Слишком многое

      Лю Цингэ почти уверен, что на самом деле его никто не спас, что он давно умер от искажения ци. В его жизни, казалось бы, не изменилось почти ничего, но одновременно с этим слишком многое. Этим многим, его всем, обхитрившим саму судьбу, является Шэнь Цинцю. Выхватив своего шиди из лап смерти, он не только перекроил чужую жизнь, но и казалось бы, что сам стал совершенно другим человеком. Лю Цингэ не может найти внятных объяснений этим различиям, столь неуловимым, но совершенно очевидным.       Изменились даже мелкие морщинки вокруг глаз Шэнь Цинцю, ведь и улыбается он теперь совершенно по-другому: ласково и понимающе, заставляя сердце Лю Цингэ пробивать рёбра, заходясь от волнения. У главы пика Цинцзин преобразилась и походка: вместо надменной в своей грациозности поступи теперь он стал предпочитать расслабленный и мягкий шаг, обмахиваясь веером и позволяя другим видеть усталость на своём лице, словно он обычный человек без статуса и имени. Мужчина стал искренним и беззлобным, он участливо проникся судьбой некогда нелюбимого ученика, пригревая и исцеляя собой переломанную душу. Он неосознанно заставил всех вокруг смотреть только на себя, восхищая совершенно несвойственной ему доблестью.       Да, Лю Цингэ точно давно умер, иначе нельзя оправдать и то, что внутри него при виде Шэнь Цинцю разгорается пламя, прогревающее грудь, выжигающее воздух в лёгких и заставляющее пылкие слова тлеть внутри, так и не добираясь до выхода. Лю Цингэ и раньше не был равнодушен к своему шисюну: он презирал и ненавидел, заходился бранью и срывался раз за разом, пытаясь вразумить и поставить на место озлобленного и зазнавшегося мужчину. Теперь же он всё так же взрывается, стоит Шэнь Цинцю появиться рядом, вот только природа у этих чувств совершенно иная. Теперь мужчина злится только на то, что сам ещё не успевает до конца осознать: на покалывающие почти до боли подушечки пальцев, желающие огладить чужие острые скулы, на трепещущие от восхищения красотой шисюна ресницы, на щёки, розовеющие цветами сливы от нахлынувшего смущения.       Лю Цингэ стыдится собственной реакции, не понимает, что могло с такой силой вскружить голову и перевернуть весь его мир. Искусный заклинатель, один из самых именитых мастеров, не умеет обращаться с такой простой вещью, с чувствами, даже если они принадлежат ему самому. Вся эта любовная чепуха, словно написанная мечтательной юной госпожой, кажется неправильной и инородной. А потому мужчина огрызается, становится отстранённым и холодным, закрывается от всех и надеется, что никто и никогда не узнает, что творится у него на душе.       Вот только скрывать эту бурю с каждым днём становится всё труднее. От осознания силы тяги к Шэнь Цинцю бежать некуда, заклинателю не удаётся спрятаться от своих мыслей, как бы он ни старался. Даже выплёскивая переизбыток эмоций на несчастных учеников, Лю Цингэ всё также задыхается от пронзающей всё его существо любви к своему случайному спасителю. Он бы совершенно точно предпочёл умереть от искажения ци, никогда не жить в этом странном мире, где Шэнь Цинцю кажется не таким придурком, каким был раньше. Даже мучительная смерть – настоящее благословение по сравнению с изнывающим сердцем от плещущихся внутри чувств.       Лю Цингэ не отказывается от своих слов, а новое, неожиданное и отвратительное ощущение, вызывающее острую боль по всему телу, лишь их подтверждает. Ревность накатывает всепоглощающими высокими волнами, заставляя глотать пену и бесконечно злиться, дрожать всем телом от невозможности что-либо с этим сделать и тонуть всё глубже, теряя надежду на то, чтобы выбраться из поглотившего его моря. Мужчина знает, что эти чувства неправильны, но лишь сильнее сжимает челюсть, стоит увидеть, как Шэнь Цинцю ласково запускает ладонь в волосы своего ученика, гладит и одобрительно улыбается, выражая похвалу. Может, если бы Лю Цингэ умер, то смог бы переродиться учеником пика Цинцзин и точно так же урывать внимание любимого человека? Так почему же он остался жив, почему удостаивается лишь редких перепалок и совместных сражений?       За долгие годы боль успевает приесться, прорасти через каждую косточку, концентрируясь где-то рядом с золотым ядром, отравляя организм и разнося истому по меридианам. Это мучение – бесконечный двигатель, сложнейший механизм, позволяющий ощущать себя живым. Возможно, все же, Лю Цингэ никогда не умирал. За своё спасение он благодарен, посвящая всего себя своей, пусть и греховной, любви. Он становится надёжным другом Шэнь Цинцю, готовым отдать за него всё, что когда-либо имел. Вот только он совсем немного не успевает.       Глава пика Байчжань славится грозным нравом, своими силой и непоколебимостью, упорностью и несговорчивостью. И совершенно точно никто не стал бы восхвалять его, увидев смятые на груди одежды, поцарапанные ногтями щеки и покрасневшие от лопнувших капилляров глаза, опухшие от тихо пролитых слёз. Эта истерика совсем бесшумная, сопровождаемая лишь редкими тихими хрипами и тяжёлыми вздохами, вырывающимися из сдавленного руками горла. Мужчина не позволяет видеть отчаяние даже самому себе. Лю Цингэ никогда не признает, что эта любовь сильнее его. Он никогда не сможет смириться с тем, что не в силах выдрать с корнем из себя этот тяжкий грех, сорняк, проросший в ухоженном саду. Ведь даже смерть Шэнь Цинцю не способна ничего изменить. Скорбь не умаляет тяжести неразделённой любви, лишь сильнее сдавливает душу и кровоточащее сердце в железных тисках.       И всё же, Лю Цингэ, наверное, снова умер, возродившись в какой-то другой вселенной. Ведь спустя невыносимые восемь лет перед ним возникает живой и невредимый Шэнь Цинцю. Он врывается в посеревшие будни также внезапно и громко, как из них исчез. Происходящее вокруг вновь обретает смысл, а сердце Лю Цингэ впервые отстукивает счастливый пульс. Может ли он мечтать о чём-то более смелом, чем то, что имеет сейчас? Он почти потерял Шэнь Цинцю, но обрел второй шанс, разве было бы честным претендовать на что-то большее? Глава пика Цинцзин вновь занимает свой пост и законное место в душе, позволяя дышать свободнее.       Вот только что-то вновь изменяется. Шэнь Цинцю постоянно забывает свой веер: оставляет его посреди тренировочного поля, роняет во время их встреч, кладёт на столик в обед и уходит, словно не замечая. Лю Цингэ терпеливо подбирает дорогую другу вещицу и приносит в его покои, ловя на себе хитрый прищур. Почему-то он чувствует себя в западне, проводит невесомо пальцами по чужим ладоням, стараясь запомнить нежность кожи, всматривается внимательно в горящие смешинками глаза напротив. И в этот раз ничего не меняется: он молча передаёт аккуратно сложенный веер, склоняясь к чужому телу чуть больше, чем было бы уместно. И раз за разом это расстояние сокращается, пока между ними не остаётся совсем ничего. Шэнь Цинцю смеётся прямо в чужие губы и прикусывает легко чужой язык, углубляя поцелуй, пока Лю Цингэ цепенеет и не верит в происходящее. Нет, до этого он никогда не умирал, ведь чувства никогда не захлёстывали с такой силой. Возможно, он погибает прямо сейчас, сжимая в своих руках тёплое тело Шэнь Цинцю. Он не ощущает ничего, но одновременно с этим слишком многое.