When will you realize… Vienna waits for you?

Дин похож на брошенного щенка — несчастного, с испугаными глазами. Разница только в том, что щенка он, если надо, пнёт, а с Дином лучше сам удавится. Еще и мокрый от дождя насквозь, взгляд виноватый — тьху. Сэм делает большой глоток из бутылки вина, чтобы не так тряслись руки когда он молча стаскивает с него прилипшую к телу одежду. И пытается не думать о том, что под ней. Он только кивнул в замену приветствия. Дин шморгает носом и ёжится. Позволяет снять с себя куртку, руки наверх поднимает когда Сэм тянет на себя промокшую наскозь футболку. Руки тут же на груди складывает, но Сэм замечает и взглядом выхватывает — на торсе розовеют новые шрамы. Сэм хмурится, руки его убирает. Дин не шевелится, застывает дрожащей статуей. Перехлёст шрамов — почти царапин, разной длины — совсем неглубокий. Нанесённые пирочинным ножичком или каким-то его подобием. Но всё равно шрамы — «царапины» звучит как-то пофигистически, так, как относится к этому сам Дин. А Сэму не всё равно. Это, факт, шрамы. — Ты не виноват, — шепчет он, прослеживая их пальцем, — Не виноват, слышишь? Горло царапает желанием закричать до боли и разорванных связок «Ты ни в чём не виноват!» но он молчит. Станет давить, хуже будет. Проходили. Он не замечает, что закрыл глаза и прижался ухом к сердцу пока не доносится тихое робкое: — Сэмми. Он отводит взгляд и отстраняется. — Не протестуй, — просит он, голос на сип срывается, — Не протестуй, мать твою. Ты ни в чём не виноват. — Но… — тихое, раздражающее. Звенящее эхом в ушах. Сэм не выдерживает, бьёт его по плечу. Дин вздрагивает. На коже алеет след. Голос ещё больше ломается, глаза застилает пелена слёз. — Извини, — говорит он, готовый заплакать. Извини что не увидел, не понял раньше, извини за то, что не сдержался сейчас, извини за этот след, который я сейчас лихорадочно выцеловываю, извини что не заметил, что ты всё время был на последнем издыхании, извини, что заметил только когда ты сломался, извини, что всё время считал тебя сильным и несгибаемым, извини, что плачу сейчас, когда ты — даже сейчас нет, ты никогда не плачешь, а я реву вместо тебя, — Пожалуйста, Дин, извини меня, мне так жаль. — Порядок, — тем же наплевательским, спокойным тоном. Сэм не повторит свою ошибку, нет, не сейчас. Хотя руки чешутся. Но если он вмажет, Дин не ответит. Он через силу сглатывает застывший в горле комок, утирает глаза влажной от мокрой одежды рукой — бесполезно. Пошли, говорит, в душ. Ты насквозь промок, пошли, тебе нужно согреться. Нечего мне болеть. Дин кивает. Снимает нерешительно джинсы вместе с трусами, идёт в ванную. Так же нерешительно стоит на месте и на пятках покачивается. Как же не похоже на легендарного Дина Винчестера. Сэм раздевается и сбрасывает всю одежду на пол. В обычной ситуации Дин бы над ним пошутил. Сейчас — ни пары с уст, моргает, да и только. Вздрагивает, когда вода из душа обрушивается на тело. — Сейчас, сейчас — дай мне секунду, я настрою. Дин кивает. Тёплая вода тревожит порезы. Дин инстинктивно отшатывается. Сэм смотрит на него соболезненно. Намыливает его, смывает, нежно промакивает шрамы полотенцем. Дин смотрит на него открыто и немного сонно, взгляд рассеивается, зевает. Сэм почти винит себя за то что тормошит его, такого ранимого и забывшего. Хорошо притворявшегося, понимает он, потому что когда он говорит: — Шрамы. Надо их обработать, — Дин натягивается, как струна, и едва не лопается. Стискивает челюсть и кивает. Смотрит на ватку и бутылочку спирта так напуганно, как не смотрит на ненавистных ведьм и оборотней. Маленький такой, усадить бы на колени. Но нельзя. Слишком травмирует гордость. Зажмуривается и впивается ногтями в ладонь, когда смоченный спиртом ватный клочок касается тела. Сэм мягко разжимает его пальцы, целует ладонь в центр. — Потерпи, — просит, — Я постараюсь, чтоб было недолго. Дин трепещет ресницами и растянутое «ага» выдавливает. Сэм не спрашивает — почему? Какого чёрта, Дин? Кто тебя заставил, кто, скажи пожалуйста, я их убью. Сэм не говорит — почему ты начал, и когда? Сэм не говорит — знал бы ты, как было больно мне это осознать. Сэм не говорит — тебе нужно психологу. Дин всем естеством упрётся и скажет нет, в лучшем случае — ни слова этой сучке не расскажет. И будет смотреть как на предателя. Хватит с Сэма предательств. Он заканчивает, закидывает метким броском ватку в мусорник в дальнем углу. Целует, отводит в ванную чистить зубы и спать. Укрывает мягким, тяжёлым одеялом. Целует в плечо. Прижимает ближе и говорит — нет, шепчет: Я люблю тебя. Чтобы ни случилось и произошло, я люблю тебя. Он шепчет — мы со всем справимся вместе. Он думает и пытается передать — позволь мне помочь. Хоть как-то, да чем угодно, умоляю, позволь мне помочь. Я не могу ничего делать. Он говорит громче на тон с слезами в голосе и дрожащими руками, вжимающими брата поближе, в себя: — Верь мне, Дин. Дин? И Дин кивает. И выдавливает «хорошо», наконец-то, его плечи беззвучно дрожат и Сэм понимает — плачет. Дин, впервые за долгое время, расплакался. Тот поворачивается к нему лицом и смотрит на него глазами, сверкающими ещё более ослепительно от слёз в лунном свете: — Спасибо.