Часть 12
8 июля 2023 г., 23:20
Дэвид подрагивающими руками разрывает конверт с логотипом клиники на несколько частей и выкидывает в урну, стоящую около огромного панорамного окна, посмотрев в которое, можно увидеть стоящие на парковке машины. Он выбросил бы и себя за ненадобностью, но, к сожалению, нигде поблизости нет урны с надписью "люди". Опасная, предостерегающая дрожь сыпется по спине, как крысы по чумному городу. Старается скрыть, старается не отводить глаз от своего размытого силуэта на фоне ночного города, держаться. Старается. А в ответ — чистая враждебность. Незнакомая, пугающая, чужая. Из глаз на мир никогда не взирало столько яростной злобы.
Злобы на себя. Клянется, что по ту сторону собственное отражение смотрит с ненавистью и уже готовит к запуску бомбы. Снести, стереть к чертям, чтобы и следа не оставить.
«— Ну куда ты, стоя будет удобнее...»
«— Давай в машину...»
...Послушно наклоняется, упираясь подбородком и носом в жесткую поверхность. Он даже не пытается звать на помощь. Либо никто не услышит, либо никому не будет дела.
«— Может нужно чем-то смазать? На сухую будет не особ...»
— Блять! Хватит уже, хватит, блять!
Срывается на крик и заваливается на правый бок, опершись рукой об унитаз.
— Хватит, блять! Хватит. Хватит. Хватит!
Его собственный голос не узнать. Он полон страха, слишком высокий и жутко дрожит.
Он зачем-то глотает воздух.
Он зачем-то открывает свой бесполезный рот.
Страшно:
«— Лучше, чем ничего. Давай ты первый»
И безжизненно:
«— Попробуем потом вдвоем?»
Хочется шипеть и вопить.
Стиснув челюсть, Дэвид сгибается пополам от разрывающей грудь боли.
Хочется плакать и кричать в голос, чтобы горло болезненно саднило, но он ничего не может. Лишь сидеть на холодном полу и сверлить взглядом тонкую перегородку.
Боль. Она везде. И выхода из этого просто нет.
Он смертельно устал чувствовать себя неправильным.
Неверным.
Неотлаженным.
Не выскобленным до чистоты охотничьим ножом перед этими петлями – они специально для него.
Устал падать хребтом на колья, скрытые под пушистыми облаками сахарной ваты, и порванными мышцами впитывать горячую ртуть.
«— Ты можешь просто молчать? Бесишь.
— Я точно тебя не раздражаю? Может мне стоит что-нибудь сделать, чтобы тебе было комфортнее со мной?»
«— Эй, почему ты плачешь? Я сказал что-то не то?
— Н-нет, я просто... Я тебя не заслуживаю»
«— Такс, а теперь...»
Еще раз вдох. Пробный.
“Антител к ВИЧ обнаружено”
И Дэвид смиренно проглотит, как красные яблоки, не подавится. Будет просить еще.«— Во всем был виноват только ты. С самого начала»
Кривая улыбка сползает резко. Как ножницы кромсают красную ленту. Ее беспощадно бомбят. Раз за разом. Ярости становится слишком много. Так, что не удерживается в играющих желваках и белеющих пальцах – заполняет по самые гланды. Держит за горло, прижав к стенке со словами: "Ты, слышишь, виноват только ты!" И готовит к расстрелу:«— Во всем виноват ты, Дэвид! Ты и твоя чертова привязанность к людям!»
Чертов неудачник и наркоман.
Он смешивается с толпой, ровно шагая в сторону уборной. По пути пару раз сталкивается со спешащими куда-то людьми, ему кричат в след что-то вроде "разуй глаза" или "слепой что ли?". Дэвид хотел бы быть слепым, глухим и вообще бесчувственным. Он хочет, чтобы из него вырвали этот клубок боли и выкинули в мусорку. Он мешает ему дышать, спать и есть. Он мешает ему жить. Парень открывает дверь нехилым толчком руки, оглядывается. Пусто. Заходит в самую дальнюю кабинку и наконец выдыхает. Если бы можно было выдыхать тревогу, то Кларк бы заплатил за это любые деньги. Но это лишь фантазия и волшебство. В настоящем мире нет этому места, а если ты хоть немного в это окунёшься, то пропадёшь. На автомате запускает руку в карман штанов, нащупывая прозрачный пакетик. С некой тяжестью в груди, нехотя вынимает наружу. Он рассматривает его почти минуту, как бы раздумывая. Шанс избавиться ничтожно близок, но Дэвиду не хватает сил сказать себе "нет". Никогда не было. «— Я давно это делаю. Раньше просто, для забавы, а сейчас, чтобы расслабить свои мозги» Ложь. Принимал умышленно, специально в надежде избавиться от боли и ненужных воспоминаний.«— Зачем ты употребляешь наркотики? — По той же причине, что и курю»
Потому что хочет умереть, Габриель. А такие, как ты – бестолковая пощада в руках палача. Он высыпает белый с оттенком жёлтого порошок на крышку сливного бака унитаза и выравнивает его в две дорожки предварительно найденными в кармане правами в форме пластиковой карты. Его руки дрожат не от страха быть пойманным, а скорее от желания как можно скорее почувствовать действие порошка на свой организм. «Мне сообщили, что мальчик подвергался насилию. Поставьте его на коленки» ...Внутри живота все скручивается, где-то по пути превращаясь в желе, уходя ноющей болью вниз... Туда, где бомбы оставили после себя только фарш из собственных страхов – они перерождаются как феникс, с каждым криком пачкая органы бензином. Только поднеси спичку – сгорят. «М-мам... Не оставляй меня с ними»Мама.
Купюра, свёрнутая в трубочку, сама попадает в ладонь, когда он запускает её во всё тот же карман. Он спешит, пока тревога не нахлынула с новой силой, как волна на песчаный берег. Убивает дорожки за считанные секунды, после чего трёт нос от неприятного жжения. Глаза слегка слезятся, но он лишь прислоняется к стене спиной и съезжает вниз, садясь на грязный холодный пол. «Дэвид, милый, надо потерпеть...»«Н-не трогайте меня! М-мама! Мама!»
«Пожалуйста, Дэвид, врач должен тебя осмотреть!» И тянет у самого горла, как пылает готовое сорваться с языка, как сильно хочется прорычать всё это до сотрясения стен:«— Отстаньте от меня наконец-то! Просто дайте мне сдохнуть!»
В голове полный бардак и хочется от отчаяния биться ею о стены, потому что не помогает. Ничего. Блять, просто ничего! Не помогает забыть и справиться с этим огромным разочарованием во всём. Дэвид понимает, что должно быть выглядит сейчас чертовски отвратительно и жалко со своими вечными попытками повторить то, что повторить уже просто невозможно. Это как полететь на луну без космического корабля, так же нереально, как и догнать утерянное чувство эйфории.Я вас не заслуживаю.
Глаза быстро наполняются слезами от боли и злости. — Боже, какой... Какой сейчас час? — Нервно стучит пальцем по электронным часам на запястье. — Блять, так поздно... Н-надо возвращаться... А в возвращаться куда? Домой...? Серьезно? К матери, потерявшей мужа, которой на плечи упало воспитание обоих детей? К его светлому, как раннее солнышко, брату? Или к Квентину, который сейчас как верный пес, сидит в их комнате и ждет его возвращения? Куда, блять, возвращаться?«— Улыбаешься? Серьёзно, ты этим гордишься?» — Сук, не трогай меня! Не трогай! Что, врежешь мне?! Да, врежешь? — Прекрати, Дэвид... — А что, будешь диктовать как мне жить, черт возьми?! Запретишь мне торчать, отец, да?! Что мне еще, нахрен, делать? Что блять?!»
Соленые ленты сползают, лезут повсюду, увлажняют даже кожу над вечно сухими губами. «— Я не хочу об этом говорить. — А я хочу поговорить именно об этом!»Квентин...
Его палач качает головой...
Переместив руки на своё лицо и закрыв глаза, он понимает, что и в самом деле плачет. Мокрые дорожки от бесшумных слез быстро сохнут, стягивая кожу на щеках, и он жалко вытирает новый поток слез, шмыгая носом и пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха. Это практически невозможно сделать из-за кома, встрявшего в горле как кость. ...И говорит, но сразу давится грубыми кусками стекла. "— Нет, Квентин" ...Вытирает лицо ладонью. Его палач с петлями стоит, смотрит на табуретку. Указывает на нее встать босиком и в полной готовности сбить ее из под ног. «— Мои проблемы тебя не касаются. — А я хочу знать, твою мать!» И палач замолкает. Секунды уходят, оставляя раскрасневшееся лицо, одышку и чужой взгляд, решительный и очень тяжёлый.«— И если тебе тоже было хреново, я хочу знать почему!»
Его палач. Его надзиратель. Его спутник. Пальцы судорожно сжимают сантехническую керамику, пока рвотные позывы обманывают организм. Выблевывать даже нечего, только желудочный сок, разбавленный энергетиком. Дэвид жмурится, склонившись над унитазом, а в перерывах шумно и глубоко дышит. Бомбы не выплевываются.Вдох.
Полоскает рот, лицо, стоит. Стоит и стоит, опираясь руками, считает капли пота, стекающие с подбородка в белый керамический котлован.«— ...Не двигайся»
Никчемный.
«— Я тебя вообще не понимаю... Ты еще ничего не сделал, а уже винишь себя в чем-то» Сделал – вина разрастается, забрасывает острые крюки в грудь. Кошмарно больно. Он теперь тонет во мраке своих же загонов и страхов. Трусливый и глупый в бессилии, трепыхается беспомощно, надеясь, что и вовсе скоро утонет. Если так теперь будет всегда, он хочет и вовсе перестать чувствовать. «— Ты затыкаешь мне рот каждый раз, когда я хочу что-то сказать. Что ты боишься услышать?» И бьет по затылку острая боль — напоминание:«— ...Всё началось с меня»
