Маленький принц

январь 1969-го…

      Как выяснилось, есть гипоксия хроническая, а есть кратковременные острые состояния, которые проходят практически бесследно. Малышу Холмогорову крупно повезло — на его жизненном пути выпал первый джек-пот. С рекомендацией записаться на физиотерапевтические процедуры и регулярно посещать невролога маленький требовательный человек был выписан из роддома. Что спасло мальчика, оставалось загадкой — материнские молитвы или дорогущий препарат, который с боем выбила из фармакологического центра в Брауншвейге бабушка Зоя. К слову, эту самую бабушку буквально передергивало от нового титула, что беспардонно указывал на ее солидный возраст. Ни каблучки, ни алая помада, ни тонкий стан и лисий разрез кокетливых глаз не могли скрыть счет 5:3 не в ее пользу.       На пороге родильного дома в сопровождении медсестер и врача появилась супружеская пара. Юра бережно, точно сундук с сокровищами, нес в руках белый конверт, перевязанный ярко-голубой лентой. Евгения на ходу кутала мордашку любопытного малыша понадежнее от холодного ветра.       — Женек! — окликнул девушку отец. — Сфотографироваться надо. День-то какой!       Мужчина держал наготове свой верный «зенит» — фотоаппарат, запечатлевший тысячу добрых моментов жизни Баженовых: серебряную свадьбу, отпуск в Прибалтике, свадьбу дочери. Теперь пора увековечить выписку долгожданного внука. В свободное от работы время, коего у декана градостроительного факультета было крайне мало, Алексей Дмитриевич занимался фотографией. Часами проводил время в ванной, проявляя пленку, а потом увешивал стены кабинета снимками любимых девчонок — жены и дочери. Наконец-то фотоколлекцию разбавит мальчишечье лицо.       В объектив улыбались начинающие родители, наконец-то искренне счастливые и спокойные. Беда отступила, они победили. От комочка, спрятанного от январской стужи в конверт, были видны лишь нахмуренные бровки.       Хвастанцев, врач-акушер, принимавший роды, похлопал Юрия по плечу. Так простецки и добродушно, будто и не было этой адской недели и девяти тяжелых месяцев, в течение которых адепт Гиппократа позволял себе хамить беременной Холмогоровой при каждом удобном случае.       — Берегите, папаша, своего богатыря.       — Обязательно, — не сводя глаз с сына, отозвался парень. — Все для него сделаю.       Говорят, один человек не в силах изменить мир, но он, совершенно точно, может стать миром для кого-то другого. Яркой Вселенной, вспыхивающей кометами и горящей миллионами светил. Почему еще ни один физик не запатентовал формулу, по которой все вокруг непременно наполняется счастьем? Ведь это так просто: счастье равно ребенок.       — В рубашке ваш парнишка родился, не иначе, — усмехнулся Вячеслав Иванович, вспоминая, сколько крови из него попил этот карапуз и его сумасшедшие родственнички.       — В правильной семье он родился, вот и вся рубашка, — ехидным тоном подметила Зоя Брониславовна и закутала шею воротником соболиной шубки. — Юрочка, спускайся. Машина ждет. Я уже застыла совсем.       — Сейчас идем. Погоди минутку.       Острые шпильки нетерпеливо зацокали по ступенькам: женщина поднималась к сыну и внуку и, так уж и быть, к невестке.       Во многих семьях негласно, а иногда вполне официально главой является жена, мать семейства. У Холмогоровых же в доме правила верховная ведьма, требующая беспрекословного подчинения. С Евгенией свекровь дел не водила, по душам не общалась. Наверное, она и сама не до конца понимала, за что так взъелась на девушку, которая не то что муху не обидит, так еще и приютит, и приголубит. Версий было две: согласно первой, мечтательная, набожная Женька — ни разу не партия Юрочке, перспективному молодому ученому, будущему профессору астрофизики; по второй версии, неприязнь зародилась на почве того, что дочка треклятых Баженовых долго не могла забеременеть, чем вызывала возмущение не только у врачей, но и у Зои Брониславовны.       — Будь здоров, Галактика, — Хвастанцев подмигнул малышу и пальцем коснулся его холодного носика. — Ждем тебя лет через двадцать, уже со своей женой.       — Боже, упаси! — раздался хрипловатый женский голос, который безжалостно топил окружающих в желчи, как котят в пруду.       Врач, возможно, был туг на ухо, а, возможно, просто не хотел связываться со скандальной дамочкой, во власти мужа которой было уволить, в целом, весь медперсонал.       Ростислав Александрович уже полчаса куковал в своей черной «волге» и не глушил двигатель, чтобы Его Высочество внук добрался до дома с королевскими почестями. Зоя Брониславовна, подталкивая Юрия в спину кулачком, тонко намекала, что карета подана. Жест был проигнорирован, и тогда женщина пошла ва-банк: напором и властным движением она отняла у неродового сына конверт и поспешила в теплую машину, воркуя по дороге с малышом:       — Мальчик мой, ты замерз? Скажи, что бы я без Зоеньки своей делал, да? Да, любовь моя?       Хвастанцев проводил деспотичную леди взглядом и как-то странно посмотрел на Евгению. В его глазах читалось некое сочувствие — теперь он понимал, по каким принципам строится иерархии в этой семье.       — Ты молодец, голубушка, — в голосе звучали нотки поддержки и, кажется, раскаяния. — Давай через годик другой за дочуркой. Начало положено.       — Дай Бог, — девушка одарила присутствующих благодарной, светлой улыбкой, абсолютно позабыв все обидные слова и скотское к ней отношение. — Спасибо вам. От всей души.       Доброе сердце Евгении Алексеевны искренне простило каждого. Она уже не помнила, что ей пришлось на протяжение почти десяти месяцев чувствовать себя куском мяса на конвейере без права голоса, что пришлось пройти через все виды медицинской агрессии. Все это было похоже на долгое моральное изнасилование. Но теперь все позади.

***

      Дома, в их теплой, уютной и солнечной, как янтарная шкатулка, квартире, Холмогоровы сходили с ума от командирского крика малыша. Юра в армии не служил, но что-то ему подсказывало, будто с солдатами военачальники общаются примерно на том же уровне децибел.       Пока Евгения кормила вечно-голодного малыша в спальне, глава семейства и ее тридцатилетний сын разговаривали на балконе.       — Юраша, это шутка такая? — женщина выпустила дым в распахнутое окно. — Второго ребенка как назовете? Стратосфера?       Парень подошел к матери и накинул на ее плечи пуховую шаль, всеми силами скрывая ухмылку.       — Ну зачем ты драматизируешь?              — Космос Юрьевич Холмогоров, — смотря разочарованными глазами куда-то поверх заснеженного двора, женщина демонстративно тянула каждый слог. — Бред какой. Просто абракадабра.       — А, по-моему, звучит, — безобидно улыбнулся парень и, ловко отняв у матери сигарету, затушил ее в пепельнице. — У деда имя так-то тоже не из рядовых было.       Бронислав Иванович доблестно служил в театре, хотя такое громкое имя больше подходило какому-то генералу. Дочь пошла по его стопам: много лет трудилась актриской, но так и не смогла побыть ни Джульеттой, ни Офелией, ни Ниной Заречной из чеховской «Чайки». Тем не менее считала себя голливудской звездой и диву давалась, почему ей до сих пор не присвоили статус «народной» артистки. Свою невостребованность Зоя Брониславовна компенсировала вполне заурядным способом: нагло совала свой нос в дела и квартиру молодых Холмогоровых, коим жилье досталась по наследству от деда.       — О Боже…       Даже за прикрытой дверью было слышно, как плач и вопль, срывающиеся с уст младенца, набирают обороты.       — Успокоить и то не может. На няньках разоритесь.       — Мам, не начинай. Ты меня вообще в три месяца бабушке сдала и укатила на гастроли.       — Милый мой, — всплеснула руками Зоя Брониславовна. — Ты не сравнивай. Я была на сцене, во мне нуждались люди. А твоя ненаглядная только и умеет, что на свои статуэточки да картиночки часами пялиться.       Образование искусствоведа и врожденная интеллигентность Евгении буквально сводила ее свекровь с ума. Женщина считала невестку не от мира сего. Прагматизм, жесткость и нарциссизм в одностороннем порядке боролись с милосердием, доброжелательностью и великодушием. Объявив войну за контроль над Юрой, тиранша Холмогорова и сама не заметила, как тут же проиграла.       — Отстань от детей, Зоенька, — на балконе от детского плача решил спрятаться и несокрушимый Ростислав Александрович.       Мужчина потянулся к пачке «примы», но супруга его опередила. Нервная работа, вспыльчивый характер, литры кофе и никотин совсем расшатали его сердце. От своих привычек отказываться он противился, но с такой женой спорить бесполезно. По регламенту, Ростиславу Александровичу было позволено в день не больше четырех сигарет. К полудню лимит уже был исчерпан.       — Пусть сами шишки набивают. Молодые же.       — Свой лоб она пусть хоть расшибет! Но внука погубить не дам, — прошипела Зоя Брониславовна. — Хватит с меня истории с роддомом. Говорила я рожать в перинатальном центре?       Сильная половина Холмогоровых синхронно закатила глаза, обращаясь за помощью к космическим силам.       — Говорила или нет?       — Говорила, мам, говорила.       — Вот! Получите — распишитесь. Если бы не наши связи, неизвестно, чем все могло закончиться.       Малыш Космос продолжал завывать пожарной сиреной, хотя по времени трапеза уже должна была подойти к концу.       Зоя Брониславовна раздраженно цокнула, предвкушая встречу с бестолковой снохой. Она поправила и без того идеальную прическу и направилась в комнату.       — Мам, стой. А дым?       — Уже не пахнет. Да и вообще, пусть мальчик с детства привыкает к запаху дорогой женщины, — взглянув на сына из-за плеча, игриво отозвалась артистка. — Диор и сигареты — в этом есть особый шарм.       По коридору растеряно бродила взволнованная мамочка, тщетно пытаясь укачать плачущего навзрыд ребенка.       — Женя, — Зоя Брониславовна, точно свирепая гарпия, подлетела к невестке и отобрала малыша. — Ну кто так пеленает? Как мумию, замуровала.       — Простите, — бедняжка пыталась размять уставшие руки. — Я пока не все умею делать правильно. Я научусь.       Женщина одарила ее колким, крайне недовольным взглядом, будто ученицу, завалившую контрольную работу. Эти полупрозрачные глаза-алмазы, настолько красивые, что ими можно инкрустировать королевскую тиару, издевались, насмехались, унижали.       — Сейчас Зоенька все исправит. Да, моя звездочка?       Госпожа Холмогорова откровенно саботировала неугодное ей имя — выбрали же без нее, поэтому использовать его на практике она не считала целесообразным.       Зоя Брониславовна обладала редчайшим талантом: могла одним словом или действием ранить душу, как катаной. Прежде чем что-либо произнести, она всегда хорошенько продумывала посыл. Именно поэтому слышать от нее грубости было особенно больно. Сослаться на то, что высказывала обидные вещи в сердцах, женщина не могла, потому что всегда говорила взвешенно и хладнокровно, только то, что хотела. В такие моменты Евгения чувствовала себя пленницей лагеря смерти — словно тебя поливают из шланга напором ледяной воды.       Переставить пусть даже на миллиметр какой-то элемент декора, вазочку или тарелочку, Зоя Брониславовна считала своим долгом. Возможно, это был ее ритуал для успокоения души, но, скорее, это был способ показать, кто тут власть, помечая захваченную территорию ядом.       Мальчик в руках бабушки раскричался еще сильнее, чем вызвал искреннюю озадаченность на напудренном лице: как эта малявка смеет дискредитировать ее авторитет в глазах домашних?       И снова на выручку пришла тяжелая артиллерия. Ростислав Александрович бронебойной пулей преодолел расстояние от балкона до дивана и, отобрав внука у жены, прижал его к себе.       — Так, солдат, докладывай. Расскажи деду, кто тебя тут обижает?       Мужчина ходил по комнате, покачивая на руках малыша. Космос горько плакал и тряс кулачками, жалуясь на все на свете самому, как ему показалось, надежному и серьезному человеку. Ростислав Александрович, гроза морей и океанов, так прозвали полковника в штабе, лучше всех понимал, что каждому порой просто необходимо выговориться, пусть даже на языке детского лепета.       Уже через несколько минут малыш смолк и хлопал глазками, смотря на лицо деда, на которого в будущем будет безумно похож.       — Все рассказал? — улыбнулся мужчина и прижался губами к мягонькой, нежнейшей щечке малыша. — Женька, забирай бандита.       Холмогоров старший положительно относился к выбору своего сына. Для него самым важным было, что его Юрка счастлив, а претензии и ревность Зои к невестке — на самом деле, беспочвенный вздор.       Девушка села в кресло. Малыш уютно уместился в нежных руках мамы и тут же схватился ловкими пальчиками за ее локоны. Космические глаза встретились с волнами бушующего океана и Евгения новым нахлынувшим потоком почувствовала ту невероятную связь, которую испытала во время родов. Зная теперь это ощущение, она могла оправдать и Зою Брониславовну — любовь к ребенку затмевает разум. Все уходит на второй, на третий план — все неважно. Кроме сына.       — Мой маленький принц, — прошептала девушка, чувствуя, как любовь переполнила ее настолько, что пытается вылиться слезинками. — Мой любимый. Мой Космос.       Имя это происходит от древнегреческого «Космео» — украшать мир. Долгожданный малыш, безусловно, стал главным украшением их с Юрой мира. Как можно назвать это чудо обычным именем? Это точно был не Владимир, как хотели Баженовы, и не Роман, как требовали Холмогоровы. Космос и точка!       Говорят, беременная женщина — самая красивая женщина. Это правда. А картина, когда твоя супруга держит уже на руках твоего ребенка и тает от счастья и любви достойна быть на выставке в Лувре.       Сердце Юрия приятно щемило. Хотелось нарушить все законы физики, разорвать пространственно-временной континуум и остаться в этом мгновении навсегда.       Парень сел на подлокотник кресла и склонился над девушкой, которая тихонечко напевала сыну любимую песню:       — Des yeux qui font baisser les miens       Un rire qui se perd sur sa bouche       Voila le portrait sans retouche       De l'homme auguel j'appartiens…       Малыш заморгал посоловевшими глазками. Устал маленький вояка серчать и кричать. Безопасность и абсолютная любовь родителей окутали его мягким коконом.       — Je vois la vie en rose…       Ростислав Александрович, не шибко щедрый на телячьи нежности, приобнял жену за талию. Она тоже старалась держать лицо, но все же сдалась — смущенно захихикала, словно кокетливая школьница.       Космос засопел. Его еще больше влюбленные друг в друга родители переглянулись, обменявшись улыбками. Евгения тихонечко пропела напоследок:       — Les ennuis, des chagrins s'effacent       Heureux, heureux a en mourir…