Стазис

— Вы можете честно оценить, насколько ваша команда готова к предстоящему чемпионату?       Парень мягко улыбается. — В таких вопросах я всегда предельно откровенен, Люси. Мои ребята работают без устали уже не первый месяц. Наша тренировочная система выстроена точно и эффективно. Уверен ли я в них? Безусловно.       Журналистка жадно глотает каждое его слово. Их обступили светотехники и операторы — десять человек, не меньше. Повсюду щёлкают затворы камер и сверкают вспышки. — А что вы можете сказать о соперниках? — Сильный состав, грамотные тренера. С некоторыми из них нам уже приходилось делить поле, это было крайне занимательно, — парень умолк, о чем-то задумался. Через мгновение по его лицу расплылась широкая улыбка. — Надеюсь, проигрыши не сильно сбили их настрой. Каждое поражение — это работа над ошибками. Я верю, что они не тратили время зря и, выйдя на корт в предстоящих отборочных, смогут составить достойную конкуренцию моим Воронам.       Журналистка, совсем молоденькая, но уже жадная до сплетен сука, захлопывает свой блокнот и поддаётся вперёд. Шепчет, будто нет за её спиной камер: — А Лисы? Что скажете про них, Рико? Теперь с ними Кевин Дэй. Вы готовы выйти на один корт, но играть друг против друга?              Морияма смущённо отводит глаза и в секунду делается таким грустным, будто кто-то пнул его котёнка. — Не хочу показаться грубым, но без Кевина Лисы вряд-ли бы оказали нам достойную конкуренцию, поскольку вылетели бы в первой игре. Если бы их вообще допустили к участию, конечно... Теперь за них играет Кевин, возможно, это что-то изменит. Но если хотите знать моё мнение — я в этом сомневаюсь. Раньше мой брат был Вороном, теперь — Лис. Хвост поможет ему не упасть и твёрдо стоять на ногах, но без крыльев он никак не взлетит выше. — Вы поддерживаете с ним связь? — Да, но не так, как мне бы хотелось... Я звоню ему, регулярно пишу. Иногда приглашаю Кевина встретиться или разок сыграть — знаете, по старой памяти, — но он отказывает, говорит, слишком занят тренировками с Лисами. Неудивительно — работы там куча, — Рико тяжело вздыхает и наклоняется вперёд, кладя предплечья на колени. — Знаете, я уважаю его решение стать самостоятельным, но... мне хочется верить, что это просто бунт, который скоро закончится. — А что вы скажете ему, когда встретитесь? — Я не хочу ждать так долго. Если позволите, скажу сейчас, — Рико замолкает и на мгновение задумывается. Окружающие безропотно ждут. Наконец, с тяжёлым вздохом Морияма поднимает глаза в камеру: — Кевин, как бы ни сложилась твоя судьба дальше, знай, что я всегда тебя жду и приму. Я боюсь, что исход этого чемпионата только сильнее отдалит тебя от меня. Старший брат всегда должен заботиться о младшем. Когда тебе потребуется помощь — не стесняйся, скажи мне. Я...       Кевин выдёргивает наушники и швыряет телефон экраном вниз. Звук столкновения двух плоских поверхностей настолько громкий, что даже в оживлённой университетской столовой все на секунду отвлекаются от разговоров и бросают на него неоднозначные взгляды.       Тарелка с куриной отбивной и рисом давно остыла — Кевин так и не притронулся к еде. С холодного стакана минеральной воды на стол натекла лужица конденсата.       Никто не умел врать так, как Рико. Он родился во лжи, вырос в ней и пустил в ней корни как ядовитый, прокажённый цветок. Это было искусство — такое же, как писать картину, вышивать крестиком огромные полотна или лепить барельефы голыми руками. Это было искусство, и Рико — его деятель. Он так умело дозировал ложь с правдой, что простой обыватель не мог за что-либо зацепиться. Но Кевин — не обыватель. Он — объект обсуждения. Тот, кто знает правду, но не может её рассказать.       Раньше ему казалось, что нет чувства ужаснее проигрыша. Теперь Дэй понимает: даже тысяча мячей, влетевших в его ворота, не сравнится с тем отчаянием, когда хочешь всё изменить — но не можешь.       Кевина ломает. Скручивает до хруста костей, до скрипа кожи, до пелены перед глазами. Он хочет рвать на себе одежду и орать, что этот ёбаный мудак всё врёт. Хочет бить его головой о стену и кричать, что это был не бунт. Связь они поддерживают, да? Хер там. Единственный способ, которым Рико может с ним связаться, — это интервью и посты в соцсетях, где он плачется, какой у него глупенький младший братик. Качественная слезодавилка, рассчитанная на полных идиотов.       Старший должен поддерживать младшего? Уж Рико заикаться об этом?       Морияма же засрал его команду. Вежливо, с грустными глазами и мягкой улыбочкой, он полил Лисов отборнейшим дерьмом. Ни один волос не выбился из его причёски, когда он вякнул, что Дэй — капризный ребёнок, отвергающий любящего брата. Не если тебе понадобится помощь, а когда. Лощёный, окружённый светом софитов пресс-центра сидит и переживает, бедный, что из-за результатов чемпионата Кевин отдалится — уже заведомо списав Лисов в проигравшие.       Иногда Кевин не понимает самого себя. Как он умудрился прожить большую часть жизни в абсолютной уверенности, что Рико действительно его любит?       Наверное, трудно распознать зло, когда ты маленький. И когда зло — тоже маленькое. Когда оно не приходит извне, а сидит рядом за одним столом, смотрит теми же глазами, что и ты. Растёт вместе с тобой, дышит тем же воздухом, медленно парализуя пространство. Тогда создаётся иллюзия, что это мир с каждым годом становится всё хуже, а не у близкого человека срывает тормоза. И вот ты уже оправдываешь всё: срывы, лживость, манипуляции, обесценивание. Неудачный день. Плохое настроение. Магнитные бури. Не он такой — жизнь такая.       А что ему было делать? Кроме Рико и Тетсуи, у Кевина не было никого. Мама умерла, отца он не знал. Ни бабушек, ни дедушек, ни дальних родственников. Будто родился сиротой, а хрупкие воспоминания о маминых руках, о запахе и тёплое коже — лживый морок.       Он был ребёнком. Поэтому даже если бы узнал в самый первый день, какие Морияма на самом деле, Кевин бы не ушёл. Они дали ему крышу над головой, еду, тёплую постель, образование, экси. Никогда ни в чём не отказывали. Кевин путешествовал, видел мир и людей. И всё это — только за одно условие: жить в чужой тени. Молчать. Принимать. Быть рядом — но не выше.       Но это ведь не так страшно, да? Могло быть хуже. Могли отдать в приют, где дерутся за объедки, где вся твоя личность — тоненькая папка личных данных и медицинские карточки в архиве.       Из двух зол Кевин Дэй выбрал меньшее.       Или это зло выбрало его.              Уже не важно.       Кевин хватает стакан и осушает его одним глотком. Холодная вода течёт по глотке и пищеводу, остужает горящий где-то внутри гнев.       В столовой шумно. Студенты гремят посудой, о чём-то громко говорят, что-то роняют, пишут в тетрадях, смеются. Живут. А Дэй сидит совершенно один. Проводит пальцем по краю пустого стакана. По кругу. Опять. И снова.       Не то чтобы с Лисами ему было сильно лучше. Таких прожжённых идиотов он ещё никогда не встречал.       В них всё было отвратительно: игра — без структуры, стиль жизни — как в антиутопии, командная работа — фикция. Они не умеют слушать. Не признают ошибок. Не исправляют их. На любую просьбу — закатанные глаза и пассивная агрессия. И бесили они его до дрожи в зубах.       Они — не Вороны.       С каждым из них нужен отдельный подход. Словно ты не в команде, а в зоопарке. Просто приказать не выйдет — сначала наблюдай, читай характер, вычленяй слабости. Только потом можно требовать. Например, Бойда и Уайлдс достаточно просто попросить. С Рене — общаться вежливо. Элисон — что-то предложить взамен. Монстров — только через мольбы. Гордона — криком, иначе не слышит.       Из такого исходника команду не соберёшь.       Но Кевин всё равно попытался и, может, даже видел зачатки чего-то, с натяжкой похожего на прогресс.       Но этого мало. Катастрофически мало. Но всё же лучше, чем то жалкое дерьмо, которым они были месяц назад.       Краем глаза Дэй замечает короткостриженую русую голову. Это Сет Гордон стоит у холодильника и вытаскивает оттуда банку Ред Булла.       Какого хуя...       Сет поворачивает голову в поисках свободного места — и тут же ловит на себе взгляд. Мрачный. Режущий. Дэй сверлит его глазами, будто на прицеле. И медленно, почти лениво, подзывает пальцем.       Гордон играет желваками. Разворачивается, чтобы просто уйти, но налетает на уборщицу, которая именно сейчас решила вымыть клятый пол. Старая пизда видит его уверенный шаг и машет шваброй, прогоняя как назойливую муху. — Уборка, не видишь что-ли?!       Глаз Сета дёргается. Он разворачивается, пихает какого-то студента локтем и уже через секунду с грохотом падает на стул напротив. — Что за химозную мочу ты пьёшь? — рычит Дэй, вырывая банку из рук. — Тебя это ебать не должно. Что хочу, то и пью. — С каких пор ты у нас самостоятельный? У нас вечером тренировка, ты собираешься сдохнуть на разминке? — Кевин крутит банку и хмуро щурится. — Тут столько сахара, что твоё сердце остановится на пороге в общежитие.       Гордон закатывает глаза в самый череп. — Переживаешь, Дэй? Приятно, когда ты заботишься. — Забочусь о том, чтобы мне потом не пришлось тебя откапывать из-под беговой дорожки. — Ну, если сдохну — не забудь принести цветы. — Конечно. Пластиковые. Чтоб денег не жалко было.       Кевин швыряет банку в свой портфель. Где-то минуту они просто пилят друг друга взглядами, а потом Дэй благодушно пихает ему свой нетронутый поднос. Гордон никак это не комментирует, хотя видно, что очень хочет. Через ещё одну долгую минуту он всё-таки берёт вилку и с садистским удовольствием вонзает её в аккуратную рисовую горку, над которой так старался китайский мигран на раздаче. — Ты почему сам? — спрашивает Сет.       Дэй не верит, что ему по-настоящему интересно, но отвечает: — А с кем мне быть? — С психами своими, с кем ещё.       Лисы никогда не обедают вместе. Они не выходят никуда полным составом. Не здороваются при встрече. Даже на тренировки каждый добирается своим ходом. Сплочённость — да, что-то похожее теперь есть, но никто не превращает это в братство. Никто никому ничего не обещал. — Я же говорил, — вздыхает Кевин, — хватит делить на «свои» и «твои». Если мы команда, то должны быть вместе.       Гордон хмыкает. — Да-а-а. Уже вижу заголовки: «Лисы — команда-призрак! Вместе только в кошмарах соперников и в бредах тренера».       Кевин не отвечает. Глотает раздражение как море якорь и тяжело вздыхает. Сет — не просто источник раздражения. Он — безысходная усталость. Гордон хорош как игрок, но никогда ничего не сделает с первого раза. Сначала Дэю придётся выслушать поток абсолютной хуйни, а потом, после праведного тренерского пинка, этот говнюк начнёт двигаться. — Тренер не говорил, что сегодня тренировка, — вдруг бурчит Сет. — Он позвонил мне. Я просто забыл вас с утра предупредить. После обеда всем напишу.       Гордон разделывает кусок курицы надвое. Глотает, даже не жуя. — Почему он предупреждает только тебя, а не всю команду? У нас же есть общий чат. — Видимо, любит меня больше всех.       Вилка вонзается в тарелку с такой силой, что по белой керамике идёт кривая продольная трещина.       Кевин, до этого лениво провожавший глазами снующих студентов, вздрагивает.       Сет сгорбился, но вместе с тем его фигура будто разом увеличилась и нависла над столом. Черты его лица, обычно и так резкие и чёткие, заострились настолько, что поранили бы, если к ним прикоснуться.       Сначала у Кевина всё холодеет. Он мелко дрожит, волоски на загривке встают дыбом. А потом, стоит Сету поднять на него глаза, Дэя будто шпарит кипятком. Мышцы напрягаются, пятки твёрдо упираются в пол, в голове на репите: бежать, бежать, бежать!..       Последний раз Кевин видел такое выражение лица в ту самую ночь. Рико ломал ему руку и смотрел точно такими же глазами. — Ты чего?..       Это же была шутка. Подкол, если хотите. Остроумный ответ в стиле самого Сета. — Слушай, — Кевин сглатывает слюну, — если обидел, извини. Я не хотел... тебя выводить, просто у меня сегодня тоже настроение не очень, так что... — Ну конечно, — Сет улыбается. Медленно, без капли тепла. — У великого Кевина Дэя плохой день, поэтому он должен испортить его остальным.       Раздражение Кевина нарастает. — Да что я вообще такого сказал? — Видишь, ты даже не понимаешь, в чём проблема, — Сет швыряет вилку на стол. — Потому что ты срать хотел на всех остальных. Один ты у нас самый несчастный. Даже по сторонам не смотришь: только ты и твои травмы. Только ты и твои правила. Появился хер знает откуда, втянул всех в свои проблемы и что-то тебя ещё и не устраивает. Они носятся с тобой, на цыпочках вокруг ходят. Ты не думал, что у других тоже что-то происходит? Что ты — не центр наших жизней, а в лучшем случае окраина?       Он швыряет вилку на стол. Металл звякает, как выстрел. — Знаешь что, Дэй? Иди-ка ты на хуй.       Стул жалобно, тонко скрипит, волочась по полу вслед за встающим Гордоном. Его фигура — массивная, угловатая — нависает над Кевином, будто каменная глыба, готовая обрушиться.       Они молчат. Кевин не решается ничего сказать, а Сет, по сути, уже всё сказал. Просто смотрят друг на друга, и тяжёлый раздражённый выдох Гордона ставит точку в этой немой войне. Он разворачивается, расталкивает толпу и уходит, демонстративно шаркая по только что вымытому полу.       Кевин не двигается. Вцепился взглядом в одну точку и даже не пытается остановить Сета — не то что как-то оправдаться. Бессмысленно. Он знает: стоит только рот раскрыть — и получит в тык. А всё из-за чего...       Причина у них всегда одна — Ваймак.       Историю Гордона Кевин знает обрывками. Что-то услышал мельком от Элисон, что-то — в полуфразах Монстров. Картина выходит такая: недолюбленный, брошенный сиротка. Сет рос в приютах и временных семьях, как случайно заведённый, не способный к дрессировке пёс. Его забирали и возвращали, будто вещь с браком. Приёмные семьи сменялись одна за другой, ни одна так и не стала настоящей. Никто не принял его — кроме Лисов.       Этой информации мало, чтобы по-настоящему понять человека. Кевин может честно сказать, что и не хочет его понимать. У всех в команде жизнь не сахар, и история Сета определённо не самая печальная.       А Сет...       Кевину не нравятся отношения между Сетом и Ваймаком. Вместо того чтобы быть со своим родным сыном, тренер подобрал какого-то пацана, как уличного кота — отмыл, накормил, приручил. Он пустил Сета в свой дом и оставил подле себя.       Иногда Кевину кажется, что Вселенная просто перепутала. Что где-то там, наверху, случилась ошибка: не того сына отдали, не того оставили. Потому что если справедливость существует, то почему всё вот так? Почему у него — боль, контроль, трость, зубы в крошку, стиснутые от ужаса глаза, и одиночество, которое годами впивается в позвоночник? А у Сета — дом, где ему рады. Комната, где никто не запирает дверь. Человек, который отвечает, когда зовёшь его по имени.       Пока он, кровь от крови, плоть от плоти, терпел, грыз глотку за возможность спать по ночам, этот урод... проживал лучшую из своих жизней. Гордон закидывался дурью сколько душе угодно, трахал роскошную блондинку, играл как конченный инвалид, и каждый день из раза в раз получал второй шанс, третий, четвёртый, пятый... И ещё ахуеть как много шансов, тогда как Кевин за подобное давно бы уже гнил в земле.       Гордон жалуется. Ему, видите ли, тяжело. Его не поняли, не приняли, от него отказывались. Сколько раз? Раз пять? Десять? А Кевину даже не от кого было отказаться. Его просто отдали. Как вещь. Сломанную, ненужную, чужую.       И теперь он должен сидеть за одним столом с этим счастливчиком. Должен тренировать его, тащить на себе, подбирать осколки после каждой вспышки ярости. Потому что Ваймак сказал — команда.       Внутри — чёрная пустота, как выжженное поле. Он годами ползал по собственным останкам, подбирая из них себя заново. У Сета — истерика? Кевин молчит. Сету плохо? Кевин терпит. Сет злится? Кевин получает по голове и винит себя. Потому что так удобнее.       Потому что Ваймак сказал — команда.       Это, блядь, несправедливо. Почему ему — всё, а Кевину — ничего? Ваймак не был идеальным отцом. Любой нормальный человек вряд ли назвал бы его хорошим родителем. Но он всё равно был бы лучше, чем Тетсуи. Даже Сет, при всей своей ущербности, был бы ему лучшим братом, чем Рико. Но дело в том, что они не были ими.       Может ли Кевин вообще рассуждать о семье? Что он о ней знает?       Личный опыт? Обман. Фильмы? Актеры. Жизнь? У родного отца другой, пусть подобранный на обочине, сын и целая целая команда людей, отношения к которым он пока не может понять.       Отчаяние приходило к Кевину по ночам. Глубокими тёмными ночами, когда он лежал и смотрел в поток, слушал размеренное дыхание Эндрю, Ники и Аарона. Он не любит об этом думать. Не хочет. Но мысли приходят всё равно — как вода, пробившая трещину в плотине. Их нельзя остановить, только переждать, пока снова не отпустит.       Он не мог перестать думать о Гнезде. О Рико. О дяде Тетсуи. О Натаниэле.       Кевин спасался, как мог. Когда в четырнадцать лет маски спали и жизнь полетела в Тартар, он прятался в книгах, зарывался в тренировки, глушил себя повторениями, оттачивал броски до звона в ушах. Весь мир сужался до экси, до клюшки в руках, до секунд между началом и свистком. Ему казалось: если он будет делать всё правильно — не шуметь, не лезть, не проваливаться — его оставят в покое. Не заметят. Не ткнут в живот тростью, не оставят на коленях в тёмной комнате, не придумают новое наказание, не заберут обед.       Иногда это даже срабатывало.       А Рико...       Рико в этом мраке расцветал. Он впитывал холод, как родную стихию, и возвращал его обратно, только умноженным. Плакал на камеру, целовал брата в щёку, стоя на стадионе в окружении фанатов, а потом бил Кевина локтем в ребра, когда никто не видел. За то, что тот дышит не так. За то, что дожил до этого утра. За то, что Тетсуи на секунду взглянул не на того сына.       Иногда ему казалось, что они даже не из одной семьи. Что Рико родился в этом аду, как в инкубаторе, — выращенный под нужным углом, правильно закалённый, с крепкой психикой и пустым сердцем.       А он... он просто заблудился. Сбился с дороги, попал в клетку, куда не должен был. Слишком живой. Слишком уязвимый.       Теперь Кевин знает, что таких, как он, в семье Морияма не должно было быть вообще. Только таким, как Рико, там и место. Хищных, цельных, холодных до ледяной прожилки в позвоночнике.       Кевину иногда казалось, что Натаниэль — такой же.       Ведь он всегда был рядом с Рико. Молчаливый, выдрессированный, собранный до боли в скулах. Он первым выполнял приказы, никогда не перечил, не задавал лишних вопросов. В нём не было страха — только глухая преданность и усталость, будто вылитая в позвоночник жидким свинцом.       Дэй тогда думал, что Натаниэль — вот кто брат Рико. Настоящий. Настолько близкий Рико, будто они не просто жили под одной крышей, а делили одни и те же кости. Кевин ревновал. Даже завидовал.       Он думал, что Рико хотя бы Натаниэля любит. Или, по крайней мере, не ломает. Но со временем Кевин начал видеть трещины.       Как у Ната дрожат пальцы, когда он шнурует форму. Как он подолгу смотрит в пол, слушая приказы. Как его глаза стекленеют, когда говорит Тетсуи.       Он был словно картина, написанная слишком быстро — почти идеальная, но с плохим холстом, на котором краска начала ползти и сдираться по углам.       Иногда Кевину казалось, что Нат тянется к нему. Не явно — не словами, не действиями, не чем-то, что можно было бы предъявить. А молчанием. Взглядом, слишком долгим, чтобы быть случайным. Пропущенной подачей. Ночью, когда все спят, Нат оставлял ему воду и шоколад. Однажды он забрал Кевина с лестницы, где тот сидел с разбитыми в кровь костяшками. Просто молча увёл в комнату, дал свою простынь, чтобы смыть кровь, зажал между ладонями.       При всей своей лояльности к Рико Натаниэль ни разу не ударил Кевина. Ни разу не закричал. Ни разу не предал.       Кевин тогда не знал, как это интерпретировать. Не понимал, зачем Нат его жалеет. Ведь это было опасно. Это было почти предательство. Но теперь... теперь он подозревает: Натаниэль тоже не был таким, как Рико. Просто привык молчать. Просто выжил.       В одну ночь Кевин почти не чувствовал пальцев. Накостылял грушу так, что та порвалась по шву, а сам остался с кровавыми костяшками и ломотой в запястье. Он спустился вниз по лестнице, не включая свет, в одних носках, чтобы не слышать собственных шагов. Сел на ступень, прислонился лбом к коленям — и просто сидел.       Не плакал. Не выл. Просто глядел в темноту, как в заброшенный колодец.       Он даже не понял сразу, откуда взялся Натаниэль.       Тот просто появился — как-то по-звериному тихо, как будто вытек из стены. — Ты сломаешь себе руку, — сказал он, присаживаясь рядом.       Голос у него был странный — как будто не говорил весь день. Или неделю. Может, год. Кевин не ответил. Хотелось сказать что-то вроде «иди к чёрту» или «не твоё дело», но язык прилип к нёбу.       Нат протянул руку и легко, без слов, взял его ладонь. Осмотрел, сжал в пальцах, вытер подолом собственной футболки кровь. Пальцы у него были холодные, но уверенные. Он делал это будто машинально, но в его жестах была аккуратность — не медицинская, а человеческая. Заботливая. — Заживёт, — тихо сказал он. — А если нет? — выдохнул Кевин. — Тогда Рико оторвёт тебе кисть.       И в этих словах было не насмешка и не угроза — просто признание реальности. У них не было другого способа жить, кроме как ломаться.       После этого Натаниэль ещё какое-то время сидел рядом. Не двигаясь. Просто присутствовал. И Кевин понял: ему, похоже, тоже страшно. Просто он давно научился не показывать.       С тех пор не смотрел на него, как на врага.       Но не всегда Нат был тем, кто перевязывает раны в темноте. Были и другие моменты. Гораздо страшнее.       Кевин вспоминал тот день в каком-то злом, колючем чёрно-белом цвете. Натаниэль стоял с ним рядом, крепко держал за затылок, не давая отвести глаза, не давая отвернуться. Он заставлял смотреть. На то, как Натан Веснински медленно ломает девушку, которую Кевин, может, и не любил — у него просто не было на это права — но чувствовал что-то… что-то человеческое.       Он тогда выл. Плевался, орал, рвался, заклинал — но Нат стоял, как скала. Безэмоциональный, выжженный, холодный. Только пальцы у него дрожали. Совсем чуть-чуть. Этого Кевин заметить не должен был — но заметил.       Он тогда возненавидел его. По-настоящему.       Хотел, чтобы Нат сдох. Чтобы его разорвало на части. Чтобы Веснински забрал и его тоже.       Но когда всё кончилось — кровь, крик, тишина — никто, никто, даже Рико, даже Тетсуи, не подошёл.       А Нат подошёл.       Он не просил прощения. Не пытался утешить. Просто сел рядом. Не говорил. Не трогал. Но был.       И в этом молчаливом "был" было что-то страшнее и горше любой жалости.       Теперь Кевин не знает, кем был Нат на самом деле. Жертвой или палачом. Тем, кто спас, или тем, кто дал сгореть.       С тех пор Кевин старательно не думал о Натаниэле. И о Рико.       Это было как сидеть спиной к огромному, обугленному зданию и надеяться, что если достаточно долго смотреть в другую сторону — оно исчезнет. Но оно не исчезает. Оно всё ещё стоит — с пустыми глазницами окон, с гарью на стенах, с голосами изнутри, которые шепчут, даже когда он крепко сжимает уши ладонями.       Иногда всё же прорывает. Обычно ночью. Когда тело вымотано, а мозг, наоборот, бодрствует. Тогда Кевин вспоминает, как Нат держал его за плечи — крепко, почти заботливо, но с силой, будто знал, что если отпустит, Кевин сломается, сбежит, и станет только хуже.       Иногда ему кажется, что это была забота. Перевёрнутая, искалеченная, изуродованная. Но забота.       А иногда он думает, что Нат просто играл в человека.       Теперь, когда Дэй пытается строить команду из Лисов, он то и дело ловит себя на диком напряжении. Ему кажется, что вот сейчас кто-то из них сделает резкий жест — и в комнате снова окажется Рико. Или Нат. Или Веснински. Он всё ещё различает шаги по звуку. Всё ещё читает по лицам не эмоции, а степень опасности.       Иногда он смотрит на Гордона — вспыльчивого, непредсказуемого, тяжёлого — и чувствует, как сжимается внутри. Сет не похож на Ната. Не такой холодный, не такой выверенный. Но в гневе он опасен. В ярости — страшен. И, как бы Кевин ни убеждал себя, что здесь всё иначе, внутри всё равно зудит старая истина:       Если ты слаб — тебя сломают. Если ты оборачиваешься — за спиной уже кто-то стоит.       С Лисами сложно. Не потому что они трудные — а потому что он сам давно сломан. Просто держится. Как Нат держался. До последнего.       Кевин не делает вид, что они одна большая дружная команда. Не подбадривает после проигрышей, не улыбается на собраниях, не хлопает по плечу. Потому что всё это в прошлом для него было оружием. Сначала тебе говорят «молодец», потом кидают в бетонную стену, а после спрашивают, почему ты не встал с первого раза.       Он привык к постоянному ожиданию удара. Даже среди Лисов. Особенно среди Лисов.       Да, он старается — потому что должен. Потому что команда не сложится без руководства. Но по-настоящему быть с ними — это невозможно. Он не умеет быть частью чего-то. Не умеет довериться до конца. Любой шаг навстречу для него — это шаг по минному полю.       Кевин давно понял: контроль — единственная форма защиты. Он следит за каждым. Отслеживает прогресс. Погружается в расписания, схемы, цифры, расчёты — потому что, когда у тебя на руках структура, ты хотя бы знаешь, что может пойти не так. А если всё рухнет — у тебя будет объяснение. Логика. Формула провала.       Он не может себе позволить хаос. Потому что однажды в хаосе он остался один, со сломанной рукой и пустыми глазами Рико. Потому что Натаниэль учил его не терять контроль даже в аду. Потому что всё, что ты не держишь под контролем — однажды тебя уничтожит.       И вот он, Кевин Дэй, в университетской команде, где все шумят, спорят, опаздывают, смеются, пьют энергетики перед тренировками — и он, почти физически, ощущает, как это невыносимо. Как его тянет обратно — к порядку, к дисциплине, к боли, если нужно. Лишь бы не было этой неопределённости. Лишь бы всё снова не вышло из-под контроля.       Так Кевин и живёт — не с людьми, а над ними. Не как часть команды, а как попытка её удержать. — Ты ведь Кевин, да? — голос за спиной звучит тихо, но от него Кевин вздрагивает.       Он поворачивает голову — и мир снова делает шаг назад.       Она.       Та, с кем он столкнулся, когда всё общежитие провалился в темноту, и кто мельком бросил ему фразу на бегу — извини, когда заслепила ему глаза фонариком.       Сейчас она стоит напротив, прищурившись от солнца, льющегося сквозь окно, и выглядит так, как будто всё происходящее — это нечто обыденное. — Да. — Мы пересекались ночью, помнишь? В коридоре. Я хотела поговорить тогда, но ты исчез, как призрак, — продолжает девушка и чуть наклоняет голову. Улыбается. Совсем чуть-чуть. Так, как улыбаются те, кто привык быть осторожным.       У неё тёмные волосы и тень печали в глазах. У неё ямочка на щеке — справа, точно как у Теи.       Нет. Это невозможно.       Это не она.       Он видел, как она умерла.       Кевин медленно поворачивается к ней всем телом, сжимает пальцы в кулак под столом. — И? — Я... — она будто ловит равновесие, делает шаг ближе. — Мне показалось, ты тогда неважно выглядел. А сейчас... ну, тоже. С тобой всё в порядке?       С тобой всё в порядке?       Ни один человек в этом городе не должен думать, что с ним хоть раз было всё в порядке.       Кевин оценивающе смотрит. Ни жеста лишнего. Ни фальши. Даже запах похож.       Это что, насмешка?       Или он поехал окончательно? — А тебе не показалось, что это не твоё дело? — спрашивает он глухо. Холодно. Жёстко. Он ждёт, что она уйдёт.       Но она не уходит. — Слушай, я не хотела лезть, — девушка слегка разводит руками. — Просто... бывает, что человеку нужно, чтобы кто-то подошёл. Особенно ночью.       Особенно ночью.       Особенно когда он не может вытащить себя из собственных мыслей, словно из липкой гнили.       Она что, чокнутая? — Ты кто вообще? — наконец говорит Кевин. — Я тебя здесь не видел. — Алекс. Я перевелась недавно, — она садится напротив. Без приглашения. — Полное имя неважно, ты всё равно забудешь.       Не забудет. Он уже запомнил. Лицо — в швах из прошлого. Ни Теодора, ни Алекс — не исчезнут. Первую он не вернёт. Вторую — не сможет игнорировать. — Что ты хочешь?       Алекс пожимает плечами, слишком спокойно. — Ничего. Просто поговорить.       Кевин хмыкает. Насмешливо. — Люди просто так не разговаривают. Особенно со мной. — Может, я не совсем человек.       Голос такой же мягкий.       Дэй смотрит на неё в упор. Странное чувство — будто его дразнят, медленно, на грани возможного. Он бы сорвался, но слишком устал. — Ты похожа на кое-кого, — говорит он. Говорит почти шепотом, но достаточно громко, чтобы она поняла.       Теодора.       Он не называл это имя вслух уже много лет. Оно засело в нём, как заноза под кожей, которую нельзя достать, потому что она стала частью тела.       Алекс…       Бессмысленно отрицать. Она похожа. Чертовски похожа. Та же линия скул, тот же упрямый изгиб губ. Те же глаза. Не копия — эхо. Как будто кто-то взял память, смял и отбросил, а потом слепил из обрывков новую версию. — Мне часто это говорят, — тихо выдохнула Алекс, чуть скосив глаза в сторону, словно заметив, как он сверлил её взглядом. — Говорят, будто кого-то напоминаю.       Кевин не отвечает. Просто опускает взгляд.       Но она вдруг добавляет: — Иногда это злит. Люди будто видят не меня, а кого-то другого через меня. Как тень, которая застряла между мною и миром.       Кевин молчит. Её улыбка чуть съезжает. Осознав повисшую между ними тягучую паузу девушка пытается перевести тему. — Мы, кстати, вместе ходим на дополнительные по истории. Ты здорово в ней разбираешься. Тебя как не спроси — ты всё знаешь. У меня так не получается, профессор даже спросил у меня что я вообще забыла на его курсе... — Если тебе что-то нужно… помощь, совет — не ко мне, — говорит Кевин. — Поняла. Ну, может… мы можем иногда болтать. Не всерьёз. Что думаешь? — Я не люблю без толку болтать, — вздыхает он, поднимаясь.       Пихает телефон в карман, наушники в уши и всем своим видом демонстрирует намерение уйти. — Учту. И всё равно — приятно познакомиться, Кевин.       Кивает уходит, не оглядываясь. Идёт по коридору, не разбирая дороги. Мимо проносятся силуэты, мелькают лица.       Жизнь смеётся.       По-другому это не назовёшь.       Мало того, что Теодору у него отняли. Теперь её призрак шагает по коридорам общежития и университета и разговаривает с ним.       Он входит в мужской туалет, прислоняется к холодной стене, закрывает глаза. Ему хочется разбить кулаком зеркало, крикнуть, вытащить этот образ из головы силой.       Но это ничего не изменит.

***

      Сет влетает в общежитие, не здороваясь ни с кем. Щёлкает дверью, топает по лестнице — слишком громко, в надежде устать и свалиться на кровать без сил. Злость плещет через край. Она не выкрикнута — она стиснута в челюстях, она сидит в плечах и в пальцах, вжимающих телефон в карман куртки.       Он не стучит. Просто открывает дверь. Знает, что она одна. Знает, потому что машины Бойда под общагой нет.       Дэн сидит на кровати с ноутбуком. Без наушников, без объятий, без Мэтта. Она поднимает глаза — и сразу всё понимает, но ничего не говорит. Только смотрит, как он заходит и закрывает за собой дверь. — Ты с ума сошёл, — шепчет она. — Ты вообще думал, что делаешь? — Думаю постоянно. Вот в этом и проблема, — хрипло отвечает он. — Мне нужно забыться. Хоть на секунду. — Сет... — начинает она, осторожно. — Мы же говорили... — Мне похуй, что мы говорили, — срывается Сет. — Просто... мне нужно, ясно? — Нет. Не ясно, — она ставит ноутбук на тумбочку. — То, что мы делаем, ошибка. У тебя есть Элисон. — У тебя есть Мэтт. — Тем более.       Он застывает. Она тяжело выдыхает. Тон у неё не злой, не обиженный, а усталый. — Это неправильно. Мы оба это знаем. Это было ошибкой. И если мы продолжим... — Мы не продолжим, — перебивает он. — Последний раз. Я клянусь, Дэн. Больше не приду. Просто... сейчас. Только сейчас.       Она поджимает губы. Хочет возразить, прогнать как дворовую собаку, но не может. Сет грубый, саркастичный, вспыльчивый, неверный. Он — всё то, что ей так не нравится, но почему-то она очень редко может ему в чём-то отказать.       У неё есть Мэтт. Тихий, спокойный, добрый. Тот, кто держит её за руку, когда она проваливается. Кто знает её любимую еду. Кто бережно смотрит, никогда не давит, кто однажды скажет: «В горе и в радости — согласен». Он всегда рядом. Он ничего не требует. Он умеет ждать. Он готов слушать. Он бы сейчас обнял, налил чая, поцеловал в висок и сказал бы: «Отдохни». Он бы не разбил её. Он бы берёг.       Но Сет...       С ним всё не так. Рвано. Острыми углами. Бессонными ночами. Он как сигарета на пустой желудок. Как шрам, который она сама себе царапает, когда никто не видит. Сет ломает. Он всегда ломает. Через страсть, через боль, через то безумное, чего не должно быть. Он будто вытаскивает из неё ту часть, которую она прячет глубже всего — голодную, злую, живую. С ним она не может быть хорошей. С ним она настоящая. И это страшно. — Мы же уже обещали, что всё, — шепчет Дэн, уставшая. — Я ничего не обещал, — отвечает он. — Ты говорила. Я молчал.       Она прикусывает губу до боли. Не может на него смотреть. Не может — и всё равно смотрит. — Скажи, что ты не хочешь, — говорит он тихо. — Скажи, и я уйду.       Слово не хочу крутится на языке, но не выходит. Потому что это будет ложью. Она хочет. Хочет, как больной хочет лекарства, от которого становится только хуже.       Как ей быть? А как же Элисон?       Элисон — одна из тех, кто держал её в самые трудные моменты. Кто вытаскивал её из ям, не спрашивая, за что. Кто радовался её победам искренне, как за себя.       Дэн лжёт ей каждый день. С каждым взглядом. Каждым «как ты?» и «я в порядке». С каждым объятием, в которое больше нельзя входить, потому что пальцы предательски помнят другого человека.       Иногда она смотрит, как Элисон обнимает Сета, как закидывает руки ему на плечи, как светится от счастья — и в ней всё сворачивается в нечто грязное. Это не ревность. Это — мерзость. Потому что она знает: он не только её. Он — ещё и Дэн.       И дело даже не в Сете. Не в сексе. А в предательстве. Это предательство не случилось однажды. Оно продолжается каждый день.       Она могла бы остановиться. Уже после первого раза.       Но не остановилась.       Она думала: один раз не считается. Потом: всё уже сделано — что изменит ещё один раз? Потом начала оправдываться тем, что Сет сам несчастен, что он потерян, что ему просто плохо. Но за всем этим — голая правда: она предала подругу.       Иногда, когда поутру Сет молча собирает вещи, — кофта, футболка, кроссовки — она почти решается. Почти пишет: «Элисон, нам нужно поговорить». Почти признаётся.       Но всё равно стирает, запирает губы, сжимает кулаки. Потому что сейчас — нельзя.       Не перед отборочными.       Не перед чемпионатом.       Она знает, что если скажет — Элисон уйдёт. Уйдёт молча или с криком, не важно. Уйдёт из команды, из их жизни. А вместе с ней всё полетит в Ад.       Команда держится на хрупком равновесии. На балансе боли и труда. На выстраданных часах тренировок. На том, что каждый из них, несмотря на своё прошлое, выбрал остаться, выбрал играть.       Ники. С его светлой упрямой верой в людей. Кевин. Который идёт на сломанных ногах, но всё равно идёт. Эндрю. Слишком молчаливый, чтобы прощать, и слишком внимательный, чтобы не заметить трещин. Аарон. Который только начал доверять. Рене. Которая каждый день держит всех на плаву. Мэтт... её парень.       Ты спишь с чужим парнем, но при этом в отношениях с собственным.       Это ведь уже не ошибка. Это образ жизни.       И если правда всплывёт — рухнет не только дружба. Рухнет всё.       Нет. Не сейчас. Может быть, после. После турнира. После отборочных. После сезона. Когда хоть что-то встанет на место. Но сейчас — нет. Сейчас она будет улыбаться, обнимать, поддерживать.       Она будет делать вид, что всё в порядке.       А потом — расплачиваться. — Это в последний раз? — спрашивает она, и голос дрожит.       Он кивает. Лжёт, возможно, но в этот момент она хочет в это верить. — Последний, — говорит Сет.       Она долго стоит, сжав кулаки. В груди клубок. Стыд. Страх. Злость. Вина перед Мэттом. Перед собой.       Она отступает вглубь комнаты и закрывает дверь.       Потом поворачивается к нему, в глазах — всё, что она не может сказать.       И всё, что скажет позже — только себе.

***

      На корте холодно.       Воздух пахнет резиной и металлом, слышен глухой стук мячей в стены и шорох обуви по паркету.       Но Рико этого не замечает. Он сосредоточен. Он — доволен. Впервые за долгое время он чувствует… почти счастье. — Держи локоть выше, — мягко говорит он, подходя ближе к Натаниэлю. — Вот так. Видишь?       Он берёт его руку, поправляет захват, чуть смещает вес. Натаниэль не сопротивляется. Дышит неровно, но кивает. Повторяет движение. Мяч в его руках делает дугу, летит, врезается в сетку.       Очередное попадание.       Рико улыбается — искренне, по-настоящему. Не ухмылка, не гримаса, а настоящая, пусть и редкая, светлая улыбка. — Получается, — хвалит он. — Уже лучше, чем вчера. Ты чувствуешь?       Натаниэль что-то нечленораздельно бормочет в ответ, вытирает лоб тыльной стороной ладони, снова берёт мяч. Взгляд сосредоточен, тело напряжено. Он старается. Ради него. Ради Рико.       А Рико… смотрит.       Смотрит и представляет.       Финал. Полный зал. Свет прожекторов, гул трибун, острые запахи победы и паники. И они — вдвоём. Нат — на фланге. Рико — центр. Они читают друг друга, как текст. Без слов. Без сигналов. Один бросает, другой ловит. Один атакует, другой прикрывает спину.       Два брата.       Два монстра, выращенных в клетке.       И это будет не просто матч. Это будет вырезка из истории, окровавленный момент истины, где всё станет на свои места. Кто достоин — выживет. Кто слаб — исчезнет. — Нас никто не остановит, — почти шепчет Рико, подходя ближе. — С тобой мы сделаем их всех.       Когда Натаниэль вышел на корт, его словно прожгло изнутри. Лёгкие наполнились воздухом с примесью пыли, пота и старого клея. Внутри что-то стукнуло — резко, точно, почти сладко. Он вдохнул глубже, и это было как укус: резкий, болезненный, но такой живой, что от него по позвоночнику прошёл трепет.       Он вернулся.       Сделал первый рывок по глянцевому полу — и кроссовки скользнули с хрустом. Ноги вспомнили. Плечи вспомнили. Всё тело отзывалось азартом, будто это не он — будто ворон внутри снова расправляет крылья.       Он гнал мяч через всё поле, не видя стен, не чувствуя времени. В голове гудело. Сердце билось как проклятое, и в этом бешеном ритме, в каждом перекате клюшки, в каждом развороте — было наслаждение. Грязное, примитивное, но до одури настоящее.       Он ненавидел, как скучал по этому.       Без корта он чувствовал себя как соскочивший с дозы — беспокойный, раздражённый, злой. Но здесь… здесь всё снова было правильно. Всё под контролем. Каждое движение имело смысл. Каждый вдох был его.       И ещё — у него в голове крутилась одна мысль. Упрямая, тлеющая, как сигарета в темноте.       Кевин.       Как же он отреагирует? Тот, кто так яро защищал идею, что Натаниэль сгорел, исчез, выбыл из игры навсегда. Тот, кто шептал это, будто молитву.       Его больше нет. Всё. Конец.       Ну что, Дэй?       Сюрприз.       Нат скалится, закручивая очередной разворот, будто зная: даже если Кевин и не видел его сейчас, услышит точно. Потому что такие возвращения — они звучат.       Громко.       На всю страну.       На весь чемпионат.       На всю боль, что они разделили когда-то. — Быстрее, — бросает Рико, когда Натаниэль немного запаздывает на развороте. — Я только вернулся, не забывай, — хрипло отвечает Нат, но улыбается.       Он задыхается, пот стекает за ворот, мышцы жгут, а сердце скачет, как у испуганной лошади, — но он жив. — А я думал, ты соскучился, — с лёгкой насмешкой отвечает Рико, делая идеальный пас. Мяч катится точно к носку Натаниэля. — Соскучился, — шепчет Нат.       Он хватает мяч, резко разворачивается — и в этот момент слышит щелчок двери.       Жан появляется без звука, как всегда. Ни тени эмоций, ни капли интереса — только ледяной взгляд, будто он не человек, а статуя, отправленная наблюдать за ними. — Ну вот и началось, — вполголоса выдыхает Нат. Не поворачиваясь. — Ты правда вернулся, — произносит Жан. Его голос — всегда с долей усталого презрения. — Скучал? — По тебе? — Жан фыркает. — Я соскучился по результату. Ты просто необходимое зло. Не более. — Лучше быть злом, чем ничем, — отрезает Нат, холодно глядя ему в глаза.       Рико с силой швыряет мяч о стену, и резкий гул заставляет обоих обернуться. — Хватит, — резко обрывает Рико. — Не обязательно любить друг друга, чтобы уничтожать соперника.       Корт снова наполняется тишиной.       Жан достаёт свою клюшку, как меч перед дуэлью. — Проверим, на что ты ещё годен, воскресший.       Натаниэль чуть усмехается, не моргая: — Постарайся сам не рассыпаться раньше времени.       Игра начинается.       Сложная, вязкая, с подножками и рывками, с молчаливым напряжением, в котором нет доверия, но есть цель.       Пока Рико балансирует между ними, как режиссёр на грани истерики, Нат и Жан продолжают играть. Без слов, без намёков на сближение. Но если кто-то будет стоять против них в финале…       Ему придётся пройти через троих.       И два из них — мечтают сжечь друг друга.       А третий — только подливает бензин.