Стазис

— Ну почему же ты молчишь?       Потому что он утратил способность говорить уже давно. Язык ссохся и прилип к верхней челюсти, а от слюны остались только корки на подбородке. Натаниэль с печалью вспоминает ту чашку воды, которую получил в самом начале, как только его привязали к стулу. Тогда он горделиво сплюнул воду себе в ноги, а сейчас заворожённо смотрит в то место, где она впиталась в голые камни. — Давай начнём издалека. Как ты себя чувствуешь? Тебе, наверное, тяжело. Я только отдалённо могу представить себе состояние человека, закрытого в подвале без света и еды. Но если ты поговоришь со мной, то, обещаю, я смогу тебе помочь.       Ах да. Точно. Его закрыли. С того момента прошло ровно два миллиона семьсот четырнадцать тысяч ударов сердца. Нат хочет усмехнуться, но любое смещение мышц, будь то слабое шевеление пальцами или лёгкий наклон головы, отражается дикой колотящей болью во всём теле. — Или, может быть, ты не хочешь выбраться отсюда? Тебе нравится этот тёмный закрытый мирок, да?       Интересно, что Пруст хочет услышать. Ему любопытно, не отняло ли связанные за спиной руки? Не затекла ли его спина от сидения на твёрдом стальном стуле?       Совсем недавно Натаниэль сказал бы ему всё что думает, не стесняясь в выражениях. Он бы сломал этот стул о голову Пруста и затолкал бы ножку ему в задницу, чтобы докторишка задохнулся своим языком во время истошного крика.       Но сейчас Натаниэль не уверен, что сможет встать с места, не переломавшись пополам. И даже тогда ему будет плевать, ведь единственное, чего он сейчас по-настоящему хочет — это есть. Воды давали очень мало и с интервалом, который его сбившийся уже на пятой ночи мозг не смог рассчитать. Кормили и то реже. Натаниэль жевал внутренние стороны щек, а потом глотал выделившуюся слюну и кровь, пытаясь обмануть самого себя.       Голод — одно из самых ужасных чувств, с которыми ему приходилось бороться. Он никак не ожидал, что оно будет страшнее ломки. От пустоты в желудке его било таким ознобом, что зубы стучались друг о друга.       Он даже не может сказать, близится ли день к закату или, может, уже рассвет. Чёткий, ровный ряд воспоминаний оборвался тогда, в комнате с красным клёном. — Интересно, что именно ты чувствуешь. Страх? Вину? Бессилие? Или, может быть, ты вообще ничего не чувствуешь? Это ведь тоже возможно, верно? Просто пустота. Абсолютная пустота. Как будто ничего и никого нет.       Пруст пришел именно сегодня не случайно. Понимает же, что измотанный и едва живой Натаниэль уже не представляет опасности. Стоит только дать ему кусочек хлеба, и в ответ он получит милого щенка. Ведь именно так формируется настоящая преданность, правда? Натаниэль не раз видел, как его отец приводил домой голодных нищих, находящихся на грани смерти, и ставил перед ними тарелку супа. Он не предлагал им деньги, не обещал богатства или славы. Он давал им то, от чего зависела их жизнь. Взамен он получал солдат, более верных, чем вся американская армия. — Почему ты так поступаешь? Почему ты сидишь здесь и ничего не говоришь? Это ведь не поможет тебе. Или ты думаешь, что твоё молчание что-то изменит или как-то тебя спасёт? Сомневаюсь, ты ведь умнее этого, Натаниэль.       Периферией сознания он улавливает аромат. Аромат настолько восхитительный, что сводит кишки. Шея трещит, кости трутся друг о друга, вынуждая ощущать боль более острую, чем мгновение назад, но Натаниэль, ведомый желанием, поворачивает голову.       Пруст оставил дверь в подвал приоткрытой. Запах, скорее всего, доносится из кухни. Нат тянется к нему, содрогается всем телом, мычит от боли и втягивает крыльями носа воздух. Картошка, грибы, какое-то мясо... Сочетание возбуждает его сильнее, чем самое грязное порно. — Мисс Изабелла сказала, что ты продолжительное время употреблял сильнодействующие психостимуляторы. По этой же причине в твоём организме повышенный уровень норадреналина и дофамина. Ты активный, весёлый, очень разговорчивый, легко идёшь на контакт…       Пруст наклоняется вперёд. Его сухая ладонь ложится Натаниэлю на лоб и поднимает вверх спутанные рыжие волосы, давая возможность заглянуть в глаза. Патлы отрасли настолько, что лезут в лицо и вьются на кончиках. Нат вырвал бы их с корнем, если бы только мог развязать себе руки.       Упоминание Изабеллы приводит его в чувство, хоть и самую малость. Все эти дни Натаниэль держится гонимый местью. Она зловонной желчью поглощает разум, медленно затягивая ошмётки неустойчивого сознания. Всё время в перерывах между обмороками он думает только о том, какими на вкус будут её кишки. — …Но это же не настоящий ты, — заключает Пруст, заглядывая в его глаза. — Тот Натаниэль, которого мы знали всё это время, был фальшивкой. Побочным эффектом таблеток. Но мне интересно, зачем ты прятался? И от кого?       От кого… Да что за бред он несёт?.. Натаниэль никого не боится. — Я сделаю одно предположение, а ты мне ответишь, прав ли я.       Мужчина обходит стул и цепко хватает Натаниэля за затылок. Тянет резко, дёргает очень уверенно. Согнутое всё это время тело разгибается с тошнотворным хрустом. Каждый позвонок клацает, задеревеневшие мышцы сокращаются и стимулируют такую боль, что на мгновение он теряет возможность слышать, видеть, осязать.       Пруст держит его за плечи, не давая согнуться, вынуждая сидеть ровно. — Ты принимал, потому что боишься. Просто боишься признаться себе в том, что на самом деле чувствуешь. Боишься открыться. Боишься, что я увижу, какой ты на самом деле. И знаешь что? Может быть, это действительно страшно. Может быть, лучше и не знать, что скрывается внутри тебя. Ведь иногда лучше оставаться в неведении, чем встретиться лицом к лицу с истинным собой. Я прав? — Нет… — голос будто вовсе и не его. Он больше напоминает скрежет острия по листу металла. — Я даже знаю, когда ты начал. В тот день, когда тебя приняли в Семью, да? В тот день, когда ты убил свою мать и ничего не почувствовал. Тебя это сильно подкосило. Я прав, Натаниэль?       Он не смог бы ответить, даже если бы очень хотел. Лимит исчерпался на том позорном «нет», и теперь Нат мог только открывать и закрывать рот, чтобы глотнуть сырого, влажного воздуха.       Последний раз Натаниэль был таким жалким именно в тот день. Когда стоял на мокром ковре, окруженный членами Семьи, и держал в измазанных кровью руках нож. Сквозь пот-слёзы-кровь, застилавшие глаза, он мог видеть маму, мог слышать, как что-то говорят Морияма и молчит отец.       А через месяц его отправили на отбор в Малую Лигу «Эдгара Аллана», будто этого времени было достаточно, чтобы перестать находить под ногтями красные ошмётки.       Но в чём Пруст неправ, так это в том, что он ничего не почувствовал. Натаниэль мог поклясться, что иногда слышит её голос, стук её каблуков, чувствует запах её духов. Мэри была нигде и одновременно сразу всюду, его молчаливая совесть.       Пруст откидывает его голову назад. Глаза Натаниэля натурально голубые, без единой примести оттенка, поэтому, когда полоска света из коридора падает ему на радужку, глаз становится будто прозрачным, сливается с белком, оставляет пустую глазницу. Теперь он ещё сильнее похож на свежий труп. — Ты же в точности как твой отец. Хладнокровный, бесчувственный, решительный. Когда Мэри Веснински умерла, ты начал пить таблетки, потому что это событие никак не отозвалось в тебе. Прямо как в Натане. Но к чему ты взывал: к сожалению? К страху? Может быть, к печали?       Натаниэль чётко помнит тот день. После короткого разговора с господином Кенго его отправили в большую гостиную их дома, где уже собрались практически все члены Семьи. На полу, покорно сидя на коленях, была Мэри, его мама. Она не сопротивлялась. И когда он делал своё дело, она лежала молча, вскрикивая лишь тогда, когда остриё заходило особенно глубоко. Когда всё закончилось, Натаниэль стоял, покрытый кровью, и молча хлопал голубыми глазами. Лола увела его, чтобы обмыть и привести в порядок перед официальным ужином. И пока она ворковала над ним, Нат смотрел в своё отражение, ища хоть что-то.       Но он ничего не чувствовал. Он списал это на шок. Шок настолько мощный, что такое событие никак его не затронуло. И всю последующую свою сознательную жизнь он пытался исправить себя так, как исправляла его мама, правда, своими методами...       Но правда была в том, что Натаниэль Веснински родился психопатом.       Пруст отшатывается, когда тело Натаниэля обмякает. — Это была твоя трусость, — говорит он, поправляя галстук. — Ты нарушил одно из самых главных правил Семьи едва став её частью и теперь отбываешь своё наказание.       Да… он помнит что-то подобное… «Члены главной ветви обязаны сохранять свой разум ясным, а тело — неподвластным порокам. Только с чистой головой они могут достойно служить во благо процветания и величия клана». Но маленький пацан, только что убивший мать, класть хотел на величие клана. Этот самый клан специально составил правило, сплошь усеянное лазейками, чтобы отсеять новеньких, пожелавших ослушаться. И это только проёб клана, что попался Веснински только сейчас. — Ты сам виноват в своём положении, но тянешь за собой других. Зачем ты сказал Летиции, что препараты тебе прописал я?       Натаниэлю хочется улыбнуться. Ах, значит Пруст здесь только для того, чтобы мстить за подлянку, устроенную Младшим. Ичиро не станет разбираться кто виноват, а отправит на плаху всех, кроме самого Натаниэля. Пруст боится, что этот сеанс терапии станет последним в его жизни. — Молчишь… Хорошо.       Доктор что-то бубнит, бродит вокруг как неприкаянный, а Натаниэль позволяет себе снова обвиснуть на стуле. Он съезжает ниже, руками касаясь пола. Кажется, Пруст их развязал. Зачем?..       Нет больше ни полоски света, ни запаха, ни доктора. Только Натаниэль и темнота — его давняя любовница. Сегодня ему с ней плохо: она окутывает его слишком плотно, заслоняет глаза, лишает ориентации и безвольно пленяет в своей клетке. Его хриплый стон — единственное, что даёт ей отпор.       Нат пробует согнуть и разогнуть ноги, морщится от боли и шума, пытается встать, но кренится и падает на бетонный пол. Он рычит, и этот звук отлетает от стен и проникает в пустоту мозгов как удар гонга.       Его хотя бы не били. И пальцем не тронули, ведь так он бы долго не протянул, а избавляться от него никак нельзя. Натаниэль не ел уже чертовски долго, не пил — чуть меньше, но достаточно, чтобы ощутить все прелести обезвоживания. Он сдохнет со дня на день, поэтому уже скоро, очень-очень скоро, его выпустят.       Распластавшись на холодном полу в молчаливом ожидании, он принимается разрабатывать тело. Натаниэль расплакался бы от боли, будь в организме вода. Согнуть руку, согнуть ногу. Хрустнуть шеей. Каждый хрящик щёлкает, кожа скрипит, от зажмуривания глаз под веками бегают мушки света. Скелет под одеждой будто вот-вот развалится. — Сука-сука-сука…       Нужно быть тихим. Как учила мама.       «Папа не любит, когда ты повышаешь голос, милый. В доме всегда должно быть тихо. Лучше повтори слово несколько раз, но тихо, и тогда я всё пойму»       Особенно плохо в пояснице: все это время он сидел согнутым в три погибели, и сейчас ему будто в крошку измельчили все тазобедренные кости. Натаниэль хватается дрожащими пальцами за стену и пытается встать. Мало-помалу, на дрожащих конечностях, но поднимается, упираясь лбом в плесневелый камень.       Не может удержаться и улыбается. Получилось. Поднялся. Значит, проживёт ещё немного.       Он упрямо игнорирует назойливое чувство стыда. Когда-то Нат поклялся, что умрёт с большим удовольствием в первый же удобный момент, а сейчас цепляется за жить так же отчаянно, как и сотни замученных им людей. Разве не иронично?       Проморгавшись, оглядывается. Подвал пуст, здесь нет ничего, кроме него самого, стула и лестницы, ведущей к двери. Она не заперта, но даже больным голодным сознанием Натаниэль понимает, что выходить нельзя. Иначе его закроют ещё на тысячу лет.       Нат не помнит, сколько он просто стоит: час, два, день или три, но за ним никто не приходит. Смотрящая ему в глаза смерть на вкус как грязь и кровь с обгрызанных щёк, на запах — сырость и гниль, на слух — стук сердца.       Тук-тук… Тук-тук…       Он перебирает в голове образы знакомых ему людей, чтобы понять, с кем придётся коротать вечность в аду, если Ичиро всё-таки решит его убить. Там точно будет мама, папа, господин Кенго, а в своё время там окажется и сам Лорд.       Как-то сами собой под веками формируются образы Кевина и Рико. И в ту же секунду рубец на ключице, оставленный Дэем в день смерти Теодоры Мулдани, начинает гореть огнём. Как напоминание о давно минувших беззаботных днях, он первым делом бросается в глаза на обнажённой коже. Маленькая, некогда покрытая струпьями засечка захватывает внимание и кажется ему куда страшнее ожога от утюга и множества нечётких рваных линий. Она — эквивалент сожжённого моста.       Когда Натаниэль пришёл в Эвермор и встретил братьев Экси, на мгновение, всего на одно мимолётное мгновение ему показалось, что он сможет обзавестись друзьями — детьми, вхожими в его мир, способными в полной мере оценить его жизнь и стать её частью. Был Рико — младший сын Семьи, отвергнутый и забытый. Был Кевин — сирота, подобранный Семьей, но не являющийся её частью. Их называли гениями, Натаниэль знал. Но увидеть своими глазами — это другое. Идти с ними рука об руку и столкнуться с этой детской наивностью и взрослым мастерством — нечто совершенно новое для мальчика, главное достижение которого — родиться.       Но иного выбора у него не было.       Натаниэль провёл с ними большую часть своей жизни и сохранил память о них глубоко внутри. Иногда, когда было совсем плохо, он опускался в это «глубоко» и проигрывал выцветшую тёмно-серую киноплёнку их жизни, вспоминая минувшее. Их совместные ночи, тренировки, первая игра, первая выкуренная с Кевином в тайне от Рико сигарета, первое похмелье после банкета, уроки рукопашного боя с Рико и Лолой, экси, экси, экси…       Его первые и единственные друзья.       Его первая семья. — Сынок.       Колени подкашиваются от испуга. Он должен уже разбить лоб, но сильные руки подхватывают тело раньше, чем сила притяжения. — Ну-ну-ну…       Натан поднимает обессиленное тело, перекидывает одну руку Натаниэля через плечо и ведёт его к выходу. Младший слабо перебирает ступнями, цепляется за собственные щиколотки и тянет двух Веснински упасть, но силы в теле Натана достаточно, чтобы удержаться ровно. — Папа, — шепчет Натаниэль, прильнув к нему плотнее. Он и не осознавал, насколько замёрз, пока не ощутил тепло человеческого тела. — Мы уходим. Лорд простил тебя. — А…       А ты? — хочет спросить Нат. — Ты простил меня? Или после Ичиро мне придётся отвечать ещё и перед тобой?       Он не помнит, как они добрались до ванной комнаты на втором этаже. Стоило только свету ударить в глаза, как Натаниэль утратил способность видеть. Глаза бешено заслезились. Под веками вмиг защипало, и освещение одной единственной люстры врезало ему силой товарного поезда, вызывая адскую головную боль.       Его обескровленное лицо напугало слуг, но они всё равно осторожно сняли с него испорченный насквозь костюм и бережно замотали в чёрный пушистый халат. Отмыли, причесали упавшие от воды волосы, даже вычистили зубы и размяли мышцы шеи. Никогда ещё Натаниэль не позволял прикосновениям других заходить так далеко.       Теперь он шагает в столовую, держась за сильное предплечье Натана. В доме Ичиро необычайно уютно. Лорд любит окружать себя подобием нормальной жизни, терпеть не может голых стен и эха в пустых коридорах, поэтому его коттедж обставлен до мельчайших деталей, сохраняя при этом свой причудливый стиль. И не давая эху гулять по углам.       В столовой за длинным столом сидят почти все. Во главе — Ичиро, справа от него ковыряется в тарелке Летиция, слева — Изабелла потягивает вино. Здесь и Ромеро, который о чем-то переговаривается с Лолой, и даже ДиМаччио, ловко накручивающий на вилку пасту. Два свободных места и две пустые тарелки ждут Натана и Натаниэля.       Когда они входят, негромкий диалог замирает. Все смотрят на него с клиническим интересом, пробегают глазами по телу сверху вниз, делают какие-то выводы и приветствуют Ната короткими неуверенными кивками. Картина Репина «Не ждали». — Садись, — шепчет ему отец, но, видя тщетные потуги Натаниэля согнуться, усаживает его самостоятельно.       От дискомфорта хочется кричать, но Нат молчит, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства. Мелодичный звон посуды кажется ему куда громче, чем он есть, и бьёт набатом по вискам.       Стол уставлен изобилием человеческих соблазнов. Содом и Гоморра устыдились бы, увидь это распутство. Всё горячее и свежее, приготовленное совсем недавно и даже не надкушенное. Запечённая дорадо, золотистая кожица которой блестит от масла и лимонного сока. Гарниры из свежих и прожаренных овощей и грибов, рассыпчатый рис, идеально сваренный картофель. Аромат специй витает в воздухе на ровне с кислородом. Рот быстро наполняется слюной, желудок воет волком и кусает пустые стенки желудочным соком. Натаниэль из последних сил стискивает кулаки, раздирает заусенцы ногтями, и ждёт, ждёт, ждёт...       Разрешения, команды, всего вместе.       Но Ичиро не торопится.       Наказание ведь не закончится одним подвалом и голодовкой. Возможно, ему придётся молить о прощении, пока кто-нибудь из них не умрёт, и даже после... Ичиро умеет ждать. Он как рыбак, держащий сачок, а Натаниэль — зубастая щука, которую плетеные нити сковали над водой. И только рыбак решает, опустить глупую рыбку в воду или зажарить с чесноком.       Лорд наполняет свою чашку чаем и смотрит на него впервые за... сколько? Натаниэль даже не знает, как давно отсутствовал. Возможно, ему кажется, или он просто ещё не привык к свету, но глаза Ичиро с момента их последнего разговора стали куда темнее.       Натан давно принялся за еду, а его сын сидит и пристыженно ждёт разрешения протянуть руку к вилке. Прямо как послушный пёс, дрессированная кнутом собака. Если попросят — взвоет, только пусть разрешать поесть.       А разрешение — снисходительная улыбка и хитрый изгиб узких глаз. Когда первые чайные нотки оседают на языке, Лорд машет рукой.       Можно.       Девочка-служанка подносит ему стопочку тканевых салфеток, чтобы он прикрыл ими колени, но Натаниэль не замечает. Он остервенело впивается в кусок хлеба, проглатывает его, даже не жуя. Лишь бы поскорее наполнить живот хоть чем-то и прекратить это адское мучение. Ломает руками рыбу, измазывает жиром подбородок, обгладывает кости, шумно дышит и опрокидывает графин с водой на белые скатерти. Никто не комментирует его свинское поведение. Лола даже любезно протягивает пиалку с фруктами, невольно вымачивая рукава кофты в мокром пятне.       Нат двигается так быстро, стремится набить рот так отчаянно, что не замечает вокруг ничего. Он уже готов наклониться и выжать воду из скатерти себе в рот, но после незаметного жеста Натана девочка приносит новый, заполненный до краёв графин. Натаниэль выпивает всё без остатка, слизывая даже бегущие капельки конденсата со стеклянных стенок. — Завтра пусть отлежится, но потом займитесь восстановлением его формы, — говорит Ичиро, совершенно спокойно потягивая чай. — Пусть наберёт массу и вернётся в своё привычное физическое состояние как можно скорее. — Разумеется, мой Лорд, — соглашается Натан.       В столовой царит приятный полумрак. Тени западают на лицах, превращая ужин в парад уродов, и страшнее всех здесь Натаниэль. Тяжёлые мешки под глазами, прозрачная бледность и остервенелый взгляд. Наверное, именно поэтому на него никто не смотрит. Ищут что-то в своих тарелках или слушают тихий хруст снега за окном.       Снега?..       Натаниэль вытягивает шею, пытаясь вглядеться в неестественную яркость ночи. Идёт снег. Опадает мягкими хлопьями на подоконники в абсолютной тишине. — Какое сегодня число? — голос не его, голос сиплый и надломленный, как у старика.       Дворецкий молча подносит Натаниэлю его телефон. Холодный металл привычно ложится в ладонь. Только с третьей попытки ему удаётся приложить достаточно усилий, чтобы нажать кнопку.       Уже декабрь.       Он проторчал в подвале почти месяц.       Значит, игровой сезон начнётся примерно через пару дней.       Он смотрит на Ичиро совершенно недоумённо. Что же мне теперь делать? А кто позаботился о Лисах? Алекс в порядке? Том и могильщики не прикончили Шилдс раньше времени? Почему ты... — Поговорим позже, Натаниэль.       Он хочет спорить, хочет кричать, что Ичиро всё испортил. Разворошил его план и вытер об него ноги. Сначала дал ему свободу действий, а потом снова всё отобрал. И рот уже почти открывается, чтобы позволить яду сочиться наружу, но один-единственный взгляд отца вгоняет его в стазис.       Они мелодично позвякивают посудой. Даже рта не отрывая передают друг другу солонку или дальнюю тарелку. Идиллия.       Натаниэль замирает, когда перед ним опускается блюдце с шоколадом. Он ненавидит шоколад. Когда в детстве его награждали за хорошие тренировки очередной плиткой, как какого-то идиота, он возвращался в Гнездо и скармливал её Кевину. Все были довольны.       Погодите, нет... вот же его первая семья. Люди, вырастившие, выкормившие, научившие защищать себя и руками, и зубами. Папа, Лола, Ромеро, ДиМаччио... Разве правильно, что под таблетками Натаниэлю так нравилось быть на них не похожим?       Далее ужин длится не долго. Вдоволь набив желудок, Нат молча смотрит окно на белую снежную пелену. Зимы в Мэриленде не очень холодные, поэтому снег в Балтиморе долго не пролежит. Растает, смешается с грязью и рекой Патапско, уплывёт в океан.       Ичиро встаёт, а это значит, что ужин окончен. На слабых ногах Натаниэль поднимается со стула, съезжает рукой по мокрой скатерти, опрокидывая тарелки на пол. Но на громкий звон разбившейся посуды никто не оборачивается. Видимо, игнорирование — это невысказанная часть наказания.       В коридоре горят настенные светильники. Он стоит перед лестницей и гадает, как ему подняться в свою комнату, не упав в обморок от адской боли и вздутого живота. Завтра... завтра он обдумает, что ему делать дальше, и разузнает всё до последней мелочи о том, как продвигаются дела с Лисами. Но до тех пор — сон и только сон. В первые дни в подвале он не спал вовсе, опасаясь, что кто-то может прийти и застать его в момент уязвимой дрёмы. А потом, когда организм медленно начинал истощаться от нехватки еды и воды, сон ему заменили короткие обмороки. — Ой.       Ой. И правда, ой.       Он хватает Изабеллу раньше, чем она успевает свернуть за угол. От резких движений у Натаниэля темнеет в глазах, но вот же она, прямо перед ним, панацея всей его жизни. Свернуть ей по тихому шею и освободиться от ряда ненужных забот — так легко. — Ты куда-то собралась? — шепчет он ей в ухо, и от этого хриплого, сломанного месяцем пытки голоса у неё бегут мурашки по позвоночнику.       Изабелла брыкается, пытается вырваться из кольца рук, но даже в самом худшем своём состоянии Натаниэль сильнее.       Её короткие светлые волосы настойчиво лезут ему в глаза, липнут к мокрому рту во время бездумной ухмылки. — Ты меня не убьёшь, — шипит змеёй, — не посмеешь. — Мне не нужно тебя убивать, чтобы превратить твою жизнь в ад, — он горячо выдыхает ей в ухо, прижимаясь сухими губами к раковине. — Ты чего пыталась добиться? Хотела подмазаться к Ичиро, сдав ему большой страшный секрет про плохого Натаниэля? Ну и как, он стал относиться к тебе лучше?       Ему не нужно видеть её лицо, чтобы узнать ответ. Достаточно языка тела. Она лягалась и сопротивлялась хватке, а тут резко замерла, сделав судорожный вдох.       Видит — нет, Ичиро не сказал ей спасибо. Скорее, высек как сучку, заставил подавиться собственными словами.       Лорд может найти себе ещё кучу богатеньких невест, но сильный боевик — слишком ценная собственность. — Натаниэль.       Он поворачивается на звук голоса и поднимает бровь, прижимая Изабеллу крепче. В конце коридора стоит Летиция. Её лицо искажено серьёзностью. — Отпусти её. — Ух ты, — шепчет он, — давно вы спелись?       Изабелла снова пытается вырваться, видимо, более смелая в компании Летти. Она изо всех сил дёргается вперёд, готовая к тому, что руки Ната не дадут ей выбраться из кольца. Но именно в этот момент Веснински ослабляет захват и позволяет ей с очаровательным визгом упасть на колени посреди коридора. Летиция дёргается, делает шаг вперёд, но, одумавшись, заставляет себя замереть на месте.       Интересно, думает Натаниэль. — Ладно, — он разводит руки в последний раз, прежде чем они обессилено упадут по бокам. — Развлекайтесь. Всё равно ты не спрячешься от меня, Изабелла. Мы ведь теперь семья.       Он разворачивается на пятках и уходит.       Завтра. Натаниэль подумает обо всём завтра.

***

      Месяцем ранее Кевин Дэй сдержал своё слово и сразу после разговора в доме Эбби превратил жизнь Лисов в ад.       Они просыпались задолго до рассвета, чтобы размяться и отправиться на пробежку длиной в пятнадцать кругов вокруг стадиона. День даже не успевал начинаться, а интенсивное кардио полностью подкашивало Лисов, и тогда-то Дэй в полной мере осознал, насколько же они в дерьме. Поэтому он явился к тренеру и умолял его о последней услуге: сместить университетские занятия и сократить учебные часы, чтобы команда могла тренироваться больше.       Первые пару дней было сложнее всего. Они сами попросили тренировать их, но так упрямо и неохотно шли на контакт, что у Дэя сводило зубы.       В Гнезде первым делом ломали волю. Лишали права выбора, личной собственности, вводили в отару. И уже после, словно из мягкого пластилина, вылепляли то, что нужно. Кевин знал, как это делается, но попробовать не решился. Здесь у него нет той власти. Вороны слушались безоговорочно и подчинялись по факту самого существования Дэя, даже не допуская мысли оспорить его решения. Лисы же набьют ему рожу.       Результат он увидел под конец первой недели тренировок, когда осень разбушевалась в полную силу. Хлестал холодный ветер и моросил мелкий дождь, а Лисы, пропитанные потом, таскали по стадиону толстые автомобильные шины. Многим из них не хватало силы в руках и ногах, поэтому тренер, всё ещё угрюмый, снял колёса со своей машины. — Ещё раз! — командовал Кевин, пока Элисон, лёжа на спине и раскинув руки как раненная птица, поднимала вверх-вниз ногами колесо. — Быстрее!       Её красивое лицо морщилось от боли, ресницы склеивались от пота, но иного выбора, кроме как жать и жать дальше, у неё не было. Если она расслабится, колесо упадёт, и толстая тяжёлая резина расквасит ей лицо. Даже Гордон, стоящий на подстраховке, вряд ли чем-то поможет.       Первое негласное правило Гнезда: только труд каторжника сделает из тебя игрока. — У тебя глаза на затылке, Хэммик? — рычит Кевин, когда Ники в очередной раз промахивается по ряду конусов, стоящий в трёх метрах от него. Ударь по мячу и попади ровно в цель — базовое упражнение на меткость из арсенала Воронов. — Я не вижу их. Идёт дождь, Кевин. — Мне пожалеть тебя? Когда Техасские Длиннороги вырвут мяч из твоих косых рук и измажут твоими соплями стадион, меня не будет рядом, чтобы ты поплакался в плечо. Довольно с меня твоего ребячества: клюшку в зубы и начинай заново. Пока с первого раза не собьёшь все косуны, не выйдешь отсюда.       Второе негласное правило Гнезда: слабаки не выживают.       Техасские Длиннороги — первая команда, с которой Лисы столкнутся на стартовом раунде чемпионата. Они быстры и опасны, у них чёткая техника и слаженный коллектив. В одной группе с Лисами будут играть Черепахи, которые выйдут против команды Арканзаса. Эти четыре команды играют друг с другом один раз и должны выиграть два матча из трёх, чтобы пройти во второй раунд. На данном этапе Черепахи скорее их союзники, чем конкуренты, но в случае их победы над Арканзасом команда выйдет играть против Лисов в финале. Вот там-то всё союзничество и закончится. Если Лисы будут стоять в стороне и сосать пальцы, пока их разносят чёртовы Черепахи, Кевин не сможет умереть спокойно.       К Мэтту и Дэн вопросов почти не было. Капитан до крови сдирала колени на паркете, уходя из-под пристального внимания Дэя, а Мэтт продолжал бегать вокруг стадиона. Бойд здоровенный, но вместе с тем медленный и куда менее поворотливый, чем другие Лисы, и так подумают и другие команды. Пусть же тогда они подавятся собственными словами, когда Дэй сделает из него Флэша.       С другой стороны, Сет... Гордон хорошей комплекции и довольно сильный. У него есть скорость, есть концентрация, но все эти качества перекрывала яростная ненависть к Кевину Дэю. Он становился на дыбы от каждой команды Второго номера, закатывал глаза и брюзжал слюной.       Третье негласное правило Гнезда: Свите нужно подчиняться безоговорочно.       Поэтому Дэй без единого зазрения совести пользовался своим единственным преимуществом. — Хорошо, не надо, — Кевин развёл руки. — Уходи. Колись, нюхай, что тебе там ещё нравится?.. Только когда придёт тренер, отвечать перед ним будешь сам.       Дэй мало знал о непростом прошлом Сета, но из небольших откровений пьяной Элисон составил два и два. В своё время Ваймак вытащил Гордона из такого дерьма, в котором люди умирают ещё младенцами. Сет кочевал из одной приёмной семьи в другую, каждая из которых добровольно отказывалась от него. И только Ваймак смог терпеть диковатого паренька с убитым представлением о жизни. Он забрал его к себе, дал крышу над головой и еду, сумел выстроить некое подобие отношений отца и сына. В жизни Сета тренер занимал свой пьедестал.       Когда Кевин узнал об этом, то разрывался от противоречивых чувств.       Он же мой отец, тогда какого хера... — Урод, — шипел змеёй Сет, уходя отбивать мячи.       Хоть на душе и было паршиво, цель достигнута: Кевин победил в этой титаномахии.       Рене тренировал Эндрю. Кевин мало чему мог её научить, ведь за всю свою карьеру ни разу не становился на ворота. Убедить Миньярда было сложно. Взамен он потребовал немыслимое: взял с Дэя слово, что когда к ним присоединится Аарон, он не будет его гонять.       К тому моменту у Кевина появились новые заботы: Атлант. Статья об инциденте в Сумерках так и не появилась, как бы остервенело Дэй ни обновлял телефон. Он не сомневался, что их заметили. Кевин видел вспышки камер, слышал шепот узнавания, но как только солнце взошло, всё рассеялось как туман. Мир забыл о них так, словно их никогда и не было. Дэй считал, что это затишье перед бурей, но команда пыталась заверить его в обратном. — Атлант никогда не упускал возможность обосрать нас, Кев, — говорил Мэтт. — Он бы не стал ждать так долго. Если бы Атлант был в курсе ситуации, то статья вышла бы на следующее утро.       Кевин верил им с трудом.       После дней агрессивных тренировок меньше всего Лисам хотелось жить. Они приходили в общежитие, плотно ели и засыпали будто в последний раз. Редко когда на их этаже стояла такая тишина, но именно благодаря ей они узнали о существовании постороннего.       Это произошло, когда в Пальметто поднялся дикий ветер. Он посрывал проводку и обесточил всё общежитие на пару часов. Когда в ванной комнате внезапно вырубило свет, намыленный Кевин поскользнулся и ударился затылком о стенку душевой кабинки. К темноте добавились звон в ушах и мушки перед глазами. Обернувшись полотенцем, он выполз из кабинки, налетев в коридоре на визжащего Ники. — Эндрю пошёл проверить, что случилось, — сказал Хэммик.       В коридоре было тихо: студенты с других этажей, скорее всего, давно спали, и только Лисы, пришедшие с тренировки полчаса назад, заметили поломку. Кевин замер в дверном проёме их с Монстрами комнаты, ожидая, когда придёт хоть кто-то. В темноте он услышал слабый шум. Голова приникла к плечам, а уши навострились, но больше никакого звука не последовало.       Показалось. Я здорово долбанулся головой.       Он поднял руку, чтобы почесать ушибленное место, как вдруг его лицо отлепила вспышка фонарика. — Блять! Выруби!       Неизвестный не выключил свет, а лишь опустил телефон, подсветив свои ноги. Стройные, длинные ноги. — Извини. Хотела проверить, кто это...       Перед ним стояла она. Смотрела на него виновато, робко улыбалась. Тонкие пальцы поднялись и убрали с лица кучерявую чёрную прядь, а потом опустились и обняли плечо.       Как мираж. Она пришла из темноты, хотя во снах он бесчисленное количество раз видел, как она исчезает в ней. За ней уходили те же волосы, те же тёмные глаза, тот же любопытный наклон головы.       Но это не могла быть она. Её жизнь оборвалась на его глазах, об этом позаботились. Он видел нутро её тела так отчётливо, как никогда бы не смог рассмотреть глубину души. Но она так давно ему не снилась... думал, ушла окончательно. Упокоилась сама и освободила его.       Кевин выдохнул с дрожью: — Тея?       Она нахмурилась. Склонила голову вперёд, приподняла телефон с фонариком и направила на его, несомненно, лишённое цвета лицо. — Нет, я Алекс... Живу в комнате в конце коридора. А ты... ой, ты в порядке?       Он попятился.       Нет, я Алекс.       Кевин захлопнул дверь перед её лицом и сполз голой спиной по стене.       Чёкнулся. Я, блять, с ума сошёл.       Он слышал, как она мялась по ту сторону. Топ-топ-топала туда-сюда голыми ступнями, а потом, видимо, наткнулась в темноте на Эндрю. Вскрикнула, от чего Дэя прошиб холодный пот, а потом что-то затараторила. — Это из-за непогоды, — манерничал Эндрю. — Спокойной ночи.       В последних словах было столько намёка, что непонять невозможно. Убирайся отсюда, имел в виду он.       Алекс вздохнула и ушла к себе. Эндрю смотрел ей вслед до тех пор, пока за ней не щёлкнула дверь. Даже после этого он простоял ещё минуту, задумчиво глядя на закрытую дверь.       Миньярд ворвался в комнату, долбанув Кевину дверью по затылку. — Встал и за мной.       Когда Дэй на ощупь добрался до кухни, Эндрю уже кипятил чайник на газу. — Сядь. Ты знаешь её?       Понятно. Значит, видел. Стоял в темноте и наблюдал, как Дэй таращился на неё, как баран на новые ворота. — Нет, — выдохнул Кевин. — Не ври мне. — Я её первый раз вижу. Просто показалась мне похожей на... одну знакомую.       Ему не нужен был свет, чтобы почувствовать на себе пристальный взгляд карих глаз. — Что она говорила? — Сказала только, что её зовут Алекс.       Эндрю долго молчал. Вода успела закипеть, растворить кофе и сахар в кружке. Дэй даже не заметил, что вратарь двигался, пока за его спиной, у окна, не чиркнула зажигался. Обернувшись за звук, Кевин спросил: — Почему она тебе так не нравится? — Мне никто не нравится. — И всё же.       За окном мигнул уличный фонарь. Раз, два, три... свет появился с лёгким треском лампочки накаливания.       Эндрю выглядел особенно хмурым. — В нашей комнате кто-то был. — Что?... — В тот день когда мы были у Эбби после Сумерек. Кто-то рыскал в нашей комнате. Я закрыл дверь на один поворот. Когда мы вернулись, она была закрыта на два.       Сглотнув, Кевин предположил: — Может, ты просто забыл?       Изгиб брови, немой вопрос: ты идиот? Кевин и сам себе не поверил. Эндрю бы не забыл. — ...думаешь, это Рико? — Рико или кто-то другой из Морияма. Но то, что это был кто-то из твоих, я не сомневаюсь.       Кто-то другой из Морияма... Господи, пусть лучше это будет Рико.       Кевин сцепил дрожащие пальцы в замок. Время пришло. Он сбежал от Хозяина и до сей поры не ощущал последствий. На мгновение даже поверил, что их не последует. Сложно ведь убить того, на кого смотрят миллионы, да?       В памяти всплыло то лихое привет-привет, и только что вымытое до скрипу тело прошибло потом.       Кевин Дэй — перебежчик. Он вкусил запретный плод свободы и поверил, будто бы может оставить прошлое в прошлом. Забыл, что прошлое натренировано и вооружено до зубов. Забыл, что прошлое учили всегда заканчивать начатое.       Да, время действительно пришло. Прятаться больше негде. — Я... — Ты?.. — подсказывал Эндрю. — Я тебя понял.       Миньярд хмыкнул и прикрыл веки.       Той осенней ночью, лёжа в своей постели, Кевин Дэй пообещал себе, что больше не будет бояться. Он выгрызет себе свободу, даже если для этого придётся наконец выступить против Рико и Натаниэля.