Стазис

      Зимой время летит быстро. Дни становятся всё короче и холоднее, а ночи — длиннее и мрачнее. Снег мягко ложится на землю и опускается медленно, не спеша, ведь впереди ещё уйма времени, чтобы упасть, растаять и замёрзнуть вновь, покрыв дорогу прочным льдом.       Он будет падать медленно, даря радость сидящим на подоконниках детям, а потом превратится в снежную бурю, из-за которой город окажется парализован, а аэропорты закроются. Он оборвёт линии электропередач, обесточит районы, и тогда, лишённые света, люди сдадутся во власть ночи, темноты и холода.       Этот же снег, пока только мелкая морось снежинок, медленно оседает горкой на козырьке чёрной кепки. Натаниэль сидит на тротуаре и втягивает носом едкий дым. Он не глотает его, лишь держит за щекой, проводит вкус горячего палёного табака по рту и выдыхает множество маленьких колечек, хлопая себя пальцем по щеке.       Мороз пощипывает щиколотки, колет голые руки. Нет, не колет — разрывает до мяса, как голодный дикий зверь. Сначала он терзает его руки, а потом, нырнув в рукав куртки, игриво бегает по предплечью. Натаниэлю давно уже не холодно. То, что началось как лёгкая краснота на костяшках пальцев, превратилось в раскалённую добела боль. И даже горячий пепел сигареты, падающий на руки вместе со снегом, не даёт ни грамма тепла.       В другой руке Натаниэль держит едва надкусанный, уже остывший хот-дог.       Он топит окурок в снегу, так и не сделав ни одной серьезной затяжки. Наверное, никогда и не сделает.       За свою короткую жизнь Натаниэль повидал многое. Если нормальные люди к двадцати годам оканчивают школы, поступают в университеты и врываются во взрослую жизнь, готовые встретить её ужасы, то Нат познаёт вселенский кошмар с молоком матери. Ему разрешают быть ребёнком ровно столько, сколько нужно новорождённому, чтобы сформировать иммунитет, научиться понимать происходящее, ходить и говорить. После — всё как в тумане, но из этого морока он вышел закалённым. Пока обычные люди в двадцать лет ещё верят, что родители защитят их, Натаниэль осознаёт обратное уже к десяти.       Уже в двенадцать его мало чем можно напугать.       Но эти чёртовы сигареты...       Когда-то Дэй убедил его, что каждая затяжка непременно загонит его в могилу. Его лёгкие наполнятся густым смолом, грудина раздуется и сгниёт. Эффект будет накопительным, но неизбежным: в один день Нат проснётся от того, что по глотке лезет гадкий сгусток крови. Он выхаркает его, как коты выхаркивают комки шерсти, и больше никогда не сможет выйти на поле, а потом умрёт жалкой смертью на больничной койке, обмотанный капельницами и никому не нужный.       Нат не поверил. Его отец курил постоянно, но до сих пор ходит по свету живее всех живых. Не поверил, но перестал затягиваться. Курить хотелось, а слушать нравоучения — нет.       Поэтому он вдыхал, гонял дым за щекой и пускал колечки. Знал, что яд всё равно попадает в лёгкие. Но Дэя немного попустило, значит, можно.       К слову о нём.       Задница давно промокла. Сидеть на холодном тротуаре ему надоело, но Нат сидит, точно как та псина у ветеринарного магазина напротив. Только собака ждёт хозяина, а Натаниэль смотрит, как Кевин Дэй, Эндрю Миньярд, Сет Гордон и Мэтт Бойд господствуют в специализированном магазине для экси.       Через широкую витрину он видит, как важно Двойка расхаживает по залу, с каким отполированным вниманием смотрит на каждую бороздочку в продаваемой экипировке, с каким пылом помогает Бойду уравновесить новую клюшку. Свет фар от проезжающих машин отражается в окне, будто бы играючи скачет по его бледному лицу. Натаниэль, совсем замученный ожиданием, ловит эти отражения, считает, сколько раз они лизнули Дэя по щекам, поигрались в волосах и исчезли, будто бы их никогда и не было.       Смотрит, впитывает, поглощает с таким остервенением, что вот-вот и капилляры в глазах лопнут, застилая горизонт пеленой боли и крови. Зеницы дрожат, ему хочется отвернуться, но Натаниэль не находит в себе сил сделать это. Знает — если отвернётся, легче не станет.       Голубые глаза прослеживают каждый его взгляд, каждый наклон головы, каждый шаг и пас рукой. А когда Дэй исчезает за полками, Натаниэль лихорадочно сравнивает увиденное с тем, что было раньше.       До подвала он наблюдал за Дэем постоянно. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Это была его работа, его рутина, его право и желание. Изо дня в день, пусть не лично, пусть не глаза в глаза, пусть с чужих слов, но он всегда знал, где Кевин, чем он занят, что у него происходит. Ему были открыты такие тайны, о которых сам Дэй и не подозревал.       Но когда у него это отняли... Это как забрать у собаки кость, у младенца соску, у ребёнка куклу, у мужа жену, у ночи звёзды, у дня солнце... и ещё бесчисленное количество сравнений, итогом которых всё равно будет горячая ярость от того, что запущенный с любовью и особым вниманием механизм жизни летит в ебеня.       Обидно, неприятно до дрожи, до скрежета зубов.       Поэтому он здесь, сидит посреди улицы, как бродяжка, и смотрит, упивается, анализирует.       Кевин изменился. Нат не может точно сказать, что именно с ним произошло, но будто бы плечи расправлены шире, нос задран выше, а уверенность хлещет из каждой поры его тела.       Это правда ты, Кевин? Что случилось? Где твой страх, а паранойя? Почему от тебя не пахнет надвигающейся истерикой?       Голубые глаза впиваются в Гордона. Нападающий лениво листает телефон в удобном кресле-мешке, пока остальные бродят между полок. Это ты сделал? Ты внушил ему защиту? Следом светлая радужка обволакивает широкую спину Бойда. Или ты? Ты и твоя милая Дэн? От вида Миньярда Нат едва не рычит. Мелкая бессовестная скотина, это точно он. Он пустил все его труды в канаву, разрушил то грандиозное, что Натаниэль кропотливо возводил шаг за шагом.       Впрочем, теперь это не имеет значения.       Нат и сам изменился. Теперь он не допустит к миссии, которую ему поручил Ичиро, никого постороннего. Сведёт к минимуму любую помощь, отрежет каждый нос, сунутый не в своё дело. Как учил отец. Потому что...       Потому что больше не выдержит. Ему сполна хватило месяца заточения на стальном стуле без еды и мимолётного проблеска света. Тридцати дней холодного плена в полной тишине оказалось достаточно, чтобы заново научиться ценить никчёмные крупицы того, что он имеет.       Когда освобождённый Нат впервые погрузился в свою кровать, на краткий миг ему показалось, что до утра он не проживёт. Тело болело нещадно, только что наполненный живот всё равно ныл и взывал о пище, тишина давила на черепную коробку с силой станочного пресса. Из глаз градом лились слёзы, а изо рта — жалкий, постыдный скулёж.       Но на утро он всё же открыл глаза. И семейный врач Веснински развеял его мечты о смерти — Натаниэль серьёзно не пострадал. Возможно, что-то безвозвратно отмерло в его душе, но тело справилось хорошо. Потеря веса не критическая, и с тем, как жадно он поглощал каждую предложенную крошку, Нат быстро вернётся к привычному состоянию.       Так и произошло. И тренировки с Лолой возобновились, ведь с тем, как задеревенело его тело, нужно было что-то делать.       Теперь о том месяце ему напоминают только тягучие боли и всё ещё живые синяки.       Тишину его мыслей развеивает звук уведомления.       Открывая телефон, Нат сталкивается с сообщением от Атланта.       «Так что мне делать?»       Ах, да. Ещё одна заноза в его заднице.       С того дня, как он чуть не задушил Изабеллу в коридоре, Летиция отказалась ему помогать. До того месяца она брала Атланта полностью на себя, но после... Видимо, обиделась, что Нат тронул её драгоценность.       Ничего, это не на долго.       Натаниэль не знает, когда это началось и как долго продолжалось, но факт остаётся фактом: Изабелла спит с Летицией. Возможно, вечно отвергаемая и забытая своим пылко любимым Ичиро, Иза отчаялась. Возможно, ей всё осточертело, и она решила наконец быть желанной и любимой в чужих объятиях... Что ж, пусть так. Но это ничего не меняет: Лорд не делится своим. А Летиция допустила сразу две ошибки. Первую, когда позволила эмоциям взять верх и дать Натаниэлю это заметить, и вторую, когда отказала ему.       Натаниэль не избирателен в мести. Он не посчитает ниже своего достоинства стать стукачом. Один шёпот тут, другой — там, а потом случайно упомянуть об этом в присутствии Ичиро — и вулкан, уничтоживший Помпеи, покажется ничтожным перед яростью, которую Лорд обрушит на их головы.       Поэтому пусть милые тешатся, пока есть возможность. Ошейники и поводки уже выкованы и ждут своего часа, чтобы сомкнуться на их бедовых шеях.       «Я не твоя нянька. Делай то, что делал до этого»       «До этого Летиция присылала мне материалы. Без них как-то не оч. Любую писанину нужно подтверждать фактами, а чё делать, если у меня их нет?»       «Будут тебе факты»       «Когда???»       «Когда я скажу. До того времени сиди тихо, не высовывайся. Твоя задача — делать то, что я говорю. Сейчас я говорю тебе не ебать мне мозги и ждать»       Выключив телефон, Натаниэль глубоко вдыхает морозный воздух. Тот колет слизистую, лижет гланды и больно бьёт в мозг, мгновенно отрезвляя.       Нат поднимается на ноги, морщится от ноющей боли в мышцах и хрустит шеей. Натягивает капюшон чёрной куртки прямо на притрушенную снегом кепку.       Пора прогуляться.       Звуки его движений сливаются с кутерьмой уличного хаоса. Визг шин по промёрзшей дороге, цокот каблуков, вечное бла-бла-бла по телефону, шум музыки и рекламные болванчики — вот она, Колумбия. Живой дышащий организм, со своими венами-улицами, миллионами глаз и бьющимися сердцами. И он проникает в него как смертельный вирус, как дым от сигарет в лёгкие. Под его шагами не слышно хруста снега, прохожие не могут всмотреться в его лицо, и даже пахнет от Ната только холодом и улицей.       Натаниэль входит в толпу, как капля дождя в море. Сливается с буйным потоком, и простой глаз уже не отличит его от других спешащих прохожих. Бездомный, прячущий нос в вороте драной куртки, даже не понял, кто бросил в него хот-дог.       Колокольчик на двери магазина со снаряжением для экси звонит.       Консультант — долговязый мужчина в бежевом кардигане и бейджиком — выглядывает из-за полки. Внимательно осматривает одетого во всё чёрное молодого человека и, что-то решив, широко улыбается. — Добро пожаловать! Могу я вам что-нибудь подсказать? — Покажите мне шлемы. — Разумеется! Прошу за мной!       Консультант семенит к нужному стенду. Послушно следуя за ним, Натаниэль внимательно оглядывает обстановку. Магазин — ода поклонения экси. Стены увешаны памятными сувенирами и коллекционным снаряжением: мячи с автографами, флаги команд, использованные перчатки, пожертвованные каким-то малоизвестным спортсменом, карточки, кроссовки, брелки и именные открытки. Много прочей дребедени, не несущей в себе особого смысла.       Здесь собраны все возможные команды экси от начала зарождения этого спорта. Их символика взвешивает стены от угла до угла и тянется вниз, к вымытым добела плинтусам. Вермонтские Дикие коты, Шершни Уилкса-Майерса, Черепахи Бельмонта, Троянцы Южной Калифорнии...       А над кассой гордо красуется чёрный ворон Эдгара Аллана. Неприступное знамя, немой символ победы даже здесь, в интерьере спортивного магазина на углу 36-й улицы в Колумбии.       На нём — номера Один, Два и Четыре.       Натаниэль растягивает губы в ухмылке.       Ну, конечно, там Жан. Не ему же улыбаться в камеру. Тетсуи отлично постарался, стирая Натаниэля с памяти миллионов. Нат знал, что где-то в подполье всё ещё бродят по рукам постеры с его лицом и карточки с кривым детским автографом. Знал, что если спросить прохожего «кто такой Натаниэль Веснински?», бедняга будет усердно вспоминать, прежде чем скажет: «а, тот мальчик из Свиты? Он давно уже не играет. Жаль, талантливый был паренёк...»       Так лучше. Так было нужно для него, для отца, для клана и всеобщего спокойствия. Нет смысла делать вид, что никто не знал, что так будет.       Но глубоко внутри всё равно что-то неприятно сжимается. Короткий, но хлёсткий удар по самолюбию только подгоняет желчь к горлу, и Нату приходится крепко сцепить челюсть.       Где-то в глубине магазина он слышит раскатистый голос Бойда и более тихий ответ Дэя, но консультант не даёт разобрать сказанное. — Все шлемы, которые у нас в продаже, прошли строгие тесты и соответствуют международным стандартам. Мы сотрудничаем с лучшими производителями, поэтому можем предоставить вам максимально комфортное и надежное снаряжение. Вот, прошу, взгляните на этот...       Пару минут Нат действительно рассматривает предложенный ему шлем. Лакированный, начищенный до блеска, но даже так в глаза бросается шаткое крепление решетчатого забрала и тонкая внутренняя прокладка. Если выйти в таком на корт, а не побегать во дворе с пацанами, то можно остаться глубоким инвалидом. Экси жесток. На тебя будут нестись тараном и бить наотмашь. Никто даже не заметит выбитых зубов, хрустящих под подошвой, и крови, текущей по подбородку. Нат и не вспомнит, сколько раз ломались и срастались вновь пальцы на руках. — Наши шлемы укреплены по современным технологиям, которые значительно снижают риск травм при ударах под углом. Кроме того, многие модели оснащены вентиляционными системами... — Вот эта неплохая, — звучит из-за спины.       Нат бросает взгляд через плечо. В двух рядах от него Бойд вертит в руках новенькую белую клюшку под пристальным вниманием Дэя.       Грег, как написано на бейдже консультанта, прослеживает взгляд Ната и мечтательно вздыхает. — О, верно, это Кевин Дэй. Он уже дал мне автограф. Не часто, выходя на работу, я встречаю мировых звёзд спорта. Вот повезло...       Натаниэль его не слышит. Натаниэль его не видит. Пропали стены, шлемы, пропала боль в ногах и адский зуд в отмерзающих руках.       Мир схлопнулся, и теперь в его сознании существует только короткое расстояние от стенда со шлемами до угольно-чёрной головы Дэя. Раз, два... Их разделяет всего десять шагов.       Давно Натаниэль не видел его так близко.       Кевин действительно изменился, но при этом остался всё тем же. Насупленные брови, зажатый клыком уголок нижней губы, сосредоточенный взгляд... Да-а, он сейчас не здесь. Дэй полностью в своём иллюзорном мире, держит на чаше весов невинную клюшку, думает, оценивает, решает... Как и в первый день их знакомства, так и в последний, и даже сейчас Второй думает лишь об экси. Отвлечён настолько, что, подойдя сейчас к нему вплотную и мазнув горячим дыханием по щеке, он даже не заметит.       Глаза начинают щипать от того, как долго Натаниэль не моргает. Но остановиться не может. Смотрит, пока белки не покраснеют, пока вот-вот не скатится слеза.       На периферии мелькает его отражение в одном из шлемов. На лице — оскал, безумная улыбка. Кажется, сейчас пустит слюну, как дикий лесной шакал. Долго он его искал, ещё дольше наблюдал, изучал, и вот теперь подобрался так близко, что может чётко видеть каждый волос на аккуратно выбритом затылке.       Рико бы убил, чтобы оказаться сейчас на его месте.       Кевин Дэй сияет, точно отлитая из золота статуя. Стоит уверенно, в каждом его движении — сила, несокрушаемая мощь. И даже в некогда сломанной руке — оборванном крыле — крепкий захват и ни единой дрожи. А за маской спокойствия в ярких зеленых глазах зреет нервозность. Натаниэль видит направленные на Кевина благоговейные взгляды персонала: они мечутся, дрожат, желают угодить живой легенде.       Десять шагов, но всё равно пропасть. — Сетка слишком глубокая, — в голося Дэя звучит недовольство. — Не беда, мы можем подогнать глубину кармана в этой модели под нужную вам, — лепечет консультант. — Да, так и сделаем.       Голос у него всё тот же — с каплей надменности, готовый сорваться на крик в любую секунду. Люди охотно подчиняются такому.       Натаниэль порывался было сделать шаг навстречу, но замялся, так и не оторвав ноги от пола. Что он ему скажет? Кевин отвлечён настолько, что даже не замечает направленного на него взгляда. Даже не подозревает, что сейчас, прямо здесь, из темноты его прошлого наблюдает что-то мерзкое, старое и гнилое.       Зато Миньярд замечает всё. Вратарь, подпирающий собой стену, внимательно скользит взглядом по невзрачной фигуре Натаниэля, пытается поймать его лицо, но терпит неудачу, когда Веснински отворачивается.       Со стороны он наверняка похож на чокнутого фаната, ссущего в трусы от одного вида принца экси. Пойманный за подглядыванием, стыдливо прячет голову в капюшоне.       Ах, если бы они только знали. — По расцветкам у нас тоже широкий ассортимент — от классических чёрных и белых до ярких и насыщенных цветов, которые... — продолжает его консультант.       Нат хватает матовый чёрный шлем и отстёгивает крепление под подбородком. — Вы хотите примерить? — Да. Можно ведь? — Разумеется!       Да, Кевин изменился. На щеках здоровый румянец, мертвецкая бледность ушла вместе с мешками под глазами. Новый имидж, новый дом, новая команда. Он может менять себя внешне сколько угодно, искать других рыбок в море, но под толстой шкурой он прежний. И если это всё тот же Кевин Дэй, которого знает и помнит Натаниэль, то он не может позволить себе купить Бойду новую клюшку, не подумав о перчатках. Ведь всё должно быть идеально: ни единого лишнего скольжения материала по гладкой рукояти клюшки, только крепкий паучий захват. Суставы должны быть защищены, но подвижны. Никакой скованности в движениях, только быстрый, чёткий удар, гол, победа.       Из таких мелочей формируются победители и проигравшие. Этому умению внимать деталям они научились у Тетсуи, но развили и отшлифовали, как кузнецы, кующие оружие. — Вот, прошу. Мы убрали пару сантиметров сетки, поэтому теперь клюшка... — Намного лучше, — заключает Дэй и вручает рукоять светящемуся от счастья Бойду. — Держи, береги, как ребёнка родного. Редко когда тренер бывает таким щедрым. — Красавица, — шепчет Мэтт, полностью поглощённый рассматриванием своего отражения в слое глянцевого покрытия.       Немного поразмыслив, Кевин обращается к сопровождающему их консультанту: — Нужны ещё новые перчатки.       Да. Умница, Дэй. — На кой черт? — фыркает Сет. — Его старые трещат по швам. Скажите, есть оранжевые? — Нет, но наш магазин может перекрасить цвет выбранной вами модели. Это выйдет немного дороже, чем взять уже готовое с витрины, но из других вариантов — только сделать заказ у поставщика и ожидать пополнения товара. — Перекраска долгая? — День-два. — Пошли, — командует Дэй. Миньярд и Бойд, как верные сторожи, мчат за ним, а Гордон тяжко вздыхает и глубже вязнет в кресле.       Надо же, какое совпадение.       Стенд с перчатками прямо у Натаниэля за спиной.       Стянув капюшон и небрежно швырнув промокшую кепку в лицо консультанту, Натаниэль запускает пальцы в волосы, встряхивает их, позволяя прядям свободно рассыпаться по лбу. Свет, пробиваясь сквозь стеклянные витрины, переливается в медных локонах, создавая иллюзию пламени. Мужчина напротив замирает, зачарованный этим мимолётным зрелищем. Он следит за каждым движением: за тем, как Нат легко одёргивает воротник чёрной кофты, выглядывающей из-под куртки, как проводит ладонью по щеке, ненадолго задерживаясь на белом пластыре, скрывающем скулу. — Сэр… — М?       Нат спокойно, будто нехотя, поднимает шлем, скользит по его холодной поверхности пальцами, затем резко опускает на голову. Фиксирует липучку под подбородком, ловко затягивает ремешок, и в тот же миг, словно по сценарию, из-за угла выходит Кевин и две его разномастные тени. — Я вас будто где-то видел, — шепчет консультант Грег.       Это чистая горячка. Самый бредовый в мире сюрреализм. Могло даже показаться, что больной мозг выдумал себе реальность, в которой Кевин Дэй прошел мимо Натаниэля Веснински менее чем в метре и не узнал его под шлемом.       Но это реальность. И в ней твёрдое плечо Кевина задевает плечо Натаниэля. Они сталкиваются со звуком шуршания верхней одежды, с резко повисшей гробовой тишиной и умершими на кончике языка словами. Зеленые глаза, до этого обращенные только вперед, впиваются в незнакомца семёркой мечей. — Извините, — говорит Двойка, отворачиваясь и спеша к нужной ему полке.       Вот так просто.       В большинстве случаев людям причиняет боль не происходящее — их ранят собственные ожидания. Натаниэль не знает, чего ожидал, но не пустоту. Не равнодушие. Не это короткое, безвкусное «извините», сказанное с той же интонацией, что и тысяче других незнакомцев за день. Разумеется, он бы не стал показываться Кевину просто так посреди безликого серого дня. Натаниэлю не чуждо самолюбие, а потому спустя столько лет он хотел бы появиться перед Кевином лицом к лицу с громом и под рёв толпы.       Сегодня — разведка. Простое желание убедиться, что план не сорвался к хуям, что кропотливо сотканные марионеточные ниточки не порваны.       Место соприкосновения горит огнем. Даже через слой куртки и кофты Ната пробрало до костей. — С вами всё хорошо? — бубнит консультант Грег, указывая глазами на сжатые кулаки Натаниэля. — Да, — отвечает он.       Следы полумесяцев белые, но стоит только разжать ладонь, как они наливаются краснотой спелого яблока. Вмятины от ногтей залегли глубоко, но оставили куда меньше эмоций, чем это столкновение.       Но его опасения подтвердились. Дэй расслабился. Зарычал на собаку без привязи, которую боится больше всего. — Как вам шлем?.. — Сойдет. Я возьму его.       Шлем он не снимает. Подходит к кассе, где Лисы уже оплачивают перчатки, клюшку Бойда, пару новых кроссовок для Гордона и безвкусный брелок на ключи от машины Миньярда.       Натаниэль пристраивается по левую руку от Кевина. Точно как при классическом построении Воронов. Точно как Жан стоит по левую руку от Кевина на плакате над их головами.       И пока Дэй выкладывает на кассу зеленые купюры, а Нат вводит PIN-код от карты Ромеро в терминал, на магазин опускается гробовая тишина. Слышно как внимательно Кевин отсчитывает нужную сумму, как хрустят доллары. — Спасибо за покупку, обязательно приходите ещё, — манерничает девушка на кассе, когда терминал подтверждает оплату. — И вам, — говорит Натаниэль.       Хруст купюр на мгновение прекращается. Он чувствует телом, как пара зелёных глаз на мгновение впивается ему куда-то в область виска. Но Дэй, трухнув головой, спешно возвращается к прежнему занятию, будто бы не было этой секундной запинки, длившейся для них двоих как целая вечность.       Натаниэль уходит в шлеме. Звенит колокольчиком над дверью.       Он прибережёт фанфары и эмоции для следующей их встречи. Ведь именно она произойдёт на поле.

***

      В тот же день, когда на землю полноправно опустился вечер, Натаниэль развалился на стуле в маленькой, непримечательной кофейне на окраине Колумбии. Это забытое даже дьяволом место пропахло горелым жиром на тостерницах и накипью на кофемашинах. Бариста сколотил ему богомерзкую зелёную херню, а потом на весь зал прокричал: «Матча-латте для Аабрама!», будто гламурное название скроет дешёвый оптовый чай матча, залитый сырой водой из-под крана и молоком.       Он не притронулся к вареву, зато жадно, в два укуса, проглотил сэндвич с курицей. Даже подгоревший и пересушенный, он подарил ему райское наслаждение, зашевелив на подкорке мозга что-то, что помогало ему чувствовать себя живым.       Телефон неугомонно разрывается от сообщений, но Нат не отвечает. Сегодня вечером он будет предоставлен сам себе, и пожалеет тот, кто решит иначе.       В кофейне почти пусто: студент, что-то безумно строчащий на ноутбуке, мужчина, залпом допивающий шот из дешёвого рома, и сам Натаниэль.       Уставшая рыжая голова почти вошла в нирвану, но это блаженное состояние пустоты ума, полностью свободного от всех омрачений и реализовавшего весь свой благой потенциал, прерывает очередной звон колокольчика над дверью.       Вошедший, одетый в длинное чёрное пальто и солнцезащитные очки, властно окидывает помещение взглядом. Он — инородное пятно на теле этой убогой харчевни, облачённое в «Yves Saint Laurent», пахнущее дорого и вкусно. Зацепившись взглядом за Натаниэля, вошедший направляется прямо к нему. — Почему ты меня игнорируешь? — обратив внимание на корявые буквы на стаканчике, насмешничает: — Абрам.       Нат не спешит отвечать. Отпивает хвалёного зелёного эликсиру, морщит медные брови от ужасного вкуса и устало вздыхает. — Что ты здесь делаешь, Рико?       Морияма плавно опускается на свободный стул перед ним и спиной к залу, одним надменным движением руки останавливает официантку с меню на полпути. — А то ты не знаешь. — У меня есть предположения.       Рико снимает очки и прячет их в нагрудном кармане. Чёрные, как сама ночь, глаза впиваются в Натаниэля с такой интенсивностью, что непривыкшего могло бы бросить в дрожь. Взгляд у любого Морияма страшнее, чем у мертвеца. Их радужки не касаются нижнего века. Натаниэль знает, что такие глаза называются глазами санпаку, «проклятым взглядом». Эту генетическую особенность у Рико не отняло даже изгнание из главной ветви клана.       И голос у него сегодня глубокий, отрешённый. Как у палача перед ударом топора. Вот Рико шумно вдыхает, вот палач заносит лезвие…       И приговор: — Я хочу, чтобы ты вернулся в команду.       Они молчат минуту, сверлят друг друга взглядами, готовые прыгнуть в любую секунду. — Нет, — резко, с расстановкой. — Натаниэль, — с нажимом, одновременно и рыча от злости, и умоляя передумать. — Такие вопросы я сам не решаю, Рико, — шепчет Нат, когда студент бросает на них подозрительный взгляд. — Нужно договариваться через Ичиро.       На секунду в глазах Морияма мелькает что-то, чего Нат не успевает рассмотреть. Оно исчезает так же быстро, как вспышка молнии среди летней грозы.       Прочистив горло, Рико отвечает: — Я уже спросил. Он сказал, что ты можешь решить сам.       Выбрать сам.       Ичиро разрешил Натаниэлю выбирать самостоятельно.       Что? — Не обидишься, если я скажу, что не верю тебе?       Рико откидывается на спинку стула, нервно ерошит свои лощёные чёрные волосы и пристально смотрит на Натаниэля.       Если предположить, что Рико действительно прошёл через все стадии принятия, проглотил свою гордость, так тоненькую колючую кость, и пришёл к Лорду просить Натаниэля, то по спине бежит холодок от осознания того, в каком же чёртовом отчаянии он находится.       И тремор его мозолистых рук выжигает все сомнения в обратном. — Не врешь, — выдыхает Натаниэль, отрешенно оглядывая свой напиток. — Я сам не ожидал. Думал, с ума схожу.       Действительно. Если Натаниэль удивлён, что ему позволили принимать столь важное для всех решение самостоятельно, то Рико должен удивляться, что ему позволили обратиться, а не выперли пинком под зад и не заперли в подвалах Эдгара Аллана.       Кстати... — Знаешь, где я был последний месяц? — серьёзно спрашивает Нат. — Знаю, — отвечает Рико после секундной заминки. — Тогда понимаешь, насколько я не в форме. Игровой сезон начинается через неделю. Я способен на многое, но не на чудо.       Рико будто весь меняется. Падает локтями на стол, придвигается настолько близко, что в лицо Натаниэлю бьёт фужерный аромат его духов. — Я не прошу тебя начать со мной сезон, — по идеально белому лицу тянется острая улыбка. — Думаешь, мы не сможем пройти отборочные? Проще простого. Но... я хочу, чтобы ты играл с нами на чемпионате. Хочу, чтобы ты стоял рядом со мной, когда мы выйдем в финале против Лисов. — Ты так уверен, что они протянут до финала? — тянет Нат, но не может сдержаться от зубастой ухмылки.       Глаза Рико горят. — А ты думаешь, нет?       Морияма прав: дотянут. Лисы трудятся день и ночь, тренируются в поте лица... Кевин не допустит их проигрыша. Если не ради команды, то ради себя он не пойдет на такое унижение.       И Лисам совсем не обязательно знать, что некто, пожелавший остаться анонимным, давно уже определил и предупредил команды первого дивизиона о том, кто должен проиграть, а кто выйти в финал. — До летнего чемпионата уйма времени, — рокочет Рико. — Мы успеем привести тебя в порядок. Тренировки Воронов куда жёстче испанского сапога и растягивания на дыбе, и ты справлялся с ними отлично.       Веснински молчит, но рот его мокнет от слюны. — Давай, Нат, соглашайся. Эта игра должна запомниться как самая монументальная победа в истории спорта.       Нет, он не должен. Ичиро позволил выбирать, но это совершенно не значит, что он одобрит его решение. Возможно, это очередное наказание. Или проверка, чтобы убедиться, не повредился ли его рассудок, не отняло ли у Натаниэля здравый смысл. И если да, то его освежёванное тело будет висеть над их обеденным столом, пока не пустит зловонный смрад.       Но... как соблазнительно.       Всё ещё так по детски, но уязвлённая гордость щиплет как открытая рана в Мёртвом море. Неуместная, никчёмная ревность к Жану, занявшему его место, слепнувшему в свете софитов на его месте, разъедает Натаниэля изнутри. — Что думаешь? — на выдохе шепчет Рико.       Возможно, в последний раз. Если это будет последнее, что он сделает в своей жизни, то пусть. Натаниэль хочет ослепнуть от вспышек камер, хочет оглохнуть от рёва толпы, хочет сломать ногу от скорости, с которой побежит по паркету, хочет сломать руки от силы, с которой будет швырять мяч в ворота. Если его голову размозжат об стену корта, позволит. — Вперёд, капитан.