Подарок

Ёнхва злится. Три раза в неделю он послушно сидит на этом самом кресле, кусает губы, до белых костяшек сжимает подлокотник и чувствует, как по венам растекается концентрированная, ничем не разбавленная злость. О, нет, он злится вовсе не потому, что приходится тратить несколько часов, хотя их можно было бы замечательно проспать, на долбанные занятия вокалом, не потому, что эти уроки - всего лишь прихоть агентства, и в них никогда не было необходимости, и даже не потому, что педерастичный преподаватель вечно зовет его «дорогуша». Он злится, потому что каждый раз в двух шагах от него, стоя на маленькой сцене, поет Ли Хонки, которого тоже заставляют сюда таскаться. Чертов Хонки. С его разноцветными ногтями, идиотским прикидом и вторым подбородком. Чертов Хонки. С его вечными дебильными шуточками, гнездом на голове и черепами на всех местах. Чертов Хонки. С его прокуренным, запитым голосом, наглой ухмылкой и заспанной рожей. Сил нет, как бесит! Причем бесит почему-то не все время, а только тогда, когда поет. В начале совместных занятий Ёнхва изо всех сил старался игнорировать неконтролируемые приступы бешенства и вовсе не хотел задумываться о причинах. Потом все же со скрипом признался сам себе в том, что внутри все клокочет именно из-за волосатого недоразумения, которое оглушительно вопит в микрофон. В целях спасения хоть какого-нибудь количества своих нервных клеток Ёнхва решил разобраться, какого, собственно говоря, хрена творится. Получилось следующее. Первое и главное, что бесит Ёнхва, – то, как поет его вечный соперник. У Хонки несомненный талант – глупо отрицать, но поет он неправильно. Поет, как ему вздумается. Не слушает ни их педагога-педика, ни кого бы то ни было еще. И курит. И пьет. А потому не всегда может вытянуть сложную ноту, начинает задыхаться, и в такие моменты Ёнхва еле сдерживается, чтобы не уебать козлу прямо на месте. И с чего бы, спрашивается, так по этому поводу беситься? В конце концов, если Хонки позорится, нам же лучше. Но Ёнхва профессионал и не может простить Хонки такого поганого отношения к работе. Он считает, что вокалист-соперник оскорбляет своим срывающимся голосом и агентство, и фанатов, и FT Island, и вообще все мировое искусство. Второй пункт тоже регулярно заставляет Ёнхва гневно поджимать губы и испепелять коллегу взглядом: их постоянно сравнивают. Все время. Да, они в одном агентстве, да, у их групп похожие стили, да, они главные вокалисты. Но все-таки, какого хрена? Разве не очевидно, кто из них лучше? Разве не слышно, кто из них действительно умеет петь, а кто хрипит и задыхается, как старый бомж? Да и во всем остальном Хонки тоже явно проигрывает. Он не такой красивый, как Ёнхва, не такой стройный, солидный, мужественный. Да ладно, к хренам политкорректность - Хонки неуклюжий, распанаханный, несуразный распиздяй. Он невозможно далек от всяких идеалов. И если бы кто-то попросил Ёнхва охарактеризовать Ли Хонки одним словом, тот, не задумываясь, сказал бы: «Придурок ебаный». Ладно, двумя словами. А еще бесит то, что все вокруг, кроме сгорающего от злости соперника, обожают Хонки. Его группа, группа Ёнхва, Хичоль со своей бандой, менеджеры, журналисты, ведущие и даже все гримеры и парикмахеры. Все считают его забавным, клевым парнем, который одним своим появлением заставляет всех улыбаться. Как мило, блять. Вот основные причины прожигающей насквозь злости. Но тот факт, что они установлены и классифицированы, жизнь Ёнхва не облегчает ни на грамм. Поэтому сейчас он, как обычно, сидит в своем кресле, стиснув зубы, ненавидит весь белый свет и исподлобья сверлит Хонки глазами. Тот поет, опустив веки, - еще одно доказательство тому, что он положил с прибором и на их препода, и на Ёнхва, потому что с закрытыми глазами он поет только для себя. Ёнхва откуда-то знает это. Наконец Хонки затыкается, спускается с крохотной сцены и подходит с улыбкой. - Глянь, я себе бабу голую на ноготь прилепил, - говорит он и тычет своей граблей в лицо. - Убери, а, - отталкивает руку злой до дрожи в руках Ёнхва, - меня бесят твои размалеванные когти. - А меня бесят твои кривые зубы, - заявляет улыбающийся во всю пасть вокалист и идет к двери. - Гондон, - бросает вслед Ёнхва. Хонки к тому времени уже почти выходит, но, услышав последний комплимент, засовывает обратно в комнату руку и демонстрирует средний палец. Ёнхва гневно бьет кулаком по подлокотнику. *** «Я лучше тебя, я лучше тебя, я лучше тебя», - мысленно повторяет Ёнхва снова и снова. Сейчас он сам поет на той маленькой сцене, а Хонки сидит внизу рядом с педиком и какого-то хрена внимательно слушает. Пристально смотрит своими длинными черными глазами. «Я лучше тебя», - Ёнхва не отводит взгляд и упорно повторяет про себя три слова, уже успевшие набить оскомину за пару дней. Дела плохи, потому что как раз пару дней назад он понял, что вовсе не злится на Хонки, когда тот поет. Все гораздо хуже – он завидует. Точно завидует. Да, он, прекрасный и замечательный Ёнхва, безупречный по всем фронтам, завидует несуразному ушлепку, который обычно выглядит, как куча блестящего мусора, и не может вытянуть сложные ноты. Опять по пунктам? Пожалуйста! Все причины старательно выловлены за хвост и пришпилены иголками в алфавитном порядке. Первое и самое обидное - про какие бы розовые сопли не пришлось петь Хонки, в его голосе воет настоящий рок, а Ёнхва, как бы ни драл глотку, не может избавиться от ненавистной сладкой попсни, что отчетливо звучит в его вокале. Хоть в «СуДжу» иди, честное слово. Да, конечно, любой, кого ни спроси, скажет, что Ёнхва поет отлично. Но ни один не упомянет, что в его голосе есть что-то удивительное. Как в голосе Хонки. Второе: когда Ёнхва смотрит записи их совместных выступлений, он замечает, что выглядит на фоне вечного соперника проигрышно. Как будто пытается дотянуться до заданной планки, но никак не может коснуться даже кончиками пальцев. Хонки на сцене так уверен в себе, так проживает каждую свою песню, пусть и пел их все уже тысячу раз, он так выкладывается, что, кажется, должен умирать после каждого концерта, потому что отдает все без остатка, до последней капли. Ёнхва тоже на концертах порой идет в разнос, поет без оглядки, но стоит ему выйти на одну сцену с Хонки – и все: он смотрится закомплексованным сопляком, который то и дело оглядывается на своего старшего товарища (который, к тому же, на самом деле младший). И так отдавать себя, как Хонки, Ёнхва не умеет, всегда уходит со сцены, что-то утаив от толпы. Третий пункт тоже обидный. Люди часто не могут сдержать слез, когда слушают Хонки. Да, на концертах своей группы Ёнхва тоже видит десятки зареванных дур. Но он знает: они плачут вовсе не потому, что голос Ёнхва задевает их за живое, а потому что красавец-солист после концерта не потащится ни к одной из них с целью лишить девственности под звуки собственных песен. А ведь он не хочет выезжать за счет секса, за счет своей внешности, за счет стонов в микрофон. Он мечтает, чтобы его слушали, а не разглядывали, слушали и слышали. Как слышат Хонки. А еще он прекрасно видит, что агентство явно сливает FT Island. Сливает в пользу CN Blue. Лучшие клипмейкеры, лучшие концертные площадки, лучшие туры отходят группе Ёнхва. А если они при таком раскладе по факту не круче, то ситуация такая поганая, что хоть волком вой. Поэтому Ёнхва повторяет свою нехитрую мантру. «Я лучше тебя», - рейтинги и продажи альбомов CN Blue выше, чем у конкурентов. «Я лучше тебя», - фанатки в аэропорту всегда бегут сначала к Ёнхва, а потом уже к Хонки. «Я лучше тебя», - и даже сам соперник, услышав похвалы в адрес младших, всегда с энтузиазмом соглашается – мол, да, они крутые. «Я лучше тебя», - осталось только самому в это поверить. *** Пиздец наступает на одном совместном выступлении, когда группы, махнувшиеся на время двумя гитаристами, по очереди поют чужие хиты, стоя на двух плавающих вверх-вниз платфомах, установленных на огромной сцене. И в те секунды, когда Хонки поет кусочек «Some of This Dream» так, что всем, кто прежде исполнял эту песню, впору пойти и дружно застрелиться, Ёнхва замечает, что творится с его обычно таким выдержанным Джонхёном, стоящим за спиной Хонки. Его так откровенно прет и таращит, как никогда - ни разу в жизни - не перло рядом с Ёнхва. В первые секунды он взрывается привычными уже злостью и завистью, глядя снизу вверх на Джонхёна и Хонки, но потом внезапно со всей ясностью осознает, что если бы не его гордость, вечное соперничество двух вокалистов и прочие заебы, он и сам с удовольствием скакал бы сейчас вокруг Хонки и просил его расписаться на причинных местах, потому что тот… прекрасен. Да, именно прекрасен, несмотря на свои черные когти, выжженные краской волосы и ебучие звездочки возле глаз. Песня рвется из него, вылетает на полной скорости, заставляя сердце Ёнхва ломать грудную клетку, а его гитариста-предателя – остервенело терзать струны, трясти башкой и улыбаться во всю пасть. Сейчас Хонки даже не человек - часть музыки. Сейчас это не Хонки и его голос, а голос и его Хонки. И как можно было думать, что он поет неправильно? Теперь Ёнхва видит – его соперник лучше всех знает, как порвать своим талантом душу и себе, и всем остальным, чем и занимается в данный момент. Чему вообще мог его научить их педик? Ёнхва так ошарашен этим новым чувством неподдельного восторга, что голос позорно срывается, когда приходит его очередь петь. Стоящий по правую руку Джеджин, быстро сориентировавшись, подхватывает скомканную песню, как-то сокрушенно покачав головой. Мол, да уж, видали вокалистов и получше. Но Ёнхва даже не успевает обидеться, потому что он совершенно шокирован и сбит с толку. Пытается прийти в себя и изо всех сил старается не опускать взгляд на уехавшую вниз платформу, потому что краем глаза видит, что удивленный его косяком Хонки, задрав голову, смотрит оттуда прямо на него. *** Впервые за все время их занятий по вокалу Ёнхва с нетерпением ждет следующего урока и места себе не находит. Последние три дня он слушает FT Island все свободное время и понимает, что зависть и злость были вполне себе неплохими вариантами. Потому что теперь ему, видимо, придется вступать в фан-клуб своих конкурентов. Голос Хонки пробрался куда-то слишком уж глубоко и не отпускает. Чего-то требует, о чем-то просит, куда-то зовет. Хрень какая-то. Серьезная такая хрень. Ёнхва приходит на урок пораньше и успевает основательно издергаться к тому моменту, когда в студию вваливается совершенно счастливый и довольный жизнью Хонки в жуткой шапке и зеленых штанах. Сердце Ёнхва почему-то лихорадочно сжимается, а потом с тупой болью тягуче возвращается к своим обычным размерам. Хонки показывает Ёнхва язык вместо приветствия, по дороге щекочет препода-педика и сразу залезает на сцену, заявив, что хочет немного «поорать». Ёнхва не спорит. Сегодня он решил провести эксперимент – послушать Хонки вживую и разобраться в своих ощущениях. Получается сущий кошмар. Хонки, как назло, поет подряд три самые надрывные свои песни, и Ёнхва все это время дышит через раз и совсем не моргает. Он слышит теперь так много в вечно простуженном голосе своего соперника, что ревущие на концертах Хонки люди вдруг перестают ему казаться неуравновешенными психами. Слышит, как бьется стекло. Летит на пол, взрывается сотнями осколков, и они так ослепительно сверкают острыми углами, что насмотреться невозможно. Хочется зачерпнуть немного, спрятать в кулаке, унести с собой. Но они рассыпаются, как ни сжимай пальцы, и в итоге остается только любоваться располосованной вдоль и поперек ладонью. Слышит, как холодный ветер терзает порванный парус. Слышит, как тяжелая мокрая ткань яростно хлопает под его жестокими порывами. Шторм черный и жуткий, а до берега так катастрофически далеко, что надежды пережить эту ночь ни у кого на корабле уже не осталось. Слышит, как отчаянно визжат тормоза. Дорога кошмарно скользкая, а скорость слишком высокая, руль выровнять никак не получается, и тормоза скулят и воют. Машину несет так, что аварии не избежать, мир вокруг вертится и переворачивается, и сидящий внутри человек захлебывается ужасом и абсолютно точно знает, что сейчас погибнет. Слышит, как одежда трещит по швам под слишком грубыми руками. Тот, кто срывает ее, нетерпелив и безжалостен, он рычит и ругается, а тот, кого принуждают, испуган до смерти, умоляет остановиться сквозь рыдания, хотя понимает, что пощады не будет. Слышит, как кто-то плачет, плачет, плачет. Так безудержно и безнадежно, как будто что-то ужасное случилось, и тоске не будет конца. Как будто что-то невыносимо дорогое потеряно навсегда. Ёнхва чувствует себя израненным. Где-то глубоко внутри. Как будто его душу искололи, изрезали и обожгли. В голове пусто, и, когда Хонки замолкает, Ёнхва молча встает и уходит, игнорируя удивленные взгляды и оклики. Ёнхва понимает, что он пропал. *** Раньше, если бы кто-то попросил Ёнхва описать Хонки одним словом, он, не задумываясь, сказал бы: «Придурок ебаный». Ладно, двумя словами. Но теперь… Ёнхва ни за что не хватило бы двух слов, ему не хватило бы и тысячи слов. Он говорил бы и говорил, пытаясь передать все, что чувствует и видит в этом нескладном парне, когда тот поёт. Он описывал бы Хонки часами. А может быть, не смог бы вымолвить и слова. И хотя чужой талант восхищает и завораживает, он одновременно жестоко терзает Ёнхва. Поэтому на их следующее занятие он решает не ходить. Но именно в тот день Хонки какого-то черта решает заехать за ним, так что отменить очередной сеанс пыток не удается. Впрочем, Ёнхва уже почти привык к истязаниям, так как продолжает настырно слушать соперника. Его телефон под завязку набит песнями FT Island, и каждый раз перед тем, как включить их, Ёнхва отчаянно борется с самим с собой, но всегда позорно проигрывает. Слушать вживую все же тяжелее. Невыносимее. Он ерзает в кресле, пытается незаметно прикрыть хоть одно ухо, прижимая его к плечу, и все равно слышит каждый колючий звук чужого голоса. Измученный Ёнхва пробует сконцентрироваться на чем-нибудь другом и ищет, за что бы зацепиться взглядом и отвлечься. Но перед ним только сцена, Хонки и микрофон. Окей, микрофон подойдет. Ёнхва смотрит на него и руку вокалиста на нем. Это прикосновение выглядит как-то странно. Нежно, что ли. Сам Ёнхва обычно с микрофонами не церемонится, таскает туда-сюда, хватает, как придется. А его соперник, оказывается, притрагивается осторожно, бережно. Как, блять, к любимой женщине. Хонки, будто услышав чужие мысли, медленно поглаживает серебряный бочок пальцами. Руки у него очень ухоженные – хоть и испорчены, на вкус Ёнхва, видом разноцветных ногтей – и, наверное, его прикосновение должно быть очень мягким и теплым. Стоп! Какие нахрен руки? Какие, к хуям, нежности? Что за бред лезет в голову? Ёнхва судорожно отводит взгляд от чужой руки и тут же натыкается на лицо вокалиста. «А он красивый», - мелькает в голове жуткая мысль. Ёнхва пробует поймать ее и прихлопнуть, но она со всех ног драпает и на ходу превращается в другую, еще более пугающую: «Интересно, как он целуется?». Ёнхва сидит, вытаращив глаза, и понимает, что только что захотел поцеловать мужика. Он косит глаза на их педика и нервно хихикает. Ёнхва может собой гордиться, сегодня он добился успеха: от чужого голоса отвлекся качественно. *** Хонки сидит в студии агентства, где обычно проходят их уроки по вокалу, и неспешно подбирает мелодию на гитаре. У него прекрасное настроение. Совсем скоро FT Island поедут в японский тур, и мысль об этом событии заставляет Хонки улыбаться. Он любит Японию, любит огромные концертные залы, любит выматывающие выступления, которые идут в таких турах одно за другим, любит своих тамошних поклонников и больше всего - своих друзей, с которыми ему посчастливилось работать в одной группе. Они бешено зажгут в Японии! Хонки все так же счастливо ухмыляется, когда в комнату входит Джонхун. Настроение того явно близится к нулевой отметке. - Ты чего такой хму… - Мы не едем в Японию, Хонки, - быстро говорит Джонхун и ждет истерики. Улыбка вокалиста гаснет. Он смотрит на лидера, как ребенок, которого развернули перед входом в Диснейленд и пинком отправили домой. - Как это не едем? – шокированно спрашивает Хонки. - CN Blue едут. - Как это CN Blue едут? А как же мы? Мы столько ждали, столько готовились. - Агентство решило, что поедут они. Хонки откидывает жалобно взвизгнувшую гитару и вскакивает с места. - А мы, значит, похуй, да? Нам теперь кидают то, что им, козлам, не понадобилось? - Зря ты так. Это ведь не они решают. - Да знаю я. Я про пацанов и не говорю. Но Ёнхва меня бесит, - Хонки пинает стул, а потом садится на него. – Маячит на виду с вечно брезгливой рожей, типа я вообще ему в подметки не гожусь. Типа он пришел, и нас сразу задвинули, потому что он такой классный. И кривит морду, если у меня голос срывается, как будто я его в лучших чувствах оскорбляю. Как будто я петь не умею. И микрофон вечно таскает туда-сюда, как идиот. И вообще - бесит меня. Джонхун смотрит как-то удивленно и ошарашенно. Будто понял что-то и не может поверить. - Ну, если уж так сильно бесит - действуй. Ты-то ему жизнь подпортить можешь запросто, - гитарист улыбается краешком своих идеальных губ. - Не понял, - Хонки забывает про свою истерику и вопросительно поднимает брови. Джонхун закатывает глаза. - Господи, ты что, в лучших традициях жанра единственный, кто ничего не замечает? - Ты толком можешь сказать, какого хрена ты имеешь в виду? - Пошли, - Джонхун встает. Хонки поднимается следом: - Куда? - Ты знаешь, что ваши занятия записывают на видео? – спрашивает лидер уже в коридоре. - Ну. Это типа чтобы мы смотрели потом и над ошибками работали. - А ты смотрел? Хонки виновато кривит лицо. - Говно вопрос, - улыбается гитарист и открывает дверь в небольшую комнату. Он включает компьютер, какое-то время ищет нужный файл. - Иди сюда, - говорит он и поворачивает монитор к Хонки. Тот видит самого себя на маленькой сцене и сидящего рядом Ёнхва. - И? – недоумевает он. Джонхун увеличивает картинку, и Хонки видит лицо соперника крупным планом. Тот смотрит. Завороженно. Восторженно. С каким-то странным отчаянием и даже болью. Его лицо выражает целую бурю эмоций, и Хонки вдруг чувствует себя так, будто подло выведал чужой секрет. Он сжимает пальцы на краю стола. - И что это за хрень? – спрашивает он у гитариста. - Ты ж у нас бисексуал, тебе видней, - лыбится Джонхун. - Ой, да хорош подрезать, ляпнул однажды, так ты теперь до конца жизни будешь припоминать, - раздраженно отмахивается Хонки. - Ты хочешь мне сказать, что Ёнхва гей? - Я не знаю, гей он или нет, но если бы ты в тот момент решил его трахнуть, - гитарист указывает на монитор, - я думаю, он был бы в восторге. Хонки вновь смотрит на соперника и качает головой: - Я не верю. У него баб столько, сколько у нас с тобой вместе взятых не было. - Ну, короче, я ничего не утверждаю. Но знай, что эту ситуацию уже давно за вашими спинами обсуждают. - Кто? - в ужасе распахивает глаза Хонки. - Мы! - ржет лидер. - Ваши любимые друзья! - Пиздец, - резюмирует Хонки. Он смотрит на экран и думает. История, конечно, спорная, возможно, просто раздутая до размеров слона «нашими любимыми друзьями». Но если Ёнхва действительно залип, то поиздеваться над ним нужно непременно. Отомстить. За его презрительные взгляды, за его задранный подбородок. И за японский тур. *** Ёнхва похудел и обзавелся роскошными темными кругами под глазами. Хонки ни на минуту не вылезает из его головы, из наушников, из снов. Без него плохо, рядом с ним - еще хуже. Но Ёнхва уже не может заставить себя отказаться от возможности видеть и слышать Хонки. Ёнхва сейчас привычно смотрит на него снизу вверх и представляет, как он поднимается на сцену, отставляет в сторону микрофон и обнимает извечного соперника. Дальше объятий Ёнхва не смеет ничего воображать. Потому что ему очень страшно. Собственные желания пугают до ужаса и заставляют волосы на затылке шевелиться. Это неправильно, так нельзя. Ёнхва ведь не гей. Точно не гей. Почти гомофоб. Вон как его бесит их педик только потому, что он педик. Даже если бы Хонки вдруг поехал крышей и предложил ему что-нибудь неприличное, он ни за что бы не согласился, как бы ему ни хотелось. Не такое воспитание. Другие понятия. Бред вообще. Он не такой. Поэтому ни о каких поцелуях и прочем думать себе он не позволяет. Мечтает только нажать на «паузу», чтобы остановить время, подойти и обнять соперника, погладить его по волосам, почувствовать, чем он пахнет. Этого он по-настоящему хочет, в этом желании он не сомневается и в нем признается самому себе. Представляет, как бы он долго обнимал Хонки посреди неподвижного мира, а потом вернулся бы на свое место, нажал на «воспроизведение» и тихо радовался тому, что соперник не заметил его жалкого преступления, и каждый день вспоминал бы украденные мгновенья, спрятав их глубоко в сердце. А еще теперь он ужасно ревнует Хонки ко всем, кто его слушает. Ёнхва с эгоистичным упрямством сумасшедшего фаната желает, чтобы он пел только для него. Чтобы думал о Ёнхва каждый раз, когда в песне мелькает какое-нибудь нежное слово. Особенно «любовь». Измученный вокалист смотрит на соперника и мечтает. В этот момент Хонки вдруг приоткрывает глаза, и вздрогнувший от неожиданности Ёнхва, лихорадочно хватая ртом воздух, моментально тонет в их мягкой печальной темноте. Как же так? Почему он смотрит? Он ведь никогда не открывает глаз, когда поет для себя. Ёнхва нужно бы отвернуться и затолкать куда-нибудь подальше все четко написанные на лице переживания. Но он не может. Глаза Хонки слишком внимательные и слишком черные. Хонки не отпускает взгляд Ёнхва не меньше пяти секунд. А потом улыбается ему, мягко, но в то же время немного насмешливо и вновь опускает веки. На душе становится еще хреновее. *** Две группы едут в автобусе на совместный концерт. Все бесшабашно веселые: травят байки, подрезают друг друга, смеются. Вроде бы соперники с пониманием отнеслись к тому, что в тур вместо них отправляют CN Blue, что не может не радовать – Ёнхва очень переживал по этому поводу. Разве что Хонки шутит как-то очень уж злобно и время от времени гневно сверкает глазами в сторону Ёнхва. Заводит старую песню о кривых зубах, которую тут же радостно подхватывают все остальные и изощряются в дебильных шуточках. Ёнхва демонстративно достает телефон и отгораживается от парней наушниками, улыбается, глядя на то, как они смешно открывают рты без звука, но через минуту Минхек протягивает руку и дергает за провод. Против его ожидания, наушники не слетают, но провод вырывается из телефона. И автобус наполняется надрывным голосом Хонки, звучащим из динамика. Ёнхва прошибает холодный пот, а потом его бросает в жар. Он испуганно смотрит на лица музыкантов. Сейчас, естественно, со всех сторон посыплются подъебы о том, что Ёнхва фанат FT Island, соперники начнут зубоскалить на манер «мы всегда знали, что вы нами втайне восхищаетесь», а Хонки, конечно, предложит расписаться на груди и сделать ему ребенка. Однако ничего подобного не происходит. Мемберы обеих групп поголовно отводят взгляды, переводят разговор на другую тему и старательно делают вид, что ничего не произошло, а перепуганный Минхек лихорадочно втыкает шнур обратно, не поднимая глаз, и тоже отворачивается. И Ёнхва с ужасом понимает: они все знают. Вот почему Джеджин покачал головой, когда голос Ёнхва сорвался на том концерте - он не сокрушался по поводу его непрофессионализма, он тупо его жалел. Вот почему все его одногруппники так упорно молчат, когда он в очередной раз жалуется на уроки по вокалу и бесящего Хонки. Возможно, они поняли, что творится с их лидером, даже раньше, чем он сам, и сейчас дружно отвернулись, чтобы не ставить его в еще более поганое положение. Ёнхва совершенно оглушен этим открытием, пульс зашкаливает, а мысли, спотыкаясь, разбегаются врассыпную. Он с трудом решается посмотреть туда, где сидит соперник, боится, но его тянет узнать правду до самого конца. В отличие от всех остальных пассажиров их автобуса, Хонки жалеть Ёнхва явно не намерен. Он насмешливо смотрит прямо ему в глаза и слегка улыбается уголком рта. «Да, я тоже знаю», - вот что написано на его лице. Ёнхва чувствует себя так, будто ему со всей дури дали под дых, он не может отвести глаз от черноты чужого взгляда и слушает, как оглушительно кричит ему в уши ненавистный голос, разрывая в клочья остатки самообладания. *** Ёнхва сидит в обнимку с гитарой посреди шумной гримерки, где толкутся две группы и еще куча народу, и разговаривает с Джонхуном. Ёнхва бесится, потому что чужой лидер хоть и пытается вести себя непринужденно, временами все же улыбается, как скотина. И как Ёнхва мог так качественно спалиться сразу перед всеми? В какой-то момент за спиной хлопает дверь, и раздается голос Хонки. - Да я просто хочу как лучше! – говорит он вошедшему с ним Сынхену, и они оба появляются в поле зрения. - Ты играешь не в той тональности и сбиваешь меня в этом месте. - Ты, блять, будешь мне рассказывать, как надо на гитаре играть, мать твою? - бесится Сынхен. - Блять, - говорит Хонки и скользит взглядом по гримерке, очевидно, в поисках гитары. Видит инструмент в руках Ёнхва, поднимает взгляд на его владельца, в глазах загораются озорные огоньки, как будто он придумал какую-то пакость. Он с многозначительной улыбкой движется в сторону Ёнхва, не отрывая от него взгляда. Заходит за спину, опускает подбородок на плечо сидящему парню, кладет руки на гитару. Ёнхва напрягается всем телом, задерживает дыхание и отдергивает свои ладони, которых на секунду коснулись пальцы Хонки. - Ты играешь вот так, - говорит Хонки, обжигая кожу на шее, и играет кусочек песни, - а надо вот так, - и показывает, как. Они еще какое-то время спорят с Сынхеном, и все это время руки Хонки лежат на гитаре, а голова - на плече Ёнхва, мир которого сужается до чужого дыхания на шее, а потом задолбавшийся гитарист, показав Хонки неприличный жест, уходит. Хонки убирает руки с гитары, но поднимать голову не спешит, хрипло шепчет в самое ухо: - Спасибо, - и отходит. Это были почти объятья. Мечта идиота торжественно сбылась. *** Сразу после концерта в Пусане еле живые CN Blue летят домой ночным рейсом, чтобы утром отправиться на шоу вместе с FT Island. Парни спят, а Ёнхва, скрестив руки на груди, мрачно пялится в иллюминатор. Он с удовольствием отстоял бы еще три концерта подряд, лишь бы не встречаться с Хонки лишний раз. Он твердо решил любыми способами избавиться от страшного наваждения в виде патлатого вокалиста, но как это сделать, когда Хонки постоянно маячит перед глазами? Вот если бы они виделись не так часто. Но работа есть работа, и его душевные страдания всем до лампочки. Прямо с самолета сонные и злые музыканты приезжают в агентство и нарываются на бесяще веселых и отвратительно выспавшихся Джеджина, Джонхуна и Минхвана. Остальных пока нет, времени до эфира еще хватает, и парни решают вместе позавтракать. Ёнхва отказывается, его почти срубает от недосыпа, и он предпочитает полчаса вздремнуть. Уходит в другую комнату, ложится на широкий диван, отвернувшись лицом к стене, и мгновенно проваливается в сон. Он давно научился спать каждую свободную минуту, даже во сне четко осознавая, что его вот-вот растолкают и скажут идти куда-нибудь, ехать, петь, играть, раздавать автографы, улыбаться. И поэтому даже не расстраивается, когда его пытаются вырвать из сна, в котором играет какая-то очень знакомая печальная мелодия. Будят его как-то странно - кто-то ложится рядом и обнимает со спины. Не самый плохой метод, но дело в том, что у Ёнхва есть один небольшой секрет: он страшно чувствительный. Его тело очень отзывчивое, чем ужасно бесит своего владельца. В группе все эту тему давно просекли и обмусолили сто раз, Джонхен вечно подрезает по поводу того, что Ёнхва - одна сплошная эрогенная зона. Поначалу одногруппники нагло издевались: кто-нибудь специально мимоходом проводил пальцами по шее или говорил горячим шепотом на ухо, а потом все дружно ржали над тем, как дергался от подобных манипуляций их чувственный лидер. Стыдно признаться, но Ёнхва обожает, когда его обнимают, жутко любит целоваться, кайфует, когда по его телу долго скользят чьи-то ладони – он предпочитает неспешный томный секс. Как баба, честное слово. Но что поделать, такая уж физиология. Поэтому нет ничего удивительного в том, что почти спящий Ёнхва податливо прижимается спиной к тому, кто обнял его, и еле слышно стонет. Он сейчас еще не проснулся до конца, балансирует где-то между сном и явью, но даже в таком состоянии понимает, насколько ему приятны неожиданные объятья. И насколько они волнуют. У Ёнхва не было секса уже пару месяцев, и сейчас его предательское тело, изнывающее от недотраха, горит огнем от любого прикосновения. Мимолетная нежность напрочь выбивает из колеи, вызывает дрожь, заставляет тянуться за ласкающей рукой. Особенно сейчас, когда он так расслаблен, когда рядом с чужим горячим телом так тепло и приятно, когда кто-то так нежно проводит носом по шее и мягко поглаживает живот поверх футболки, задирает ее… Ёнхва резко распахивает глаза, поворачивается одним движением и задевает своим носом нос ухмыляющегося Хонки. Тело покрывается мурашками с головы до ног, и воздух перестает поступать в легкие. Ёнхва лихорадочно скидывает чужие руки и прижимается к спинке дивана, посылая к черту свое тело, которое жаждет обнять в ответ лежащего рядом парня и попросить его еще немножко потрогать там же, только предварительно сняв футболку. - Охр… охренел? - голос Ёнхва срывается. Он надеется, что Хонки спишет это на хрипоту только что проснувшегося человека. - Вставай, красавица, нам пора выкатывать, - Хонки поднимается с дивана и идёт к выходу. Возле двери он останавливается, оборачивается и говорит с довольной улыбкой: - Мне понравилось, как ты стонешь. Ёнхва долго смотрит на закрывшуюся дверь и с ужасом понимает, что он зверски возбужден. И что одних объятий ему катастрофически мало. Он хочет, чтобы… хочет, чтобы… Он хочет Хонки. *** Тот день он проводит на автомате, все пропускает мимо ушей, почти не разговаривает и даже забывает поесть. Вечером Ёнхва мечется по общаге, пытается играть, но отбрасывает гитару, пробует смотреть с парнями фильм, но уходит через десять минут, начинает жевать ужин, но не чувствует вкуса еды. Ему кажется, что все места на теле, которых сегодня успел коснуться Хонки, горят огнем, и как только он вспоминает о произошедшем на том чертовом диване, возбуждение накатывает с новой силой. Ёнхва с мрачным лицом сидит на кухне и смотрит в стену. Вошедший Джонхен идет к холодильнику и краем глаза наблюдает эту картину. Взяв сок, он подходит к своему лидеру и кладет руку ему на плечо, отчего тот вздрагивает, будто просыпаясь. - Ну, чего ты завис, а? Иди хоть в душ сходи, что ли. У тебя до сих пор грим на лице. Ёнхва становится стыдно за свое поведение перед ребятами, которые, как оказалось, все знают и, конечно, за него переживают. Поэтому он улыбается, кивает гитаристу и послушно плетется в ванную. Он стоит под потоками воды, опустив голову. Он в ужасе от того, в какое дерьмо вдруг превратилась его жизнь. Ведь раньше, до всего этого бреда с Хонки, все было так классно и просто. Много музыки, много денег, много женщин. О! Женщины! Ёнхва резко вскидывает голову, вспомнив о существовании этих прекрасных созданий. Быть такого не может, чтобы какая-нибудь красивая девушка, а то и две, не смогли бы его отвлечь. Он хватает шампунь и принимается быстро мыться, предвкушая, как обрадуется Джонхен, когда он сейчас выползет из душа и, как раньше, позовет его снимать телочек. Уже через несколько часов у Ёнхва будет классный секс. Он представляет, каким именно он будет, и улыбается, чувствуя, как вода заливается в рот. Он представляет, как с него стащат футболку, а потом штаны, как он завалит хрупкую красотку на кровать и залезет сверху, как она будет царапать его спину разноцветными ногтями и стонать знакомым хриплым голосом, выгибаясь навстречу… Господи. Ёнхва перестает улыбаться и в ужасе распахивает глаза, в которые тут же попадает шампунь. Это уже не лезет ни в какие ворота - только что в его сексуальной фантазии девушка нагло превратилась в Хонки. Ёнхва опускает глаза и смотрит на свой гордо торчащий член. Он резко и как-то по-детски прячет руки за спину, обещая самому себе, что не станет дрочить, думая о мужике. Но его телу, кажется, плевать на всякого рода обеты, память услужливо подсовывает воспоминания о диване и чужих мягких объятьях. О руке, которая скользит по телу, о дыхании, которое обжигает шею. Воображение, не советуясь со своим хозяином, рисует дальнейшие события, и вот уже Ёнхва сам снимает футболку с себя, а потом с Хонки, и целует его, прижимая ближе, и ведет рукой вдоль позвоночника, и кусает мочку уха, зубами задевая маленькую сережку, и стонет, когда Хонки расстегивает его ремень. Ёнхва закрывает глаза, размыкает сцепленные за спиной руки и начинает гладить свой член, решив, что ненавидеть себя за это он будет позже. Хонки в его голове ласкает его точно так же, засунув руку под белье, и не прекращает целовать, стонать и прижиматься крепко-крепко. Воображаемый Ёнхва смелеет и тянет вниз чужие джинсы, осторожно прикасаясь к возбужденной до предела плоти. Они долго целуются и гладят друг друга, срываясь на стоны и всхлипы, а потом кончают почти одновременно, вскрикивая по очереди, и стоящий в душе Ёнхва зажимает себе рот ладонью и закатывает глаза, упершись лбом в стену. Какие нахуй бабы. Сидящий на кухне Джонхен поглядывает на часы и сокрушенно качает головой. Их лидер никогда прежде не торчал в душе дольше пяти минут. *** Долбанный педик Чон Ёнхва сидит в студии и ждет Хонки и их препода нетрадиционной сексуальной ориентации. Он долго шел сюда пешком, основательно заморозил руки и теперь трет покрасневшие ладони, гневно упершись взглядом в одну точку. Ибо настало время ненавидеть себя за вчерашнюю сцену в душе. Он так увлекается самобичеванием, что не слышит, как хлопает входная дверь. Хонки просто возникает перед ним из ниоткуда. Он садится на корточки и накрывает холодные руки своими ладонями. Ёнхва не вырывается, смотрит на него больным взглядом. Стремительно растущая лавина паники угрожает вот-вот накрыть с головой. - Замерз? - спрашивает Хонки. Его руки с цветастыми ногтями скользят по чужим ладоням, массируют, гладят. - Замерз, - шепчет Ёнхва и краснеет. - Согреть? - спрашивает Хонки и жарко смотрит из-под ресниц, затягивая в черные провалы своих глаз. - Согреть, - шепчет Ёнхва, и от ужаса у него пересыхает во рту. Хонки тянет руки соперника на себя, заставляя того наклониться вперед, и в этот момент в студию заходит их педагог. - Оу, я помешал? – улыбается тот. Хонки отпускает руки и встает. Ёнхва благодарен педику за то, что он пришел именно сейчас. А еще он ненавидит его всей душой по той же самой причине. *** Завтра у их агентства большой концерт, а они толком ни хрена не отрепетировали. Ёнхва даже зала не видел. Поэтому, возвращаясь поздно ночью со съемок одного шоу, он решает поехать туда и осмотреться. Оказывается, не он один такой умный. Время - три часа ночи, и никого здесь быть не должно. Но Ёнхва еще в коридоре слышит музыку. Хонки поёт. Над ним горят все рампы, а в зале свет погашен. Ёнхва замирает посередине помещения, уронив свою куртку на пол, и смотрит. Слушает. Его стройный силуэт чернеет на фоне сияющей сцены. Хонки не видит его, глаза закрыты. А в голове Ёнхва ни одной мысли. Только чужой голос. Но на уровне инстинктов он осознает: вот оно. Сейчас произойдёт что-то жуткое. Сейчас он совершит какую-то непростительную ошибку. Что-то, чего уже нельзя будет изменить. Именно сейчас, потому что он до какой-то матери измучился, извелся и смертельно устал. Ёнхва идет к сцене на подкашивающихся ногах. Чужой голос будто тащит его тело к себе, и сопротивляться нет сил. Все вокруг нереальное, как в тумане. Хонки не замечает его до последнего. До того момента, когда Ёнхва отставляет в сторону микрофонную стойку. Хонки замолкает, недоумевающе распахивает глаза и утыкается взглядом в Ёнхва. Тот делает вперёд последний решительный шаг, и между их лицами остаются жалкие сантиметры. Ёнхва хочет поцеловать даже не Хонки. Ёнхва хочет поцеловать его голос. Поэтому он не дотрагивается руками, не прижимается телом, как делает обычно, когда целует кого-то. Он только прикасается к чужому рту своими губами, зажмурив глаза. Хонки ощутимо вздрагивает и горячо выдыхает ему в рот. Это приводит Ёнхва в чувства, его мозг, наконец, включается, и он, леденея, осознает, что прямо сейчас, в почти трезвом уме и твердой памяти, целует прямо в губы наверняка охреневшего Ли Хонки. По телу проходит волна дикого ужаса, волосы встают дыбом, перед глазами мелькают разноцветные пятна, а в ушах стучит кровь. Ёнхва не знает, что делать, продолжает жмуриться, потому что боится взглянуть на Хонки. Ему стыдно, страшно и почему-то обидно. Как исправить эту ситуацию, он не представляет, но сперва решает разорвать поцелуй. Однако в тот момент, когда мучительно покрасневший Ёнхва начинает медленно отстраняться, лихорадочно придумывая хоть какие-нибудь оправдания, он вдруг чувствует, как Хонки прикасается к его шее точно таким же осторожным жестом, какой обычно достается лишь его микрофонам. Пальцы удерживают, не дают отступить назад. Ёнхва распахивает глаза и видит, что Хонки закрыл свои. Хонки целует его в ответ. Он несколько секунд ласкает сначала верхнюю, потом нижнюю губу Ёнхва, а затем осторожно раздвигает их и углубляет поцелуй. Ёнхва в ответ на это трясется и выдает позорный полувсхлип-полувздох, потому что происходящее абсолютно нереально и немыслимо. И потому что он хрен знает когда в последний раз трахался, а этот поцелуй такой откровенный и мягкий, что по телу целыми стадами в разные стороны разбегаются мурашки. Ноги за секунду становятся ватными, и Ёнхва неуклюже заваливается в сторону. Но Хонки не дает упасть, подхватывает свободной рукой и прижимает к себе. Пальцы на шее успокаивающе поглаживают. Ёнхва никак не может собраться и потому сейчас лишь позволяет целовать себя, почти не участвуя в процессе. Но Хонки ведет рукой вдоль позвоночника, неспешно склоняет голову вправо, заставляя сделать то же самое Ёнхва, и вдруг начинает тихо мычать прерванную песню прямо в поцелуй. Он почти поёт. Ёнхва слышит мелодию, а губами и языком чувствует вибрацию, поднимающуюся из горла Хонки, и это его неожиданно успокаивает. Он наконец закрывает глаза, отпускает себя и отвечает. Он целует голос. Почти прикасается к нему. И вдруг понимает, что он вовсе не колючий, не острый, не обжигающий - голос Хонки сейчас мягкий, как бархат. Поцелуй получается долгим и взаимно нежным. Пальцы Хонки скользят по шее, рука поглаживает спину. Ёнхва тоже решается обнять его, и сразу после этого Хонки начинает медленно их кружить в такт мелодии, что напевает. Через пару охренительных минут Ёнхва уже ни о чем не переживает и не думает. Просто кайфует от того, как умело целуется Хонки, – кажется, он тоже ценитель неспешных ласк. От того, как он щекочет лицо своим дыханием, носом втягивая воздух. От того, как он отстраняется и осторожно проводит языком по кривоватым зубам соперника, будто извиняясь за все подъебы. От того, как возбуждение скапливается внизу живота и заставляет прижиматься еще сильнее. И еще от того, что песня, которую поет для него Хонки, звучит сейчас прямо в сердце. Ёнхва не очень хорошо соображает в этот момент, поэтому он никак не может толком сформулировать, что там такое в его сердце поет, кроме голоса Хонки? Что там вдруг зазвучало так надрывно и громко? Он пока никак не схватит эту мысль и разглядеть ее повнимательнее. Но зато теперь он точно знает, что, если Хонки не против, то и Ёнхва готов забить на все и попробовать. А Хонки, кажется, не против, ведь в последние несколько недель он ведет себя с Ёнхва очень двусмысленно, а сейчас и вовсе целует, обнимает и поет для него. Ёнхва вдруг чувствует непередаваемую легкость. Все те тонны переживаний, что давили на него, угрожая вовсе превратить в лепешку, разом испаряются. И как только он мог думать, что это может быть неправильно? Ёнхва улыбается своим мыслям сквозь поцелуй, и тут Хонки затихает и отстраняется, напоследок легко чмокнув прямо в улыбку. - Понравилось? - спрашивает он каким-то слишком серьёзным тоном. - Да, - беззаботно отвечает Ёнхва, продолжая улыбаться. - Ну и клево. Это мой подарок тебе. Ты такими жалкими глазами вечно на меня смотришь, у меня же сердце не железное. Дай, думаю, сделаю приятное хёну, раз уж ему так хочется. Чтобы тебе было о чем помечтать в японском туре, - чёрные глаза Хонки смотрят безжалостно. Ёнхва видит свое искривленное отражение во тьме чужого взгляда. Видит, как медленно гаснет его собственная улыбка. Значит, японский тур. Значит, кое-кто порядочная скотина. А другой кое-кто - полный идиот. Становится ужасно стыдно за мысли, что толпились в его голове несколько секунд назад, и привычный уже груз размером с небольшую скалу занимает свое почетное место на сердце. Хонки ждет реакции. Явно уверен, что она будет бурной. Возможно, кому-то даже залетит по наглой ухмылке. Но Ёнхва лишь слегка кивает, опустив ресницы, пока распихивает по полкам все полученные факты, а потом поднимает взгляд, размыкает руки, которыми до сих пор обнимал Хонки, делает шаг назад, слегка кланяется и говорит: - Спасибо за подарок. Я его не забуду, - разворачивается и уходит. Хонки подвигает обратно микрофон и, как ни в чем не бывало, продолжает петь. Он смотрит на сгорбленные плечи удаляющегося соперника до тех пор, пока они не исчезают за дверью. Хонки почти сразу замолкает и садится на пол. Откуда-то из темноты материализуется Джонхун. - Переборщил, да? - Переборщил, да, - соглашается Хонки и опускает взгляд. Оглушенный Ёнхва выходит на улицу как был - в одной футболке. Зубы стучат от холода, руки леденеют, но он упрямо идет куда глаза глядят и не чувствует ничего, кроме пустоты. В голове вакуум. И это хорошо, ведь он знает - если начать вспоминать то, что произошло несколько минут назад, его разорвет от боли, потому он усиленно цепляется за это блаженное отсутствие мыслей и тупо переставляет ноги. Идет долго, игнорируя недоуменные взгляды редких прохожих и вспышки направленных на него телефонов. Он наверняка простынет, а послезавтра надо лететь в Японию, но сейчас все это ему абсолютно не важно, главное, что в голове пусто. Он не хочет останавливаться, но вдруг слышит музыку, которая играет в чьей-то машине. Хонки поет «Love Love Love». Ёнхва замирает на месте. Ненавистный голос врывается в душу, и в голове вспышками боли со скоростью света мелькают яркие картинки – рука с дурацким маникюром на покрытой мурашками шее, мягкие губы так близко, что хочется кричать, и черное холодное зеркало глаз, в котором отчетливо отражается чужое отчаянье. Ёнхва стоит посреди улицы и плачет, прижав руки к лицу. *** Японский тур получается шикарным во всех смыслах слова. Группа жжет, как никогда, фанаты в восторге, отовсюду раздаются восторженные вопли, ревет оглушительная музыка – целый месяц бешеного драйва. И главное - все это время Ёнхва не думает о Хонки ни минуты. Как только старательно загнанная в самые дальние уголки сознания тоска предпринимает попытки высунуться наружу, Ёнхва безжалостно лупит ее по когтистым лапам и заставляет вновь спрятаться во тьме, смиренно опустив голову. Он успокоился. Он переболел. Он удалил все песни Хонки из своего телефона и из своего сердца. И даже ту, которую целовал. Даже ее. Ёнхва уверен, что свалившееся на него помешательство окончательно рассеялось, и ему больше не о чем переживать. Даже парни, видимо, заметили, что их лидер оклемался – в последние пару недель они перестали приходить ночью к Ёнхва то по очереди, то все разом, с натянутыми улыбками и крепким алкоголем под мышкой. По возвращении домой Ёнхва абсолютно спокоен. Он даже не боится встречи с Хонки. Он вообще об этом не думает. Сразу же выясняется, что FT Island он увидит нескоро – их все-таки отправили в тур, в Китай, так что пару недель парней в Корее не будет. А еще их занятия с Хонки, наконец, свернули. Впрочем, Ёнхва нет до этого никакого дела. Они с ребятами развлекаются и отдыхают после тура, и Ёнхва вовсе пропускает мимо ушей новость о возвращении конкурентов. Однажды вечером он ходит по агентству в поисках менеджера, напевая себе под нос что-то из «Maroon 5». Он идет по длинному коридору мимо студии, где раньше проходили уроки вокала, и вдруг замолкает и останавливается. Его приколачивает к полу голос Хонки. Он звучит откуда-то справа. Звучит вживую. Ёнхва не хочет идти туда, но его тело поворачивается само собой. Потому что голос Хонки зовёт. Отчаянно, срываясь. Так зовут кого-то, кто уже не вернется. Словно кто-то ужасно близкий решительно уходит насовсем, не оборачиваясь ни на секунду, а тот, кого бросают, все равно бежит следом, не может догнать, кричит, плачет, умоляет, падает на землю, запутавшись в ногах, встает опять и зовет, зовет, зовет, зная, что ему не ответят. Ёнхва идет на голос, который с каждым шагом звучит все отчетливее. Хонки поёт в студии, без музыки. «Love sick». Ёнхва подходит к двери, дотрагивается до ручки и замирает. Он стоит так пару секунд, потом упирается в дверь лбом. К глазам подступают злые слёзы. Ёнхва чувствует, как надежную плотину, которую он с таким трудом выстроил между собой и человеком за дверью, за секунду разрушает внезапно пришедший океан. Потоки чужого голоса легко сметают преграду, словно песочный замок. Ёнхва больше ничего не отделяет от ужасной глубины, и он трясется, барахтается, мечется и захлебывается, в последний раз поднимая из чёрных волн полный отчаянья взгляд. Ёнхва прижимается к двери спиной и резко съезжает вниз, закрыв уши руками и спрятав голову между колен. И все равно слышит, как ему в спину все бьют и бьют жестокие порывы. Его плечи трясутся, он изо всех сил сжимается, как будто хочет вовсе исчезнуть. И еле слышным шепотом повторяет: «Замолчи, замолчи, замолчи, пожалуйста, замолчи». Хонки поёт в темной студии. Для собственного удовольствия. Он сейчас сам тонет в своём голосе, который наполняет комнату, отражаясь от стен. Свет он не включил специально, чтобы не отвлекаться ни на что. Поэтому единственное светлое пятно в помещении - тонкая полоса, что падает из-под входной двери. Хонки видит, как кто-то подходит с той стороны, стоит пару секунд, а потом сползает вниз. Хонки знает, кто. Хонки понимает, что сидящему за дверью почему-то очень плохо. Хонки знает, почему. Хонки чувствует, что он просит его о чем-то. Хонки знает, о чем. Но начинает петь еще громче и надрывней, так, что горло нещадно дерет. Нет, не назло вечному сопернику. И уж тем более не для того, чтобы похвастаться. И даже не потому, что вдруг невыносимо хочется открыть дверь. А потому... Хонки и сам точно не знает, почему. Просто он всегда поёт так, как ему хочется. А сейчас ему нестерпимо хочется кричать. Он долгим взглядом смотрит на тонкую полоску света, прерывающуюся посередине чужой тенью, а потом закрывает глаза, поднимает руку и привычным осторожным жестом гладит микрофон. Хонки не замечает этого, но в последний месяц прикосновение у него выходит еще более нежным, чем обычно. Потому что прохладная гладкость микрофона немного напоминает ему кожу Ёнхва. Совсем чуть-чуть.