Маленький принц

      январь 1969-го…

      В восприятии каждого человека имеется понятие о пространстве, в котором ему максимально комфортно. Наверное, по этому принципу и должны обустраивать больницы — чтобы пациенты чувствовали себя безопасно в стрессовых ситуациях. Однако вокруг Жени были грязно-серые стены, под ногами — ледяной пол, а над головой — ярко светящие лампы, которыми можно пытать политических диссидентов. Из щелей деревянных окон прокрадывалась январская стужа.       Акушер-гинеколог, габаритами и манерой общения напоминающий мясника с Преображенского рынка, придирчиво поглядел на обессиленную роженицу. Вместо слов поддержки он отчитал девушку недовольным тоном:       — Переходят, а нам потом разгребай. Головка уже затвердевшая! Вот что теперь с тобой делать, Холмогорова?       У несчастной не нашлось сил, чтобы ответить. Да и не в ее характере было прекословить или с кем-то ругаться. Наверное, как раз благодаря кроткому нраву она принимала это испытание жизни как должное, не впадая в истерику или отчаяние. Она ждала долго и терпеливо, а значит, подождет еще, если такая судьба уготована ей Всевышним.       Заметив, что пациентка побледнела пуще прежнего и практически теряет сознание, врач забеспокоился: семейка-то не из последних в Москве, потом проблем не оберешься. Чертова буржуазия! И что только в Бирюлево забыли?..       — У-у, голубушка… — протянул мужчина, отложив скальпель в металлический лоток. — Галка, угости мамашу. Хилеет на глазах.       Медсестра-анестезистка, повидавшая виды и, кажется, саму Куликовскую битву, набрала в шприц физраствор и ввела его в вену девушки, чтобы хоть немного облегчить боль.       Затяжные роды — это мучение общей продолжительностью более восемнадцати часов, по-научному — патология. Процесс сопровождается неэффективными, крайне болезненными схватками. Безусловно, такое встречается нередко — не раз на миллион, как какие-нибудь забугорные аномалии. Однако простая смертная акушерка поняла, что сама не справится, и решилась позвать более опытного врача на помощь. Новогодние каникулы, что Хвастанцев продолжал в теплом кабинете с чекушкой водки, были нагло прерваны экстренным вызовом в леденющий родильный зал.       — Вячеслав Иванович! Давление падает — 95 на 68. Что будем делать?       «Молиться», — подумала смиренная Евгения Алексеевна.       Она обращалась к пресвятой Богородице и преподобной Мелании, к великомученице Анастасии, к праведным Захарии и Елисавете. Умоляла помочь всех святых, всех покровительниц рожениц, чтобы ее долгожданный малыш появился на свет.       Старородящая… Самое постыдное клеймо для советской женщины. Так врачи писали в карточке пациентки, пугая ее ужасными последствиями. Бестактно подвергали порицанию, называли эгоисткой. Девушка, которой по определенным причинам не удавалось зачать ребенка, становилась объектом осуждения, точно воровка или шалава. В двадцать девять, по мнению медиков, ее женский организм как репродуктивная машина уже был мертв.       — Вячеслав Иванович! 80 на 55!       — Кесарить надо, или загнется, — размышлял вслух Хвастанцев, словно перед ним лежала не беременная барышня, а поросенок, которого растили на убой, чтобы потом распродать кусками на рынке.       — Не надо кесарево, пожалуйста, — простонала девушка, срываясь на плач. — Это же опасно для малыша.       Сколько же мифов об этой процедуре ходило по Союзу. Кто-то слагал легенды о том, что кесаренные детишки растут с задержками в развитии, другие — что не придет молоко, а третьи так вообще пугали историями, будто на месте шрама навсегда сохраняется фантомная боль.       — Евгения Алексеевна, милочка, — мужчина уложил кисти, перепачканные кровью, на железные поручни кушетки, — Вы из родильного зала вперед ногами хотите уехать?       — Не надо кесарево. Я сама.       — Бог в помощь, — фыркнул Вячеслав Иванович, что можно было также трактовать как «Ну и дура».       Какие неведомые силы вселяются в женщину, готовую на все ради ребенка? Ведь можно любить что и кого угодно, но так безусловно и самоотверженно, как мать любит свое дитя — никогда. Материнская любовь наполняет женщину, словно сакральный сосуд, и она готова отдавать, отдавать всю себя без остатка, не ожидая ничегошеньки в ответ.       Еще во время беременности между мамой и малышом появляется совершенно удивительная связь, которая после рождения становится еще сильнее. В утробе матери ребенок реагирует на все ее чувства, эмоциональное состояние, усталость, переживания. Мама же чувствует любое движение малыша, понимает, когда он отдыхает, а когда бодрствует. И эта связь с каждым новым днем становится только крепче.       «Сыночек, миленький», — обращалась в своих мыслях девушка к малютке. — «Ну что же ты капризничаешь?»       Все ощущения, что были до, померкли. Адская боль разлилась по телу, как если бы кто-то очень жестокий начал ломать одновременно двадцать костей. Евгения взвизгнула, тонкие пальчики скомкали окровавленную простынь.       — Так-так-так, пошло по трубам! — Вячеслав Иванович замер перед ногами роженицы, будто вратарь на футбольных воротах. — Давай, голубушка, тужься. Сама, так сама. Только не филонь — тужься!       Практически все самое дорогое сердцу приходится достигать через тернии к звездам. Но Холмогорова и представить не могла, что ей предстоит вынести столько страданий, чтобы увидеть свое дитя. Поминутно темнело в глазах, затем резким дуновением пах нашатырь и все по новой: боль, полуобморочное состояние, нашатырь, боль. Боль и слезы, много слез. И вдруг крик. Детский крик! Слабый, еле слышный, больше похожий на хрип. Хлесткий шлепок и снова крик, но уже громкий, требовательный, даже скандальный. Малютка оборонялся, как мог: еще ничего не натворил, только-только появился на свет Божий, а уже получил удар по мягкому месту.       — Где он? — словно в бреду, простонала девушка, не видя перед собой ничего, кроме силуэтов и теней. — С ним все в порядке?       Перед глазами кружился калейдоскоп из звезд, ослепляющая больничная лампа казалась светом на том конце тоннеля. Евгения прикрыла веки, пытаясь успокоиться. Смирение желало разразиться истерикой от испытанного облегчения. Хотелось разреветься: эмоции переполняли, тело требовало разгрузки.       — Где мой сын?! — голос срывался на панический плач. Инстинкт накрыл новоиспеченную мать лавиной. Бушующие гормоны устроили в венах восстание. — Отдайте мне моего малыша!       — В надежных руках твой сын, Холмогорова, угомонись! — отозвался Хвастанцев, производя на холодном пеленальном столе какие-то манипуляции с головкой и ножками ребенка.       — Что Вы с ним делаете? Что-то не так?       Вячеслав Иванович покосился на девушку, как на умалишенную, и раздраженно цокнул языком:       — Ох уж, эти мамаши… Взбеленилась совсем, — ожидая поддержки, акушер поглядел на коллег, но не снискал понимания. — Готов голубчик! Идите грейте.       Люба, молоденькая медсестричка, единственный светлый и отзывчивый человек в этой своре медиков, подошла к кушетке и нежно улыбнулась:       — Держите своего богатыря, — она аккуратно уложила малыша на грудь мамы. — Четыре-двести, пятьдесят семь сантиметров.       На белой сорочке ворочалось и сопело розовое тельце, покрытое остатками пленочки и сгустками крови. Пальчики сжаты в крохотные боевые кулачки, бровки сердито нахмурены. Головка чуть тронута черными влажными волосиками. Личико опухшее, серьезное, обиженное на всех и вся.       — Ну, здравствуй, дорогой, — кутая сынишку подолом сорочки, прошептала Евгения. Слезы счастья хлынули по ее щечкам. — Ты мое чудо. Мой маленький принц.

***

      Холмогоровой казалось, что самое страшное позади и больше они с сыном никогда не расстанутся. Но все же врачам удалось отобрать, буквально вырвать самое драгоценное из материнских рук. В полнейшей суете Хвастанцев куда-то утащил маленькое сокровище, не удосужившись объяснить причину. По обеспокоенным глазам врача и акушерки Евгения поняла — что-то не так.       Медики оценивают состояние новорожденных с помощью шкалы Апгар — это такой способ выявить малышей, которым нужно больше внимания по неким причинам. Живешь ты не более пяти минут, а уже вынужден сдавать первый экзамен на профпригодность. Максимальные десять баллов набрать достаточно сложно. Полученная юным Холмогоровым твердая четверка сигнализировала не о том, что он уверенный хорошист, а о том, что его состояние критическое.       Малыш начал синеть на глазах: сначала пяточки, пальчики, потом и тельце. Его с силой выхватила перепуганная акушерка, передала в руки Хвастанцеву, и тот потащил ребенка в неведомые края. От паники заложило уши и новоиспеченная мама отключилась…       Евгения, которой строго-настрого запретили двигаться ближайшие несколько часов, еле стояла на ногах перед детским отделением, опираясь ладонью о ручку двери. Как кошке, у которой отобрали котенка, ей хотелось лезть на стены, царапаться, шипеть и биться за ребенка. Состояние неизвестности убивало, раздирало душу и сердце на куски.       Из зала вышел Вячеслав Иванович и, увидев несносную мамашу, закатил глаза:       — Холмогорова! У тебя мозг в плаценте, что ли, был? — он опустил маску и усы его нервно задергались, как у моржа, которому не досталось рыбки. — Тебе покой нужен, а не бег по коридорам.       — Что с ним? Я могу его увидеть? — губы затряслись, из синих глаз катились слезы.       Гормоны продолжали кипеть, только теперь вместо восстания их обуял страх, печаль, тоска, чувство неполноценности, потому что от души и тела оторвали самую значимую половинку. Похоже, вид у Евгении был настолько удручающий, что даже железка, которая выполняла в груди врача роль сердца, дрогнула.       — Милочка… — он тяжело выдохнул и потер уставшие глаза. — Давай-ка присядем.              Он взял девушку под руку и провел к креслам, сидушки которых шелушились по углам. Ужас в душе нарастал с каждой минутой его молчания, пульсировал всепоглощающей опухолью.       — Не молчите, умоляю, — почти беззвучно прошептала Холмогорова, чувствуя на губах солоноватый вкус слез.       Пожалуйста, пусть он скажет, что сынишка жив-здоров и вся эта беготня вокруг — чистая формальность, необходимые пункты ухода за новорожденными.       — У него гипоксия головного мозга, — завидев немой вопрос на лице, которое готовилось расплакаться очередной истерикой, Вячеслав Иванович поспешил продолжить: — Это не рак, это не смертельно, но штука коварная и опасная. Кислородное голодание мозга. Если простыми словами: клеток много, а объема поступающего кислорода не хватает.       Девушка перевела безжизненный, потухший взгляд на стену детского отделения. Искорка надежды блеснула в глазах.       — Можно мне его увидеть? Хоть на минуточку.       — Он не здесь, — мужчина покачал головой, мечтая о сигарете. Не умел он общаться с мамашами. Особенно сообщать плохие вести. — Он в отделении интенсивной терапии. Мы поместили его в барокамеру, ввели раствор питательный. Наверное, уже удрых. И тебе тоже пора отдохнуть.       Ошибался или намеренно врал? Ведь в эту самую секунду мальчик горько плакал, беспомощно дергал ручками и ножками, как перевернутый на спину таракашка. Тельце его билось судорогами, малышу было холодно, страшно и одиноко, ведь он попал в место, где, кажется, все против него. Об этом и многом другом врач решил умолчать, чтобы Холмогорова не грохнулась в обморок или, чего хуже, не понеслась в реанимационное отделение наводить шухер.       Самый счастливый день был превращен в кошмар — растоптан, будто замок из песка. Счастье обернулась горем, огонек надежды затушил морозный ветер. Лицо Евгении не выражало ни единой эмоции, слилось с серыми стенами, молчаливыми, неодушевленными. Лишь глаза с какой-то периодичностью моргали, выпуская слезы. Не осталось ничего. Ничего, кроме Бога.       — Ты, я вижу, верующая, — глазами Хвастанцев остановился на золотом крестике, что торчал из-под голубой ночной рубашки.       Девушка посмотрела на мужчину мертвым, безнадежным взглядом и кивнула.       — Тогда молись. Больше ты ему ничем не поможешь.

***

      Находиться в окружении счастливых мамочек было невыносимо. Пока соседки по палате сюсюкались со своими здоровенькими малышами, Евгения рыдала в подушку. Будто привидение, она бродила по коридорам, укутавшись в махровый халат, но было холодно не внешне, а внутри — цветущая душа превратилась в голое, беспощадно выжженное поле. Ноги сами вели к покоям интенсивной терапии, где ее сын, исколотый иглами от капельниц, в трубках и датчиках, находился под аппаратом искусственной вентиляции легких. Девушка часами сидела под дверьми, но ее прогоняли строгими взглядами, молча забирая баночку с сцеженным молоком.       На третий день, на Рождество, была применена тяжелая артиллерия. Ростислав Александрович не обладал нравом кротким, как его сноха, однако имел записную книжку, богатую контактами влиятельных людей. В бирюлевский ободранный роддом съехались на симпозиум лучшие врачи Советского Союза, коллегия докторов медицинских наук. Они долго колдовали над анализами буйного малыша, который, видимо, на генетическом уровне осознавал, что является долгожданным внуком Холмогоровых и имеет кое-какие привилегированные права. Родители Евгении, люди менее статусного порядка и более мирного склада ума, тоже принимали участие в операции под кодовым названием «найти любые средства для выздоровления внука».       Пока старшие Холмогоровы и Баженовы сражались с железным занавесом за лучшие импортные лекарства, боролись в кабинетах с бюрократией и продвигали на местах коррупцию, молодые, не больно-то и счастливые родители сообща разделяли свалившуюся на их головы беду. Соседки по палате давно выписались и отдыхали с детишками дома. Женя одна оставалась в больнице и не находила себе места.       — До сих пор не верю, что все это происходит на самом деле, — девушка уткнулась в шею мужа. — Вот так проснусь ночью, знаешь, и живот щупаю, щупаю. А вдруг мне кошмар приснился, и я еще не родила…       Наплакано уже было с целое море, но слезы продолжали течь ручьями. Парень прижал любимую к себе так крепко, словно пытался впитать в себя всю ее боль, облегчить горе.       — За что нам это, Юрочка?       — Господь дает человеку ровно столько испытаний, сколько он в состоянии вынести.       — Но я же не железная, — девушка заглянула в его глаза и было в них столько печали, будто она смотрит в зеркало.       — Нет, конечно. Ты моя нежная роза.       Юрий запечатлел на ее губах поцелуй, долгий, нежный, пропитанный любовью и благодарностью. Она подарила ему сына, наследника, первенца. А болячки и невзгоды они переживут, главное — верить. Он не оставит их семью без помощи и заботы.       Дверь распахнулась и святая троица, супруги Баженовы и господин Холмогоров, бесцеремонно ввалились в палату. Ростислав Александрович стремительным вихрем прошелся по помещению и приземлился на койку у окна. Его крупные ноздри раздувались сильнее обычного, в карих глазах разгорался пожар. Алексей Дмитриевич пригладил дочь по плечику и сел рядом с Холмогоровым-старшим.       — Евгеша, ну что ты, миленькая… — Анна Николаевна чмокнула девушку в заплаканное личико и устроилась на краешке ее кровати.       — Что говорят? — Юрий украдкой взглянул на отца, предварительно взяв в ладони руку жены. Ее теплота всегда согревала и успокаивала.       Холмогоров-старший молчал, лишь желваки выступили под его высокими, ярко выраженными скулами. В палате повисла тяжелая, звенящая тишина.       — Пап?       — Юрка, ну что ты разгалделся? Нет пока новостей. Работают люди, сказано тебе! Астрошизик…       Ростислав Александрович отличался характером вспыльчивым, даже воспламеняющимся. За жесточайший рационализм и сдержанность в семье отвечала Зоя Брониславовна, ледяная леди, которая первым же самолетом умчалась в ГДР. Она надеялась купить по страшному блату дорогущий ноотропный препарат.       — Со вчерашнего дня его не видела… — уставившись куда-то в пустоту, пробормотала, точно в бреду, Евгения и глаза ее наполнились слезками.       — Родная моя, — Анна Николаевна прижалась к дочери, пытаясь укрыть ее от навалившихся несчастий. Она гладила ее по голове, поправляя шелковистые черные волосы, заплетенные в растрепавшуюся косу.       Алексей Дмитриевич стянул очки, устало потер глаза. Он не спал уже вторые сутки. Редкий дрем на заднем сидении автомобиля, пока шофер доставлял его от точки «А», где сидели знакомые медики, до точки «Б», к знакомым ученым, не спасал. За эти дни мужчина изъездил все буквы русского алфавита. Предстояло переходить на греческий.       Ростислав Александрович вскочил с места и заходил по палате. Халат его кинематографично развевался, точно плащ отважного супергероя. На секунду он застыл посреди комнаты, а потом молча двинулся к двери.       — Пап, ты куда?       — Не, Юр, ты что, шланг, что ли? Вроде, не шланг, — глаза мужчины полыхали, но у огонька того был какой-то странный отблеск. — У меня внуку третий день от роду, а я его видеть не видел. Я с этим мириться не собираюсь. Не знаю, как вы, братцы-кролики, а я пошел к внуку.       Он с хитрой ухмылкой подмигнул невестке и вышел в коридор. Баженовы и молодые Холмогоровы растеряно переглянулись и, не сговариваясь, поднялись с кроватей.

***

      Громоподобным голосом и требовательным отношением к своей персоне внук явно пошел в деда. Пока остальные детки пытались уснуть под плач самого младшего Холмогорова, самый старший учинил такой скандал в кабинете заведующей отделением, что их семейку встречали перед дверьми отделения интенсивной терапии чуть ли не с красной ковровой дорожкой.       — Вы же понимаете, что всех разом впустить мы не можем? — врач умоляющими глазами смотрела на решительно настроенного мужчину.       — А мы в два подхода. Пусть гаврики первые идут, — указал на молодых родителей Ростислав Александрович.       Юрий сильнее сжал пальцы жены. Нервничал — он еще ни разу не видел собственного сына. По рассказам супруги, мальчик напоминал подопытного кролика, из которого торчали трубки и иглы. Этого было достаточно, чтобы фантазия нарисовала жуткое зрелище.       Облачившись в стерильную форму, надев маски и шапочки для волос, словно астронавты, собравшиеся в открытый космос, Холмогоровы прошли в зал. Десятки деток с разными диагнозами и осложнениями лежали в прозрачных капсулах, нашпигованные трубками. Среди всех этих мальчиков и девочек, похожих друг на друга, как пластмассовые пупсы с одной фабрики, сердце тут же нашло того самого и подсказало, куда идти. Юра вел жену к месту, где дремал их сынишка. Евгения, наверное, впервые за все это время улыбнулась: оказывается, существует не только материнский, но и отцовский инстинкт. Парень будто услышал ее мысли и вопросительно посмотрел, мол, в верном направлении идем? Она кивнула, и Юра зашагал решительнее.       Малыш спал. Грудка часто-часто вздымалась вверх-вниз. Веки подрагивали, а кулачки и ножки слегка дергались — видимо, опять судороги. Ручки исколоты, от каждой тянулась трубка к капельнице.       — Сынок… — мужские ладони предательски затряслись.       Евгения гладила его пальцы. Даже через одноразовые перчатки он почувствует ее тепло и поддержку. За последние дни в ней появилось столько мужества, что она может делиться им с окружающими.       Мальчик закряхтел и зашевелился. Снится что-то или почувствовал родителей? Маму, которая оберегала его от жестокого мира так долго. Папу, который, целуя животик, рассказывал сынишке про физику межзвездной среды.       Малыш активнее затряс ручками и вдруг открыл глаза. Он внимательно изучал два больших, нависающих над ним объекта — странных, но почему-то таких знакомых и родных.       — Глаза какие синие, — шептал завороженный Юрий. — Как океан.       — Как космос, — улыбнулась девушка и чуть ближе опустила лицо к любопытной крохе. — Бездонный, бесконечный, с миллионами ярких звездочек космос.