Часть 13. Щель Энке
23 июля 2023 г., 14:19
— Где же ты ходишь? — Квентин зевает и сонно клюет носом, но хочет посидеть, дождаться Дэвида. Проверяет окно каждые десять минут и, надеясь в темноте разгладить светлую макушку, завивающиеся волосы, неторопливую походку и ночь, цепляющую его подошвы, – путается под ногами упавшей на Землю звезды.
У б и р а й с я из моей жизни!
Больно.
Знайте, слова бьют хлеще всякого кнута. Они заползают в твою голову, душу, как проворные тараканы, наводя в тебе свои порядки. А ты начинаешь сжирать себя изнутри, надеясь избавиться от этого. Квентин оступается, чувствуя как глаза наполняются слезами. Если бы ему это сказал чужой человек, то он бы не обратил внимание на это. Но это говорит Дэвид Кларк.
— Ты глухой, блять?
— Это ты, блять, глухой. Ты нихрена не знаешь и ведешь себя как пуп Земли! — Квентин подскакивает и хватает Дэвида за грудки. Он не хотел, чтобы так получилось, но, видимо, по-другому до Кларка не достучаться.
Шипит и со всей своей силы захватывает запястья Квентина, сжимает.
— Будешь меня учить, как жить? — Бормочет он. Его грудь быстро вздымается от ярости и частых, глубоких вдохов. А Квентину хотя бы вздохнуть. Ему кажется, будто его ребра сломаны, раздроблены, а их осколки протыкают легкие изнутри, устраивая чертово внутреннее кровотечение. Ему бы зарыдать в голос, свернувшись в комочек, но он всё ещё здесь и тут и на него смотрит пара бездушных глаз.
— Я каждый день вижу, как моя мама обнюхивается до состояния эмбриона, а бывают такие моменты, когда она всю свою злобу помещает на меня, Дэвид. Ты, сука, знаешь! — Чувствует, как его лицо становится мокрым от слез, что точно морем затапливают всё вокруг, топят его вместе с тем, а боль стоит рядом и сжигает все к чертям. Квентин жалко всхлипывает. — Мудак ты тупой, говнюк и придурок, не смей обижать меня, ты обещал быть моим другом в с е г д а.
Клялся своими кольцами, и даже если они разрушат все спутники, восстановишь их по новой. Соберешь каждый по частям, как Лего, каждую цветную деталь.
И Дэвид цедит, как волк, сжав крепче чужой локоть:
— "Слышишь, даже на три метра ко мне не приближайся, когда находишься под этой дрянью." Да, я правильно говорю, Квентин? Это ты мне говорил, да?! — Встряхивает его. Квентин упирается в его грудь ладонями, безуспешно отталкивает. — Это твои, блять, слова?
— Потому что ты чертов наркоман! — Выкрикивает он, застывая от своих же слов.
Дэвид сразу же выпускает его руку, как-то нервно смеётся, сгибаясь пополам. Квентин только и может, что стоять, вытаращив на него глаза, желая забрать свои слова обратно.
— Правда что ли? — Посмеивается, а Квентину не смешно совсем. Страшно, безумно страшно, потому что пустой взгляд Дэвида, обращенный прямо в его душу, затягивает, поглощает, кромсает на мелкие кусочки. — А я, блять, и не заметил. Представляешь?
Квентин всхлипывает, теряясь в страхе. Сердце его заходится в безумной пляске.
— Дэвид, я не то... — Квентин глотает слезы и жалко всхлипывает. Страшно. Квентину страшно от вида этих петель и бездушного равнодушия вместо глаз.
— Лучше бы тебе и вовсе заткнуться! — Перехватывает его за запястье левой руки и дергает так сильно, что Квентину кажется, словно он выдернет его руку с корнем. Тащит его как буксир к двери.
“И мы вдвоем в проблемах”
«— Куда ты собрался? — За сигаретами.
И бросает так просто и дежурно, словно нет никаких подводных глубинных бомб.
— В такой час? — Мне нужно покурить. — Покурить ч т о?
И молчание – приговор к мукам.
— Тогда пойдём вместе. — Мне не пять лет. Я в состоянии завернуть за угол»
— Никто не спорит, что ты отлично ориентируешься в городе, придурок... — Отбрасывает уже приоткрытую книгу "Список Шиндлера" на подушку, с тяжелым вздохом спускаясь на кухню за водой. Шлепая босыми ногами по пути он замечает уснувшего в зале Майкла, укутанного теплым пледом по самые уши, мягко улыбаясь его сну. На кухне миссис Кларк в одиночку выпивала виски, даже не морщилась, потирая двумя пальцами переносицу от усталости. На голове больше нет идеальной укладки – теперь только хвостик и мужской черный пиджак на плечах, прикрывающий ее миниатюрную фигуру. — Ты еще не спишь? — Со стуком ставит пустой бокал на столешницу, слегка приглаживая торчащие в разные стороны волосы ладонью. — Не идет сон, я лучше подожду. — Смеется, немного расслабляясь. — Наверное, он ждет момента, чтобы все заснули. Может, для заманухи выключить свет? — Наливает себе стакан воды, залпом осушает его и трёт уставшее лицо ладонями. — Он хитрый мальчик. — Наливает еще виски, залпом осушая бокал. — Догадается. — Вы записали Дэвида в программу для наркозависимых? — Сжимает кулаки, рассматривая несколько брошюр частных клиник на столе. Все же Майкл говорил правду. — Как вы думаете, он согласится? — У него нет выхода, Квентин. Я не дам ему опуститься ко дну. — Я тоже. И бегом поднимается по лестнице наверх, закрывает за собой дверь.«— Если я скажу, что просто схожу в магазин и вернусь, ты не поверишь?»
Не поверю, Дэвид. Тебя дважды находили среди обдолбанных незнакомцев с израненными руками, и теперь твой брат наблюдается у детского психотерапевта, а ты меняешь их каждый месяц. Часы на стене издают тикающий звук, разбавляя давящую на уши тишину, которая стоит во всем доме. Тикают, отсчитывая очередной отбитый час. Одиннадцатый с начала очередных суток. Слышатся короткие босые шаги со стороны лестницы, затем звон стакана, поставленного на мраморную столешницу, и всплески воды, заполняющей его емкость. Слышатся развязные хозяйские шаги, которые издают ступни, обутые в тапочки. Слышится глубокое размеренное дыхание с небольшим сопением в носу. Квентин невольно рвано выдыхает, осознавая кто это, а затем кусает губу, чувствуя какое-то трепетное шевеление у себя внутри. Но резко этот трепет сворачивается в узел и лезет наружу, проходя через сердце и застревая в горле комом, когда слышатся голоса: — Майкл, милый, может пойдешь наверх? — Спокойный заспанный женский голос. — Я подожду с тобой Дэвида на кухне. — Такой же сонный. Наверное, проснулся и судорожно смотрел на маму с немым вопросом прямо на лбу. Не вернулся. Поднимается с кровати и снова выглядывает в кромешную темень за окном: на небе ни звездочки. В руках – чертовый журнал "Ван Гога". Квентин на него с ненавистью смотрит – пробудил все душевные раны, содрал все пластыри на кровоточащих ранах, пуская микробы.«— Зачем ты так себя ведешь? — Она нашла меня на…»
Слова обрезаются.
«— ...Нашла, когда я был в хреновом состоянии»
Чёртовы мысли прочь.
«— В каком именно состоянии? — Я не хочу об этом говорить. — А я хочу поговорить именно об этом!»
Имею чёртово право знать. Имею, Дэвид.
А он качает головой.
Он говорит такое четкое, оглушительное, как взрыв бомбы в самых ядрах его сердца:
«Проваливай из моего дома» Квентин усаживается у кровати, вытянув ноги вперёд, и устало трёт слипающиеся глаза.«— Ты сейчас серьезно? Ты столько делал для меня, разреши помочь тебе. — Ты слишком разошёлся! Я прошу тебя чисто по-человечески: прочь из моего дома и оставь меня, блять, в покое!»
...Горячий яд, холодная отчужденность. Когда… Всё так погибло? Откуда пришли опустошенные чёрные точки с мертвыми петлями язвительной бесчувственности вокруг Сатурна?«— Иди к чёрту!»
Квентин включает настольную лампу, осматривая письменный стол, а затем и комнату. — Куда же ты спрятал то, что так душит тебя каждый день? Пальцы дрожат от любопытства, и юноша мысленно пытается представить, что именно мог скрыть от них Дэвид. И самое главное: куда? Может, в своих вещах, журналах, книгах, или похоронил на заднем дворе под деревом или забором, как мертвого любимца в картонной коробке, в надежде, что земля с червями разъест его на мелкие атомы.«— Я не хочу тебя видеть! — Прекрати нести чушь!»
Дурак,несдержан,
недальновидно злится в ответ.
«— Тебя всего трясёт, Дэвид, я не хочу оставлять тебя одного в таком состоянии»
А в защиту только:«— Я же сказал...
Опасная, предостерегающая дрожь сыпется по спине. На ней терновник сковывается, сжимает, душит и выпивает всю кровь, чтобы расцвести белым цветом на костях.— ...Я сказал. У меня. Всё. Н о р м а л ь н о.»
— Ты просто отвратительный лжец. — Выдвигает ящики, не находя ничего, кроме помятых пачек сигарет, помятых жестяных банок от энергетиков и журналов с картинами и космосом. Ничего. Квентин вздыхает, но ложится на чистый пол, чтобы осмотреть места под шкафом. И натыкается на что-то твердое, по ощущениям – коробка из потерявшего яркость картона. Он любопытно тянет ее к себе. После всего, что он сегодня услышал – мир потерял свою истинную сущность. Ричард уже боится представить, что в ней, хоть и немного догадывается.«— Дэвид, хотел спросить, кто продает наркотики Джейсону?»
Паренек с русыми волосами и веснушками, невысокого роста и со светлыми глазами.«— ...Ты его уже видел. В ночь 17 марта, верно?»
Сев за стол парень проводит подушечками пальцев по шершавому материалу и трясет коробку над ухом. Полная. Крышка легко поддаётся, падая на пол, первой на глаза попадается толстая стопка бумаг. — Это может быть то, о чем я думаю? — Глубоко дыша, Квентин чувствует покалывание в кончиках пальцев. Дьявол на плече заговорщически нашептывает не ждать никаких байкеров, а скорее прочитать все. — Я много думал об этом.... — И прикусывает губы. — Неважно, я хочу знать... И Дьявол выигрывает: победоносно улыбается, упиваясь чужой реакцией. Первое, что цепляется взглядом – старые семейные фотографии, где еще школьники Дэвид и Майкл счастливо улыбались в объятиях своих родителей. Квентин сразу представил, как часто подросток заглядывает в свою тайную коробку, водит пальцами по фотографии, предаваясь счастливым воспоминаниям, а после наверняка курит и смаргивает слезы, виня себя в утрате отца. Последнее, на что обращает внимание Ричард – потрепанные различные документы, касающиеся аварии, заключения экспертов, чёрно-белые снимки с места происшествия. Они ужасно помяты и обклеены скотчем вдоль и поперек. Постоянно рвал и восстанавливал – последнюю запечатленную молекулу его отца на глянцевом квадратике, помещающемся в руку.«1 марта, 1999 год. Авария в результате столкновения двух автомобилей на трассе.»
Авария...
То, во что превратился автомобиль, точно сложно вообще назвать машиной. Груда металла с выгоревшими краями. Тяжело поверить, что в ней кто-то выжил. Под руку попадаются выписки из больницы с множеством подписей и рекомендаций.«— Как ты?»
...Смертник сидит за столом, откинувшись на спинку стула, смотрит в окно. За ним молочно-розовое небо, сонливый рассвет и вялое ленивое солнце.«— Мой отец только что превратился в фарш, а я чудом живой»
Ч у д о м. Квентин проглатывает эти бомбы, молча, давая им болезненно шипеть в желудке. И откладывает их в сторону, опустив руку ближе ко дну коробки. Не пресекает свое любопытство, заглядывает. В самый Ад. В ладони оказался соответственно объёмный конверт. Квентин уже дрожащими пальцами, прикусив до боли губу, раскладывает каждую карточку на столе, занимая почти всё свободное пространство. Фотографии. Их абсолютное множество, причём самых разных. На них белые стены, ярко-выжигающая лампа на потолке, металлический стол перед Дэвидом и скованные наручниками руки по бокам. Его одежда разодрана и грязная. И он сам... В одном белье и босиком. — Раны и синяки на руках... — Шепчет Квентин и давится комом в горле. Кривой почерк быстро распознается мозгом. — И губы синие... Дышать получается редко, а сердце бьётся слишком быстро. Волны переживаний накрывают, не давая шанса выбраться из этого водоворота. Последними со дна Преисподней попадаются несколько отдельных файлов с горящими словами "Дело Дэвида Кларка, 17 мая, 1999 год". Сердце бешено колотится, словно грудная клетка вот-вот разорвется под давлением громких ударов, и он накрывает все крышкой обратно, переводя дыхание.«— Ты принимал что-нибудь за последние несколько часов? — Уже в отряд наркоманов меня записала? — Я спросила, что ты п р и н и м а л? — Грязную бомбу, мам»
Грязные бомбы.
Самый простой вариант радиологического оружия — «грязная бомба», состоящая из контейнера с радиоактивным изотопом и заряда взрывчатого вещества. При подрыве заряда взрывчатого вещества контейнер с изотопами разрушается, и радиоактивное вещество распыляется ударной волной на большой площади души, оставляя только мертвую оболочку с костями.«— Тебе стало лучше? — Если меня до сих пор не испепелило заживо, значит нет»
Весь дрожит, как в припадке, судорожно сжимая бумаги, и с пеленой на глазах вчитывается в её содержимое: короткое досье и фото шестнадцатилетнего Дэвида. Мокрые красивые глаза измотаны, безропотно смиренны. Как если отдают необходимое не впервые. Уже привыкли. Если опустошение такое заметное, когда он еще даже не начал, то какая страшная глубина существует там… На самом деле…? Квентин листает дальше, положив ладонь на стол, найдя в нём главную опору. Слабость в теле вынуждает ноги подкашиваться, терять кости, а с ними твердость и плотность становятся воздухом, лишая опоры даже сидя на мягком кресле. Судорожно сжимая чертову петлю пробегается глазами по тому же кривому почерку полицейского, в голове подчеркивая основные слова красным сигналом: клуб, наркотики и алкоголь. Пока четвертое слово не выбивает мозговую систему из строя, выбивая свет, заживо выдирает провода вместе с живыми органами."Изнасилование"
Воздух, который готовился стать просьбой остановиться, спотыкается в горле. Кубарем прямо вниз, обратно в легкие.«— Ты всё это время сидел под холодной водой?»
Квентин сглатывает тяжелый ком в горле, листая остальные страницы.«— ...Я драил себя в ванной несколько часов, потому что чувствовал себя грязным ничтожеством»
Внутри завывает буря, легкие горят, и живот крутит в узел.“Антитела к ВИЧ обнаружены”
Один год назад.
Квентину будто под дых дали и окунули в холодную воду, окончательно перекрывая доступ к кислороду. От того, как быстро в его голове меняются мысли, и вместе с тем приходит осознание, можно сойти с ума. Он подрывается на ноги, с трудом удерживая равновесие, в глазах резко темнеет. Ужас накрывает его с ног до головы, бешено колотится в висках, долбясь о стенки черепа."Изнасилование"
Он отходит назад, словно увидел чей-то труп, загнанно дышит ртом, еще вот-вот и словит паническую атаку. Закрывает глаза, нащупывает правой рукой одну из валяющихся на кровати вещей и быстро подносит ее к носу, вдыхая успокаивающий запах Дэвида – ароматизированные вишней сигареты. Кровь в ушах такая шумная. Невыносимая. “Антитела к ВИЧ обнаружены” Восемь месяцев назад. "Изнасилование" “Антитела к ВИЧ обнаружены” Шесть месяцев назад. "Изнасилование" “Антитела к ВИЧ обнаружены” Четыре месяца назад. "Изнасилование" “Антитела к ВИЧ обнаружены” Три месяца назад. Два месяца назад. Две недели назад. Одна неделя назад. "Изнасилован..." «— Позови Дэвида, пусть он спустится. Завтрак практически готов. — Одета в классический костюм, состоящий из юбки и удлинённого жакета, Роза хлопочет с чаем и выкладывает принесённые Квентином пирожные на тарелку. — Сейчас, мам! Тихо приоткрывая дверь, Майкл заглядывает внутрь, но брата в ней не находит. Он видит лишь кучку вещей, лежащих у кровати в виде небрежного комка, и пару пустых жестянок от энергетиков на их столе среди уже мертвых цветов в банках. В очередной раз вздохнув и с отвращением оглядев их комнату, Майкл разворачивается, гадая, в какой ещё части дома скрылся Сатурн со своими уродскими (нет) кольцами. Взгляд падает на дверь ванной, находящейся напротив, и Майкл тут же подходит к ней, осторожно поворачивая дверную ручку. Может, решил помыться и отрубился в наполненной теплой водой ванне. Подобное уже однажды было: придя домой после школы, младший нашёл его на полу ванной комнаты, уснувшего в неаккуратно надетом на два размера больше халате. Сейчас же в голову Майкла закрадывается маленькая тревога, которая уже через секунду возрастает до размеров планеты. В помещении стоит удушающий запах свежей крови, он забивается в горле, вызывая рвотный рефлекс своей чрезмерностью, а бешено колотящееся в груди сердце перекрывает все остальные звуки, например, его жалкое "Дэвид?", звучащее скорее как всхлип граничащий с жутким паническим криком. Майкл запинается о махровые розовые тапочки, когда пытается подойти к наполненной окровавленной водой ванне. Встаёт на ноги с колен, тяжело дыша, а металлический запах тем временем становится сильнее, насыщеннее, головокружительнее. — Мама! Не помня себя с выпученными глазами осматривает лежащего без сознания брата, голова которого чуть повернута в бок. Вода в ванне ледяная, из-за чего застывшие горячие кровавые ленты покидают свои сосуды через прорези на запястьях, изгибаются в кислородно-водородных элементах. Бегут с руки, как крысы с тонущего корабля. Опутывают неподвижное тело. Предают. Тормозят сердцебиение, лишают тока провода. — Мама! Его брат лежит в ванне со вскрытыми венами, истекающий собственной кровью, а он абсолютно не знает, что делать. Он никогда не попадал в подобные ситуации и, очевидно, не знает, как себя в них правильно вести. Ему только и остается звать на помощь, молясь про себя, что его зов сильнее телевизора, играющего на кухне. — М-мама! — Мама! — Ма-а-ма! ...Всхлип. — Д э в и д! ...Не своим голосом зовет маленький ребенок, чувствуя обжигающие слезы на своих щеках, они льются реками, падая на край ванны и в воду, создавая маленькие волны на её гладкой поверхности. Звон от невыносимой тишины стоит в ушах кошмарный, ответ Майкл не получает. Совершенно никакой реакции. — Дэвид! ...На хлипких границах между явью и полусном воспалённых иллюстраций:— Ты ледяной! У тебя только недавно сошла температура! Какого черта?" — Когда я проснулся, понял, что меня, по сути, накачали наркотой, а потом изнасиловали озабоченные извращенцы. Я драил себя в ванной несколько часов, потому что чувствовал себя грязным ничтожеством!»
Господи, боже... Квентин опирается локтями о стол, держа голову в руках. Пустую, дурную, такую бестолковую. Почему не догадался раньше? Блять, почему? Пальцами в крашеных волосах. Натягивает бешено, жестко, чтобы чувствовать боль. Чтобы она щекотала глазные яблоки до слез. Только это все равно не будет равноправно. И смотрит в пол. И не видит из-за горьких слез. Паркет рябит, переливается. Внутри бомбы. Внутри они взрываются, опустошают, ничего после себя не оставляя. Кошмарно больно. — Д-дэвид....«— Что пошло не так?» «— Что случилось с тобой?» «— Почему ты ничего не рассказываешь?» «— Почему...»
А почему, а почему, а почему, блять!
А что, блять, рассказывать?
Опираясь о край стола Квентин выпрямляется. В руках дэвидовая кофта – черный кардиган с маленькими значками из эмальки в форме Сатурна. Дэвид с детства их собирал. Будто одна планета, а окрас постоянно разный. В горле кисло, в волосах капли пота ползают, как мелкие насекомые. Так и норовят залезть в голову. А потом короткая нота в мертвой тишине: — Квентин... Имя срывается с его губ и летит прямо в брюнета, потроша грудную клетку насквозь. Вырывая сердце голыми руками. Железными тисками сковывает ноги и выкручивает руки наизнанку, так, чтобы кости виднелись с мясом. Вот она, буря в притихшем океане. — Какого хера ты здесь делаешь? И замирает. Квентин резко открывает глаза, жмурится, рвано вдыхая густой запах его сигарет. Вдыхает, медленно, боязно оборачивается и по-глупому смотрит на Кларка, хлопая длинными ресницами. Дэвид мокрый насквоз- Стоп, мокрый? Он заторможено смотрит в окно, и, как только последний грохот бомбы стих, мозг снова анализирует второстепенные вещи и улавливает, наконец, барабанящий за окном ливень. Когда он успел начаться? И заторможено поворачивает дурную голову на Дэвида – выброшенная на произвол судьбы собака, животное, оставшееся без ласки. Животное, которое тихо поскуливает при виде людей, пытаясь узнать в них хозяев, и хочет вернуться домой. Но Кларк молчит, только носом шмыгает и изредка моргает. Между бровей Квентина залегает беспокойная морщинка, когда он замечает, что тот не надел даже куртку. Так и вышел из дома в одной футболке, заправленной в темные джинсы, которые тут же потемнели из-за влаги. Он идёт к нему неровным шагом, окончательно убеждая Квентина в увиденном: он выпивший и под кайфом. — Когда ты успел…? — Срывается с его губ. Блять, нет. Не то. Он не отвечает. У него глаза прячутся за светлые волосы. Квентин судорожно хватается за край деревянного стола, задевает пальчиком края фотографий, испытывая подползающий липкий страх. — Дэвид, не молчи, пожалуйста, скажи, что-то… Случилось? Он коротко мотает головой, и волосы слетают со лба, открывая глаза. Немигающий взгляд направлен на Квентина в какой-то странной манере. Пристальный и в то же время неуверенный. Ричард ничего не понимает и от этого продолжаю переживать еще больше. — Где ты был? Нет, не это. — Нервно жмурится. — Когда ты пришёл? Черт, неважно, прости, ты весь дрожишь, давай я принесу тебе тёплые вещи и сд… — Я спросил: какого хера ты здесь делаешь? — Быстро и отчаянно. — Ты не ответил на вопрос... — Анализирует и разглядывает его с ног до головы в десятый раз, подмечает легкую дрожь во всем промокшем теле. Дэвид мотает головой и судорожно хватается за ручку двери, закрывая ее. — Ты пошел за сигаретами и пропал на два часа. У меня много вопросов. И замечая раскрытую коробку и разбросаные файлы по всему столу, Дэвид выпрямляется и убирает волосы с лица. — У меня тоже к тебе. И первый вопрос: какого черта ты рылся в нашей комнате? — Потому что ты ничего не рассказываешь и все скрываешь от нас. Это не могло продолжаться долго, Дэвид. — Хрипит в горле, и становится болезненно жарко. — Я-я сказал, что во всём виноват ты... Это было на эмоциях, я так не считаю. — Потеряно кивает. — Честное слово, не считаю... — Ты всё правильно сказал. Голос умирает в парилке собственного пространства и ужасно гудит в висках. Так неуважительно и так несуразно – Квентин быстрее поднимает голову, выныривая из собственной темноты. И его встречает мокрый незащищенный взгляд. — Что ты… Что ты сказал? — Квентин подрывается с места и хватает его за руку, тянет, прося посмотреть в глаза, — Что ты, блять, сказал? — Что, ты всё правильно сказал, Квентин. — Он слегка повышает голос, и его тон застревает где-то на границе открытой уязвимости. — Т-ты р-реально тупой? — Жмурится, сильнее стискивая его пальцы, дергает, а в ответ светлая макушка перед носом, упрямо смотрит в окно, не оборачиваясь. — Ты из-за этого не можешь вступить в отношения? Из-за этого ты себя так мучаешь этой дрянью? — Насколько ты много прочитал?Шипит.
— Да какая разница? — Квентин, как много ты... — Тебя трясёт... — Скулит. Жалобно и беззащитно. — Подожди секунду, давай я принесу тебе тёплые вещи. — Открывает шкаф, судорожно, панически парень открывает выдвижные ящики, бессовестно роясь в чужих, дэвидовых вещах. Тактичность уходит на второй план. Дёргано выуживая из него простые клетчатые штаны, вроде пижамных, и белую хлопковую футболку с короткими подвернутыми рукавами. И носочки. Самое главное – носочки. Зеленые с мелкими динозаврами. — Мне не холодно. — Тебя трясёт. — И клянется, что отворачивался чуть ли не каждые десять секунд, словно, Дэвид тут же испарится. — Квентин. — Слегка повышает голос. — Сядь. Просьба оседает в груди массивной тяжестью, парализующей вытянутую руку с вещами, но Квентин не обращает внимания. Болезненно хриплый. Немощный и отрешенный. И без труда угадывает в нём лишь дрожь и отчаянную попытку звучать враждебно и грубо. Но выходит у него плохо. Недостаточно. — Переоденься. — Квентин… — Пожалуйста, переоденься… — Вдыхает, и лёгкие отвечают режущей болью. Он опускает вещи на подлокотник кровати с той стороны, что ближе к Кларку. — Переоденься. — Ты можешь… Просто сесть? — Я сяду и выслушаю всё, что ты скажешь. Только сними эту мокрую одежду. Терпеливо выдерживает его взгляд. Терпеливо проглатывает всю горечь и все сожаления, что скребутся, как кошки, которым не нравятся закрытые двери. И терпеливо ждет, пока вина разрастается, забрасывает острые крюки в грудь. Кошмарно больно. Образы, которые появились на свет из-за тех бумаг, ломают позвоночник, в отместку лишая опоры. Но и этого недостаточно. — Квентин... А что Квентин? Квентин может только взглядом цепляться за вздымающуюся грудную клетку, почти фанатично измеряя каждый учащённый вздох, словно есть вероятность, что бредит, и, на самом деле, так дышит лишь его треклятое воображение. А в реальности – Дэвид в той же ванне, только уже фантомно душой. — Ты сядешь? — Да, сел. — Опускается на кровать в той части, что ближе ко входной двери, и отворачивается. — Переодевайся. И ловит каждый звук — мягкие шаги босых ног по ковру, хлопок, с которым грузные и пропитанные влагой джинсы приземляются на кожаное покрытие дивана. Дождь то усиливается, то слабеет, меняя диапазон ударов, пока парень наблюдает за движением стрелки на циферблате и теми файлами на столе – чертовы петли для смертника. — Ты не ответил на вопрос, Квентин. — Оборачивается. Дэвид переоделся и стоит в полумраке спальни, тяжело дышит, сияя мокрыми глазами, и ждёт, когда Квентин встанет и уйдет. — Да, я смотрел. — Все? — Смотрит сверху вниз неотрывно и мечется взглядом по чужим светлим глазам. — Все. Смотрит полными мокрого блеска глазами, и ничего не удаётся прочесть по взгляду, вообще ничего, только смотреть на него и чувствовать собственные сердечные ритмы прямо в глазах, потому что те покалывают, готовые залиться слезами в ответ из отзывчивой солидарности, если можно использовать такое хладнокровное слово. — Т-ты не считаешь нужным нам рассказывать что-либо о себе, а п-потом удивляешься, что мы думаю о самом страшном и не доверяем тебе. — Смахивает с щёк слёзы и выставляет вперёд руки, словно можно дотянуться, а там тысячи километров мощных баррикад с острыми углами. — Ты злишься, потому что мы постоянно тебя в чем-то подозреваем. А еще видит, как он злится на самого себя. За то, что сам виноват в том, как теперь к нему относятся. Вместе с тем он озлоблен и на всех остальных. За то, что они ни в чем его не в и н я т, но при этом больше и не доверяют. — Если так не хочешь, мы не будем об этом говорить, хорошо? — И делает первую ошибку. Он обхватывает пальцами локоть Дэвида, заставляя обратить на себя внимание. — Прости, что я поле- — Сядь, блять, обратно и замолчи. — Вот только он отшатывается от друга, как от чумы. Раздражительно, сквозь сжатые зубы шипит и дергается всем телом, вырывая локоть из хватки Квентина. И Квентин возвращается на место, едва не путаясь в собственных спортивных штанах, опускается медленно и уже ничего не понимает. Дэвид молчит какое-то время, прежде чем сложить руки на груди и обхватить себя за локти. Квентин смотрит так пристально, что замечает, как его тело слегка покачивается, словно Дэвид раздражён или нервничает, или теряет чертовое терпение. — Я просто... — Совсем жалко. — Просто хочу, чтобы ты доверял нам... Мы твои д р у з ь я. — Расскажешь остальным?Цедит недовольно.
— Только с твоего позволения. — Да неужели? — Он резко оборачивается, ударяя недобрым взглядом из-под слегка прищуренных глаз. Склоняет голову к плечу, нарушая хриплым смехом тишину комнатных стен. Он смеется как умалишенный, увидев растерянность и испуг на лице Квентина, а сердце от такого вида готово распасться на атомы, раскрошиться от пронизывающей боли и больше никогда её не чувствовать. — Тогда какого черта ты без моего р а з р е ш е н и я смотрел? Так разочарованно спрашивает он, и улыбка мигом сходит с его лица. Щурится и сверлит взглядом изумрудных кристаллов – уже граненые, с острыми углами и мертвым блеском. — Прости. — Срывается на выдохе от глубокой сети вины, которую снова чувствует, в которую снова попал. Дэвид молча подходит к столу и опирается руками, застыл и не двигается. А после, перекладывает все содержимое обратно в коробку. Шаркает, смахивает челку с лица, прячет обратно в самые темные места этой комнаты. — Мы можем об этом больше не говорить... Просто ты ничего не говорил. Мы так волнуемся... И, я могу уйти. — Не реагирует. Уходит в себя слишком глубоко. — Послушай, я понимаю, что не имею права и требую слишком много, но, пожалуйста… Просто скажи как нам... Как мне помочь тебе? — Блять, заткнись! — И на эмоциях Дэвид подрывается с теплого пола и ударяет кулаком об стол, от чего Квентин заметно вздрагивает с испуга. Всё содержимое рядом стоящей кружки уже давно холодным чаем пачкает его ладонь, мутным коричневым пятном растекается по поверхности, заливает книги и тетради. — Чёрт! — Сатурн вскакивает, хватает их сухой рукой – те моментально втянули окрас по краям. Нервно вытирает мокрую руку о штаны, даже на них не смотрит. И дышит тяжело, хрипло, Квентин всё видит: и как его трясёт, и как грубо трет лоб рука, и как проникают в волосы влажные пальцы. Он подросток. Широкоплечий, высокий, неслабый. Но сейчас каждая часть его кажется хрупкой, беззащитной, тревожной. Лихорадочной. Его таким сделали наркотики? — Дэвид... — На выдохе зовет, но больше вымолвить и слова не может, не знает, что сказать. Он не думал, не знал, не мог представить… — Давай, я помог- Он оборачивается резко – этот дикий, ни на что не похожий взгляд, перекрывает кислород, сжимает гортань как удавка. Что-то виснет между нами вместе с комнатной тишиной. Что-то неприятное, тягучее, отталкивающее. Взгляд ползет по полу, чужим ногам, затем в сторону, выше и выше, Квентину за спину.И молчит.
Глушит. Топит. Сжигает.
А потом вдруг опускает взгляд на свои колени, облачённые теперь уже в сухие клетчатые штаны, которые в сочетании с белой футболкой удваивают его нежный образ. Даже очень. На нем больше нет черных цветов. Невыносимо нежный, такой, когда всё, что хочется – это прижать к груди. К беспорядочным русым прядям, чтобы осторожно распутать. К раскрасневшемуся лицу с влажными ресницами, видимыми скулами и мокрыми сухими губами. Умоляет прикоснуться к шее, наполовину спрятанной под воротом футболки, такой же как у брюнета. Руки просятся к широким плечам, рукам с длинными и вечно холодными пальцами. Сжать, сплести, согреть. Рвутся ко всему остальному, спрятанному под одеждой, всему, что излучает единственное в своем роде тепло, поднимающее температуру в теле за несколько жалких секунд. — Я знаю, что ты очень сильно запутался, — Еле шевелит губами, руки трясутся, а глаза сами, без его ведома, тихо плачут, — Всё это делает нам больно, ты понимаешь? И Майклу тоже. Ты думаешь, он не переживает? Он тоже сам не свой из-за тебя! — Я противен тебе? — Смыкает губы. Его зрачки дрожат, бегая в узком пространстве, пытаясь что-то найти. — Что? Н-нет... Боже, нет. — Не ври. — Слова едва протискиваются между двумя рядами сжатых зубов. — Я не умею врать, Дэвид. И ты, черт возьми, прекрасно это знаешь. — Всхлипывает – обидно, а Дэвид качает головой, кратко и с осмысленным отрицанием. — Мы знакомы с самого детства, но я до сих пор не знаю, о чем ты думаешь. Скажи хоть что-нибудь, мне страшно! — Сказать правду? — Только ее. — Что мне нужна смерть, Квентин. — Честно и коротко. И так... Легко? — Я был в этом уверен... Или заставлял себя так думать. Я уже не знаю. — Взглядом покидает Квентина и цепляется за журнал с "Ван Гогом". — Мой новый врач сказал, что дело не в страхе перед болью, что, если бы я хотел умереть, я бы сделал это уже давно. — Он резко оборачивается, ударяя недобрым взглядом из-под слегка прищуренных глаз. Снова молчит, позволяя интенсивному гулу дождя тут же выйти на первый план, а Квентину — найти в себе силы открыть рот и спросить никому не нужное: — Ты не согласен с ни- — И знаешь что, эти врачи вообще тошнотворно спокойны, мне даже завидно! — На лбу испарина выступает, а лицо мучительно искажается в боли. Он оборачивается к Квентину очень быстро, почти незаметно, потому что в следующую секунду он снова блуждает взглядом по журналу. — Он попросил проанализировать себя, вспомнить, о чем я думал в те моменты, когда планировал совершить самоубийство. Потом попросил рассказать о чем я думаю каждый день и… Найти общую проблему. Он дал мне двое суток, знаешь, чтобы я всё обдумал, записал, если нужно, а я… Понял всё, как только он спросил. Потому и психанул. Меня… Раздражает, что все вы находите способ залезть мне в душу, понять меня ещё раньше, чем я способен понять себя. Понимаешь? Меня раздражает, что все разобрались в моем мозгу, но ни хрена не могут понять моих чувств! Почему я «брыкаюсь»?! «Брыкаюсь», блять, «брыкаюсь»! Сука, к тебе пришел в участок избитый и пару часов назад изнасилованный подросток, а они только и повторяли: "не брыкайся!", "ты зря брыкаешься!" — Дэвид… — Снова зовет, выдернуть из той боли пытается. Это невозможно слушать. Омерзительно до пустоты. Голос его, полон боли и разочарования, выдает явь с потрохами. Такой как, когда со стенок стекает поджелудочный сок, чтобы хоть как-то заполнить образовавшийся вакуум. — Блять, просто заткнись! — Он снова находит чужие, (нет) родные глаза и впивается взглядом так резко и строго, что Квентин бы замолк, даже будь у него какие-то исцеляющие слова, как мятный или ромашковый чай для больного горла. — Если я тебе все расскажу, ты отъебешся от меня, да? И заторможенно, с нескрываемым ужасом в глазах, смотрит на утирающего мокрые дорожки слез друга, его нежная кожа моментально краснеет от трения по стянувшейся коже. — Ты заткнёшься, да?! У Дэвида голос по-настоящему рычащий. Настолько низким его Квентин никогда ещё не слышал, ему становится не по себе, всё тело мелко подрагивает. Смертник движется, встает почти вплотную. И Квентин наконец понимает, что такое настоящий ужас. Ужас — это видеть, как на тебя идёт любимый человек в полной ярости. Да, ругались, да, громко, но ни разу не было ни этого тона, ни этого взгляда. Квентин вздрагивает, сжимаясь всем телом, желая стать как можно меньше. Ярость, распирающую Дэвида изнутри, Квентин чувствует отчётливо, не находясь к нему в опасной близости. Страшно, словно ему сейчас придется добровольно сунуть пальцы в крокодилью пасть, держа при себе холод и дикое желание уйти прямо сейчас. — «Дэвид, что случилось?», «Дэвид, почему ты ничего не рассказываешь?» , «Дэвид, ты нам не доверяешь», Дэвид, Дэвид, Дэвид... — Подносит ладонь и сжимает пальцами подбородок. Сильно. Упрямо: — Ну как, доволен наконец-то? Или рассказать детали? Чтобы ты точно наконец-то заткнулся. Нет. Не доволен. Никак не доволен. И не хочет. Не может выдержать пристальный, достающий до самой его души, пустой взгляд Дэвида. Его глаза и правда пугающе пусты, особенно с этими жутко расширенными зрачками настолько, что даже радужки почти не видно. Никогда в своей жизни Квентин не сталкивался с таким ужасом. И от этого ужаса он не может ничего сказать. Сидит лицом к большому пожару: накаляюсь внутри и снаружи. Дэвид будто бы из самой Преисподней вылез – плавится и понимает, что ничего уже не исправить. — Ну давай, скажи что-то! — Сверкает глазами и повышает голос. Он остаётся низким и пробирающим душу, леденящим ее. Хватает Квентина за подбородок, силой поворачивая его голову, заставляя посмотреть на себя. — Я, блять, со стеной говорю? — Дэвида начинает раздражать молчание Квентина. И он крепче сжимает его подбородок пальцами. Квентин айкнул от боли и схватил Кларка за запястье, желая убрать его руку от своего лица. Из глаз снова предательски брызнули слезы, покатившись по раскрасневшимся щекам.Пожалуйста, нет.
— П-пусти... — Сквозь слезы давит из себя Квентин. Язык внезапно предательски онемел, он не позволяет ничего сказать, лишь открывать и закрывать рот в немом приступе. Предложение составить практически невозможно. — П-пусти меня... — И, пока Дэвид борется с замешательством, блеснувшим в его пустых глазах, откидывает от себя его руку. Боль, обида, опустошение. — Что, блять, не нравиться?! — Он гневно закусывает губу и пинает стул, стоящий рядом со столом. — Хватит, Дэвид! — От взгляда Кларка Квентин теряется, вся его твердость рушится в мгновение. Перед ним стоит Дэвид. Его Дэвид, который всегда был милым, добрым, отзывчивым и боящимся кошмаров по ночам. Но в то же время это уже далеко не тот Дэвид, которого он знал с самого детства. В глазах этого Дэвида плещется ненависть и злость, только и ждущие свой выход, как верные церберы. — Пожалуйста, хватит себя так вести! — Умоляя, плаксиво просит. Это выше его сил. Правда, он совсем не способен выдержать такое. — Я скучаю по тебе жутко. Скучаю по твоей улыбке, доброму взгляду, вниманию. С-скучаю по прежним временам, когда мы вместе строили дома на деревьях из четырех досок. — Грудь быстро вздымается от частых, глубоких вдохов. — Когда ты был буквально в каждом моем дне. Сейчас же тебя просто катастрофически не хватает, и я не знаю, как это исправить! Понимаешь?! — Уйди. — Ч-что? — Тогда просто уйди. Двери видишь? — Ты совсем отупел из-за наркоты? Ты – гребаный эгоист, который тупо решил запрятаться в скорлупу. Тебе легче заниматься избеганием, чем напрямую решать все проблемы? Так поступают только слабаки, Дэвид! — Готов уже зареветь позорно, потому что до этого момента он никогда не чувствовал себя настолько слабым, одиноким и никому не нужным. — Ты всегда был таким жалким? Ты, блять, не можешь вечность избегать нас! — Иди нахуй! — Дэвид показывает ему средний палец. — Заебал! Просто убирайся! — Ты серьёзно выгоняешь меня? — Да, блять.«— Кажется, я потерял свой нимб. — Тебе помочь найти его? — Думаю, он где-то в колючках лежит. Поможешь?»
— Не трогай меня!
Звук от соприкосновения раскрытой ладони Квентина с щекой Дэвида отдается в ушах звоном. И Квентин застывает, чувствуя себя ещё более дерьмово, чем до этого. Он только что дал Дэвиду пощечину, а тот просто стоит, смотря с глубочайшей обидой, приложив свою левую руку к покрасневшей щеке. На какой-то очень короткий миг Квентину становится страшно. Пощечина выводит парня из неконтролируемого состояния, а Ричарда вводит в состояние паники. Квентин бегает глазами по Дэвиду, шевелящему челюстью, и держится за свою жгущую от удара ладонь. Он слышит скрип выдвигающейся тумбочки, видит снова приближающегося Кларка и жмурит глаза, уверенный, что сейчас щека будет гореть уже у него, но ничего не происходит. Дэвид обходит его, даже не взглянув, встает у подоконника с пачкой сигарет в руках. Открывает окно и наклоняется, опираясь руками, разглядывает тёмную улицу с желтизно-кислотными фонарями, покрашенной скудным слоем краски сине-зеленой вывеской единственно работающего круглосуточного ларька.«Хотел быть лучшим братом, лучшим сыном стать. Хотел бы победить то зло, которое я когда-то совершил.
Но.
Мне так страшно»
Опираясь плечом Дэвид смотрит куда-то на противоположные здания через плотное окно. Он уже успел закурить, и теперь в этом небольшом затемнённом помещении повышенная концентрация осенней свежести смешивается с густым запахом его сигарет, становясь чем-то… Самобытным, не таким леденяще одиноким, каким Квентин привык видеть.«Как мне разделить, поляризовать, помоги»
Квентин беспорядочно дышит, пытается не упасть в пропасть, что сожрет его своей ужаснейшей игрой сознания, и сильно прикладывается затылком об стену шкафа. Как быстродействующий яд боль разливается в груди от разблокировавшихся воспоминаний. Он готов упасть на колени и залить комнату слезами, утонуть в собственных слезах, чтобы картинки, всплывающие в его голове, напоминанием не следовали по пятам и могильным холодом в спину не дули. Его ноздри расширяются и сужаются в попытках остановить подступающую истерику, он зарывается пальцами, чувствуя, как висках ужасно пульсирует, Квентин прячет лицо в ладонях и пытается справиться с внезапной головной болью, что кувалдой разбивает её, но ничего не выходит. Ничего ему не помогает.«Всю жизнь пытался скрыть свои проблемы» «Как мне разделить, поляризовать, помоги» «С друзьями я увяз в п р о б л е м а х»
Слезы душат, чувствует как трясет. Но Дэвид ещё здесь, рядом, Квентин слышит его обрывочное дыхание. Боится поднять глаза. И не знает, что говорить. — Я целый год пихал в себя разное дерьмо, мое тело привыкло бороться с ядами. — Делает затяжку. Ложь. Не привык. — Ставить ультиматумы наркоманам нельзя. Манипуляции с подверженным влиянию токсинов на психику – запрещены. — Голос низкий, хрипловатый, но аномалии узкого помещения придают ему высоты, подбрасывают волнами к Квентину и обратно, заставляют ползать по стенам в подобие гулкого эха. — От зависимости не избавляются дома. Необходим тотальный контроль специалиста. — Стряхивает пепел в ладонь. — Это вчерашний разговор по телефону. Я знаю, что она записала меня на реабилитацию и теперь думает, как это сказать мне. — И т-ты согласишься? — Разжимает челюсть, а затем и кулак. Слезы захлестывают океаном, а проступающие следы-полумесяцы от ногтей на ладони начинают щипать. — Ты согласишься и ляжешь в больницу? И пытается сдержаться, не выдать свои бессвязные потоки мольбы и уговоров, которых с каждой секундой скапливается всё больше и больше на языке. Он затягивается, выдыхает, рассматривая улицу за окном, и молчит.«Тот кто делит, время не жалеет» «Разделяет, отделяет, все он выявляет» «И решит где ты умрешь, и решит где огребешь» «Забудь, забудь,
— Мои психологи каждый раз берут с меня обещание никогда не совершать самоубийства, позволять другим помогать, проходить повторный курс лечения. И если не поможет — пройти ещё раз, стараться любить себя и позволишь это остальным. — Слово сплетается с дымом, поднимаясь к потолку. — Приму всё, что со мной случилось, как часть пути и научусь им гордиться, научусь нормально есть и все последующие годы наслаждаться жизнью.и оставь и х»
— «Дэвид, тебе нужно перестать относиться к наркотикам и связям так, словно они характеризуют тебя!» — Восклицает неожиданно и неестественно, пародирует с невеселой усмешкой кого-то. — «Дэвид, ты не являешься чертовой ошибкой природы». — Рука Дэвида замирает на полпути к губам, но всего на миг, потом он всё-таки затягивается и качает головой: — Я чувствую себя самым отвратительным сыном каждый прожитый день, думая, за что всё это моей маме. Любить себя, серьезно? Я же предаю её. И постоянно подвожу её своим поведением. А она всё терпит, прощает, закрывает на всё глаза. Ещё и эти драки… Она постоянно расстроена. Я видел у неё на лице столько сожаления, когда ей пришло письмо из школы, Квентин… Не должен себя ассоциировать? — Докуривает до победных двух сантиметров, выдыхая обильные клубы пара, открывает окно и сбрасывает окурок вместе с горстью пепла на ладони. — И знаешь, что самое отвратительное? Нет, только не это. Он только успокоился... Нет, пожалуйста. — Я, сука, прирожденный, чтобы быть наркоманом и сдохнуть в канаве. — И рука неожиданно в воздух, странные жесты дирижёра — рваные взмахи пальцев на каждое слово: — Из меня не вышел человек, Квентин, и не выйдет. Самое отвратительное творение Вселенной, и творение — это тварь. Земной посредственный вредитель. И самое худшее, что эта тварь сделала — появилась в чужой жизни и искусала ее до неузнаваемости, Квентин. — Дэвид... — Ох, наверное, ты все же хочешь знать подробности, да? Вы же, блять, все хотите их знать! Каждую, сука, деталь! — Крик исступленный, яркий, но потом голова опускается, как и плечи, как и голос. Ниже и ниже: — Все бомбите меня вопросами. Бах-бах-бах, и я должен сдаться, сложить руки за голову и под пытками холодной воды, как тайный агент, все рассказать. — Он скалится, словно животное, готовое рычать. — Тебе хотят помочь. — Давится своей слюной, его прошибает колючий пот. — Выворачивать меня наизнанку – это не помощь.«— ...Ты плохо знаешь психологию жертв сексуального насилия. Им всегда стыдно, Квентин. Всегда»
— Она оставила воду, еду и чертово ведро вместо туалета, чтобы я не убежал через окно. Я пробыл там трое суток. Без дозы. Кричал и визжал. Мне было до одури плохо, я думал, что реально умру. Но потом стало лучше. Хотя бы начал соображать, дошло наконец, что заперт в подвале, и сразу… Вдруг… Навалилось осознание всего, что произошло, всего, что я натворил, так что мне просто… Ну, знаешь, ...Перед глазами грубые похотливые ублюдки со спущенными до колен штанами, пристраивающиеся к телу Дэвида. А в ушах их гортанные стоны и влажные шлепки, что издаёт их грязная кожа, касаясь той, что принадлежит... — ...Просто захотелось умереть.«Кажется, я потерял свой нимб. Ты так и не нашел его? Колючки слишком грубые. Кажется, они должны зацвести. Может, тогда будет легче?»
Облизывает просохшие губы и, задыхаясь от подступающей истерики, Квентин смотрит на отзеркаленную личность того, кого он когда-то знал. Другая версия альтернативной реальности. Искаженная, совсем иная. Оригинал давно погиб, испепелился под взрывом бомб, где-то там в эпицентре ядерного гриба. Что это должно означать, кроме скорби по той натуре, что когда-то была жива? — Я пришёл к Джейсону. Он показал клуб и познакомил с людьми, у которых всегда можно было затовариться. Я кучу всего перепробовал. Когда мама поняла, что происходит, она отобрала байк на первое время и перестала давать деньги, чтобы мне не на что было покупать. Так что я задолжал, но немного. — Слова появляются на фоне глухого хлопка, с которым Дэвид закрывает окно обратно. — Но перед этим всем, — И делает в воздухе круг пальцами, — Он подошёл и начал заговаривать мне зубы. Говорил про то, что извиняется за всю хрень и хочет закончить учебу на хорошей ноте. А я его, блять, даже не знал! Надлежит оплакивать? — Он дал мне стакан, и я взял этот стакан, потому что наивный идиот, который развесил уши. Теперь опыт у меня большой, так что я знаю, что экстази сносит мне крышу капитально, Квентин. Под ним меня можно заставить прыгнуть с крыши, сказав, что внизу мягкое облако. И я буду видеть облако. Или считать, будто этот смертник ничего общего не имеет с тем его ярким Сатурном? А что делать, если больно и страшно? Если легкие проколоты? Что делать? Если кулаки сжимаются, разжимаются, если кидает в пот и обратно, если ничего не хочется больше?Что делать?!
— Тогда я понятия не имел, что было в том стакане. Пару глотков — и мне нахрен снесло голову. Тупо снесло, и весь следующий час я видел то, чего нет. Как в виртуальной реальности, Квентин. И я позволил... Я молчал, когда было слишком грубо и больно. Я, блять, молчал и просто.... Просто позволял все это делать со мной… Даже не дергался. Лишь дышал, чтобы расслабиться. Чтобы было не так больно…. Кровь в ушах такая шумная. Невыносимая. И Квентин зачем-то открывает рот. — Нет, Квентин. — Качает головой с болезненным спокойствием. — Ничего не говори. Слушай. Всё правильно. Слова теперь — пустой звук. "Мне жаль" теряется где-то в темных уголках космоса. Оно разбивается об астероиды и разрывается, как внутренние органы, в куски. — Слушай, потому что ты заставил меня говорить об этом, и теперь я должен закончить. — Нервно убирает со лба ещё влажные волосы. — Они стянули с меня боксеры, и возились за спиной с чем-то, пока одна рука шлепала меня по ягодице. И, сука, если застону от стрельнувшей в таз боли — сочтут совсем за другое и раззадорятся. Я закрыл глаза и просто ждал. Я чувствовал каждым нервом холодный воздух, чувствовал, как раскрыт там и как открыто смотрят... Надрачивая себе… Я… Я, блять, молил самого себя потерять сознание, Квентин. Я так хотел сдохнуть, Квентин... — Мотает головой, часто и продолжительно. Квентин, кажется, больше ничего не слышит. В его глазах застыли слёзы. Он смотрит будто сквозь предметы, а в ушах только шум, будто морские волны бьются о скалы. — Прямо там, в машине... Я так хотел… Господи, знаешь, теперь мне ведомо, что такое настоящая адски жгучая боль... Она способна выкрутить тебя всего наизнанку... Выкрутить твои кости... И... И сделать из тебя марионетку для эмоций... И впервые за все время наконец садится. На край кровати, почти задевая мокрые вещи. Горбит плечи и протирает лицо, убирая волосы со лба. Квентин послушно ждет, не отводит взгляда и думает о том... И, твою мать, думает что он красивый. В надломленной позе, сгорбленный и в мешковатых вещах. Красивый по-своему, исходно и по умолчанию. Привлекающий внимание без прямого намерения и возможности остаться незамеченным. Мысли о том, что с ним делали те, кто увидел то же самое, но решил воспользоваться в другом ключе, пробираются в голову почти сразу же, сжимая парню кулаки и рождая бесполезную злость. Всю жизнь лез на рожон, горячо заступался за него, тявкал, кусался, как верная собачонка, а когда Дэвида… Насиловали, его насиловали, черт возьми, насиловали…! Он ничем не смог помочь. Поддался "людям" с омерзительными пальцами и пошлыми языками, чтобы они лезли ему в рот, наполняли слюной, пускали по кругу, предлагая каждому, у кого вставал член! Квентин хочет задушить их всех. Отрубить пальцы, отрезать языки, оскопить до кровавой воронки на месте каждого члена. Ненависть такая жуткая, яркая, спелая, костяшки мажет побелкой, туманит разум – такая каша внутри, и над ней одна радиация. Квентин готов проглотить ее, жизнь положить, чтобы обидчики превращались в такую же. Сука, в такую же кашу.«Моя надежда сгорает, И я не знаю где ты, Приди скорее на помощь, помощь. Кажется, терновник не ц в е т е т»
Квентин машинально выпрямляется, пытаясь удержать себя на месте – держит руки на коленях и большим пальцем правой руки гладит по внутренней стороне другой ладони. Надо успокоиться.«Моя надежда сгорает, И я не знаю где ты, Приди скорее на помощь, помощь. Кажется, терн разросся»
— И мне так страшно... Я по-прежнему боюсь боли. Тот Дэвид всё ещё здесь, — ...Просто глушу ее наркотой. Это еще тот Дэвид... По законам земным и в с е л е н с к и м это все еще тот Дэвид. Как же тянет у самого горла, как пылает, готовое сорваться с языка, как сильно хочется прорычать всё это до сотрясения стен: «Ты нам нужен. Ты мне нужен. И я не хочу, чтобы ты у м и р а л» — А теперь, пожалуйста, встань и убирайся отсюда! Оставь меня одного, пожалуйста! Понимаешь, ты не должен тащиться за мной в темноту, Квентин, только не ты... — Смотрит, являя неестественно бледное лицо и кажущиеся огромными глаза, в которых запертые зрачки нервно мечутся в замкнутом пространстве, побуждая переливаться недвусмысленным стеклянным отблеском. Он тоже испугался. — Ты слишком дорог мне и, если ты сейчас же не поднимешься, ты больше никогда не сможешь убежать от меня... Понимаешь, я набросился на тебя и не понимаю, почему ты до сих пор здесь. Ты должен знать, что ломка будет сопровождаться агрессией. Я могу ударить, я могу говорить самые отвратительные вещи, понимаешь? — Поднимает руку к лицу и рукавом толстовки вытирает щеки. Беспощадно трет их до покраснения в углах. — Я обещал стать лучше. Пока горячая соль разъедает щеки. — Но я так проебался. Спутники должны держаться рядом с планетой, правда? Но Сатурн всегда уничтожал их, и они становились его кольцами и... Я не хочу... Только не вы... Только не ты.Как мне разделить, поляризовать, помоги. С друзьями мы в проблемах. Как мне разделить, поляризовать, помоги. С друзьями мы в проблемах. Как мне разделить, поляризовать, помоги. С друзьями мы в проблемах. Как мне разделить, поляризовать, помоги. С друзьями мы в проблема-
— К-квентин, — Зовет, продолжает мутить и пытается найти слова, соединить их в предложения — собирает по буквам, — Прежде чем я оставлю тебя в покое, хочу, чтобы ты знал, что я сожалею обо всем, что сделал сейчас... О своей глупости, гордости и эгоизме, о том, что позволил себе так себя вести с тобой… Я должен был быть твоей опорой, а оказался никем. Прости меня. Прости за то, что жалел себя этот год. Одного, блять, себя… За то, что ты... Вы прошли через всё это из-за меня. Я напугал тебя.. Прости. — на выдохе хрипло тянет последнюю гласную. — Больше никогда, — прошептал он, — Больше никогда никто не причинит тебе боль. Я обещаю. Ты... Ты веришь мне? Скажи, прямо, как ест- Он прерывается и поворачивается, потому что боковым зрением замечает, как Квентин поднимается с кровати. Я доверяю. Доверяю. Доверяю. Д о в е р я ю. Слышишь? Дэвид. Я доверяю тебе. Ты не можешь у й т и. Ты так не п о с т у п и ш ь. Не можешь.«— Почему ты так хочешь умереть? — А почему ты хочешь жить? Думает недолго. — Чтобы видеть себя и тебя такими... "Ж и в ы м и"»
— Нет, Квентин, прошу тебя. — Дэвид смотрит просяще, мотает головой и выпрямляется, слегка откидываясь назад, словно пытаясь увеличить между ними расстояние. — Не надо. Сейчас ты должен дослушать, а потом уйти. Я серьёзно, отъебись от меня. Квентин отрицательно мотает головой. Плохие слова уже не действуют. — Меня больше никогда не вернуть.. — Значит будь тем, кем ты можешь быть. — Идет на наперекор – делает пару шагов к нему навстречу. Медленно, чтобы не спугнуть. Кларк смыкает губы и отворачивается. Поворот головы в сторону порывистый, резкий и краткий, словно он сердится и пытается успокоиться. — Ты до сих пор боишься одиночества. Тебя пугает не факт лечения, а факт того, что, когда ты выйдешь из реабилитации, останешься один.«Как мне разделить, поляризовать, помоги. С друзьями мы в проблемах»
— У меня расстройство психики. — "оправдывается", — Я всегда буду таким. Всегда буду цинично рассуждать о смерти и выглядеть так, словно прямо сейчас готов выброситься из окна. Я знаю о чем говорю. Моя мама это проходит... — Но ты этого не сделаешь.«Как мне разделить, поляризовать, помоги. С друзьями мы в проблемах»
— Но ты будешь смотреть мне в глаза и думать, что сделаю. — Отрицательно мотает головой, пока Дэвид смотрит снизу вверх, слегка задирая голову, а волнистые пряди снова падают на лоб, но уже не путаются в светлых ресницах, так что Квентин видит, как начинают переливаться глаза. Такие светлые. Ранимые. Невероятно красивые изумруды.«С друзьями мы в проблемах. Как мне разделить, поляризовать, помоги»
— Нет, Дэвид. Спутники всегда будут держать свои планеты. Больше они никому не нужны. — Я убью тебя, Квентин… — Дэвид жмурится, и слезы сразу же рисуют вертикальные линии и тонут в складках носа и уголках губ. — В конечном счете я у б ь ю тебя... — Неудачники должны держаться вместе, разве нет? — Произносит, наблюдая, как дрожат мокрые ресницы.«Как мне разделить, поляризовать, помоги. С друзьями мы в проблем-
— Это я виноват. — Как ты можешь быть постоянно во всем виноват? И главное в чем?Та-ра-та-та-ра-ра.
В проблемах.
Та-ра-та-та-ра-ра. В проблемах.
Опускает голову и закрывает ладонью глаза. Квентин слышит его тяжелое обрывистое дыхание и обводит взглядом сгорбленные плечи, сотрясающиеся с каждой частой попыткой втянуть воздух. Смотреть на это тяжело, но он не отводит взгляда и покорно ждет, когда он скажет в ответ хоть что-то. Не знает сколько проходит времени. Может, всего мгновение, а, может, минут восемь, или двадцать, или целая жизнь. Он видит лишь то, как Дэвид слегка подается вперед и утыкается лбом ему в живот. Квентина пронизывает молниеносной реакцией, непроизвольно заставляя забывать дышать и игнорировать множество систем организма, поэтому тот не сразу замечает, что Дэвид убирает руку с лица, опускает и почти невесомо касается ладонью его бедра. И осознает лишь тогда, когда его пальцы едва ощутимо сжимают ткань его же брюк.Та-ра-та-та-ра-ра. В проблемах. Та-ра-та-та-ра-ра. В проблемах.
— Неужели не понятно что это я должен лежать на его месте, — Глотает и, не поднимая головы, дрожащим указательным пальцем показывает на фотографии его отца. Громко всхлипывает, не в силах больше контролировать плач. — Я это заслужил, не он. Не вы... Это не твоя вина, Квентин… Моя. Маме больно из-за меня. Ей всегда было больно только из-за меня. И вам... Всем... Неужели не понятно, Квентин… — Совсем тихо, но они достаточно близко, — Со мной столько всего произошло… Я всё растерял: любовь к себе и к людям, к самой идее жизни — всё ушло. — Тебе только семнадцать. — Не в силах сдерживаться касается волос Дэвида. Покрывает маленькими ладонями и проводит от макушки до висков, бережно вплетая пальцы в пшеничные волосы, чувствуя их мягкость и влажность, чувствуя прохладу, с которой они обволакивают его кожу, проникая тонкими нервными окончаниями, вибрирующим током. — Прости меня... Господи, прости меня... Мне жаль, что ты всё это услышал. Боже, прости, я напугал тебя... — Шепчет и слегка поворачивает голову, чтобы прижаться ближе. Квентин закрывает глаза и задирает голову, ощущая, как дрожат собственные ресницы и, кажется, бесконечные крокодильи жидкие линии щекочут кожу. Господи… Зачем он говорит такое? — Прости... Мне так стыдно... Ты открыл эту коробку, и я так испугался. Я думал, что стану тебе отвратительным... Я так злился на себя и на тебя, что ты нашел ее. Пожалуйста... Прости.... — Ты всё правильно сказал. — Квентин приседает на кровать, совсем рядом. Опускает голову, прижимаясь к его макушке щекой.«И мы с тобой...
— Прости меня… — Шепчет и слегка поворачивает голову, чтобы, о господи, увидеть эти блестящие изумруды. — Не нужно ни за что извиняться, Дэвид… — Соленый привкус собственных слез на губах, чувствует, как бьется сердце, чувствует, что забыл дышать. Вдыхает, выдыхает и не способен ничего описать. — Просто.. Просто скажи, что мне... Что нам делать дальше?«И мы с тобой...
— Я не знаю… Не могу, мне страшно до тошноты. Я уже сейчас думаю о том, как ты посмотришь на меня и будешь представлять, что это тело трогали другие люди, и что они делали со мной, как я л… — Дэвид, конец этого дерьма. — Тянет руки к старшему, обнимая за плечи. Он здесь, рядом с Дэвидом, и чувствует своей грудью чужое сердце. А когда он отчаянно льнет и буквально зарывается носом в изгибы чужой шеи, Квентин ощущает прохладу кожи и теплое дыхание, которое подрывает собственное. — Ты завтракаешь, обедаешь и ужинаешь. Пьёшь таблетки и ложишься в постель в одиннадцать! Ты понял меня?«И мы с тобой...
— Я все сделаю, только... Пожалуйста, не прогоняй… Не отпускай… — Шепчет, и голос такой хрупкий, такой дрожащий, — Если я буду злиться, не воспринимай всерьёз что бы я ни говорил, и если... — Дэвид, Дэвид, тшшш, — Останавливает, гладит по затылку, спине, шее, оставляю поцелуи на волосах, — Всё хорошо… Слышишь? Всё хорошо. — Шепчет, бережно. — Это последний раз, Дэвид, всё это — последний раз. Больше нельзя убегать… Больше нельзя. Я всё равно поймаю тебя. Ты слышишь…? Всё равно поймаю… Мы все равно поймаем тебя. И если ты не хочешь себя любить, тогда я тебя буду, — Он шепчет на ухо тихо, как шелест высокой травы, обнимает сильнее, прижимаясь. — Просто доверься мне, говори со мной, рассказывай всё, что происходит у тебя в голове, не отталкивай, Дэвид, прошу тебя, и не уходи больше, пожалуйста, я не выдержу, я… Не выдержу… И мы вдвоем... — Я буду всегда рядом, Дэвид… — И избавляясь от пространства, проглатывая миллиметры и касается губ Дэвида своими. Чувствует, как он рвано выдыхает, как застывает, сжимая чужую (свою) футболку на груди, как позволяет вести, и Квентин двигается плавно и осторожно на самом краю его мягких мокрых губ. Чувствует покалывание в пальцах, которыми накрывает кулак, которым Дэвид сжимает футболку. Разжимает его, позволяет сплести пальцы, сжимает слишком сильно, но это лишь побуждает упасть на подушку и потянуть его за собой. Чувствует. Чувствует его всего куда больше, чем прежде, каждую часть тела, что касается его, весь запах, состоящий из дождя и сигарет, чувствует, как его свободная рука мечется по его плечам, сжимает, гладит, тянет ткань. И черт возьми, чуствует, как получается все до ужаса неловко и сумбурно, потому что подстроиться друг под друга не выходит долго. У обоих сбилось дыхание от многочисленных попыток, мокрые губы покраснели, но они, словно не могут напиться воды, не прекращают целовать друг друга. Разум в тумане, сердце приятно бьётся в груди. Квентин не уверен, что всё это хорошо закончится, но отстраняться почему-то не спешит.Хотел я быть лучшим братом, лучшим сыном стать. Хотел я быть лучшим братом, лучшим сыном стать. Хотел я быть лучшим братом, лучшим сыном стать. Хотел я быть лучшим братом, лучшим сыно- Хотел я быть лучшим брато-
Хотел я быт- Хотел...
