чем быстрый перепихон в квартире, где из мебели только стеллаж, да диван этот чёртов. вода ледяная и ржавая смывает иллюзии, бьёт витражи, и в лёгких вместо воздуха только шипы. лариса даже не может смыть с себя недавние поцелуи — мучительно. пять месяцев жить в трауре — сокрушительно. быть ближе, чем просто друг — сюрреалистично. сползает по стене в истерике — таня снова выгнала в ночь, замуровала свою душу, если она у неё есть вообще. лариса рвёт тонкую нить принятия — танечка изменится, для смирения рано. обхватывает плечи ладонями, достучаться до разума тани почти невозможно, а свой отключился после того как лариса возложила себя на жертвенный алтарь, таня — арес, пустит пулю в лоб, не поморщившись даже. но лариса приходит вновь. прижимает прокуренное тело к стене, не встречая сопротивления. подчинение почти также приятно, как если бы таня прекратила быть такой бессовестной сукой, но не настолько. смазанно целует шею, не понимая, чьи коленки подгибаются: её или танины. чувствует, как слезы струятся по щекам, осознание своей влюблённости подкашивает быстрее, чем почти незаметное касание губ в предплечье. руки танины проходятся по лопаткам и позвоничку, остаются лежать на талии. ларисе (не) мерзко. и, наверное, когда-нибудь настанет конец, но пока таня целует так ласково, прижимаясь своим лбом к ларисиному, грёзы не просачиваются сквозь пальцы, и ветер перестаёт шуметь меж тонких стен. — я покурю, — вырывается и грохает тяжёлой пепельницей по подоконнику, недавно выкрашеному в белый. лариса обнимает со спины, накидывает проженный плед на плечи, вдыхая морозный воздух. — ложись спать, — тушит окурок с третьей попытки. постель до жути холодная, а таня на удивление горячая. жмётся к ларисе, тихо вздыхает, когда она сплетает их ноги вместе. даже в темноте понятно, что танечка улыбается, пусть и будет божиться с утра, что кравцова фантазерка ебаная. сломает хрустальный замок, изготовленный из пота, крови и ларисиных мечт о совместном будущем, где таня меняется и перестаёт бить тарелки, купленные не на её деньги. — у нас годовщина сегодня, помнишь? — целует таню за ушко. — нет. лариса грязнет в зависти, она бы тоже хотела не помнить, выбить танины зубы, причинить ей боль. хотела бы потрогать реальность, не лживые воспоминания. хотела бы не целовать больше таню, не обнимать трепетно, избавиться от синдрома спасателя и выкинуть пять месяцев больного счастья. кривится, трясет головой, откидывая глупые мысли прочь, а таня сопит еле слышно, укладывается на ларисино плечо головой. часы отбивают полночь. вот-вот наступит la fin.