Пока я мылся я вскрылся

С того момента прошёл год. Вова уже совсем взрослый парень, заканчивающий одиннадцатый класс и сдавший все экзамены. Он сильно изменился: стал более спокойным, рассудительным, научился держать себя в руках. Внешне он оставался тем же обычным кареглазым брюнетом с растрёпанной чёлкой и усталым взглядом, но во всём его облике чувствовалась какая-то новая, едва заметная уверенность. Макрон всё это время продолжал быть рядом, терпеливо учил, поддерживал и буквально вытаскивал его из бесконечных приступов апатии. Казалось, что если бы не он, парнишка так и остался бы наивным, испуганным мальчишкой, который боится поднять глаза и не верит, что способен хоть чего-то добиться. Но всё вышло иначе. Благодаря хорошим умениям Эммануэля раздавать подзатыльники и таким образом возвращать его к реальности, Вова сумел подтянуть знания по французскому и истории, а вместе с тем и по всем остальным предметам. Он смог поступить в хороший институт, о котором раньше даже не смел мечтать. Иногда по вечерам они вместе сидели на кухне: Вова читал вслух французскую поэзию, а Эммануэль лениво поправлял произношение, откидываясь на спинку стула и глядя на него снизу вверх своими очень светлыми, холодноватыми глазами. Бывали дни, когда они ссорились из-за пустяков, когда хлопали дверями и били посуду, но всегда находили способ вернуться друг к другу. Всё равно это была их особенная привязанность — немного странная, немного неправильная, но для них единственно настоящая. Макрон действительно помог ему справиться с самоповреждением: с тех пор, как тот запретил ему даже думать о лезвиях, все шрамы на теле наконец зажили, оставив лишь светлые рубцы, которые Вова теперь почти не стыдился. Иногда, просыпаясь утром рядом с ним, он долго всматривался в это уставшее, хмурое лицо с едва заметными морщинами вокруг глаз. Удивительно было понимать, что этот взрослый мужчина однажды выбрал его — самого обычного и потерянного. Что касается той ночи, когда погиб их прежний историк — она до сих пор возвращалась в кошмарах. Он помнил, как с бешено стучащим сердцем убегал по тёмной улице, надеясь только одно: скрыться и забыть. Потом были похороны. Родственники историка, узнав Вову, начали путано извиняться, оправдываться, говорить, что ничего не знали и что он «просто запутался». Но Вове было уже всё равно. Человек мёртв, и больше он не сможет ни прикоснуться к нему, ни прошептать своё мерзкое прозвище — «Медвежонок», от которого до сих пор тошнило. Этот эпизод всё равно остался внутри, как тонкий слой грязи, который уже не отмыть. Зато приключений с новым историком не случилось вовсе. Арсений Сергеевич оказался совершенно другим человеком. Молодой, но удивительно сдержанный и тактичный, он был женат, носил аккуратные рубашки и пах приятным одеколоном. Чем-то он даже напоминал Эммануэля — тем же внимательным взглядом и умением разговаривать так, что даже самый сложный материал казался понятным. Он любил пересыпать уроки смешными историями и вечно поправлял очки на носу, когда волновался. Вова, сидя за последней партой, иногда думал, что в другой жизни Арсений Сергеевич мог бы стать его другом. Но теперь у него был только один взрослый, которому он доверял полностью. Скоро должен был наступить выпускной. Вова уже представлял, как они вместе с Эммануэлем пойдут по улице в июньских сумерках, и впервые за долгое время ему хотелось не убегать, а просто идти рядом, держа этого человека за руку. Иногда ему казалось, что всё самое страшное наконец осталось позади. Конечно, прошлое по-прежнему отзывалось тяжестью где-то под рёбрами, но теперь он умел различать эту тяжесть и жизнь. И впервые за много лет он начинал верить, что можно не только выживать, но и жить по-настоящему. Последние месяцы были странно светлыми, почти тихими. Больше не случалось резких срывов — по крайней мере, таких, после которых он по неделе не мог встать с кровати. Он уже не вскакивал по ночам от запаха дешёвого коньяка, которым тогда пропиталась его одежда, когда он брёл домой после своей первой по-настоящему отчаянной попытки всё закончить. Не видел во сне того вечера, когда отец прижал его к стене с ножом. Эти воспоминания словно выцвели — не исчезли, но стали меньше ранить. Иногда он заходил в свою бывшую комнату, в которой уже почти год никто не жил. Там всё оставалось нетронутым — те самые тетради с каракулями, которые он таскал с уроков французского, старый синий рюкзак и смятый листок с заметками о вступительных экзаменах. Вова понимал, что он уже никогда не будет тем мальчишкой, который прятал лезвия в ящике стола и считал дни, когда у него хватит смелости их достать. Он всё чаще думал, что, может, Эммануэль был прав, когда повторял, что однажды станет легче. По вечерам, когда они вдвоём варили кофе на маленькой кухне и лениво спорили о том, куда Вове поступать, он ловил себя на странном, почти незнакомом ощущении. Словно больше не должен всё время быть настороже, больше не обязан защищаться от всего сразу. Словно наконец может позволить себе быть слабым. У них было много таких простых, почти ничем не примечательных моментов, которые почему-то запоминались лучше, чем любые большие события. Например, как Макрон осторожно стягивал с его рук старые повязки и менял их на новые, и как Вова всегда говорил «не больно», хотя на самом деле щипало до мурашек. Как Эммануэль, возвращаясь поздно с работы, приносил ему чёрный шоколад «чтобы поднять настроение», а сам всё равно ворчал, что сладкое вредно. Или как по воскресеньям, если оба просыпались слишком рано, они устраивали свой странный ритуал — Вова читал вслух какие-то заметки из учебников, а Макрон полусонно комментировал, поправляя ударения и едва сдерживая смешок. Иногда Вова нарочно коверкал слова, чтобы слышать, как он тяжело вздыхает и прикрывает глаза ладонью, будто окончательно в нём разочаровался. Он всё больше позволял себе быть рядом без страха. Однажды зимой, когда он снова начал говорить о Кате — о той самой девочке с косичками, которая любила рисовать и писала ему записки с глупыми сердечками, — голос его уже почти не дрожал. Он понимал, что всё равно всегда будет её помнить, но не как рану, а как что-то очень важное и давно прошедшее. В какой-то вечер он просто сказал вслух, что больше не хочет жить прошлым, и впервые не почувствовал за это вину. Эммануэль тогда ничего не ответил, только коротко обнял его, и Вова подумал, что, наверное, лучшей поддержки и не бывает. Весной он начал подрабатывать — немного, всего по пару часов в неделю. Макрон сначала удивился, потом одобрил. В тот день они долго сидели вместе на кухне, ели остывшую пасту, и Вова рассказывал, как странно чувствовать себя хоть немного самостоятельным. Макрон слушал и едва заметно улыбался, будто гордился им больше, чем когда-либо. Иногда они ездили по делам в центр города. Казалось бы, ничего особенного — какие-то справки, аптеки, магазин канцелярии. Но Вове нравилось это странное ощущение, будто они семья: он идёт сбоку, держа пакет, а Эммануэль разговаривает по телефону и украдкой проверяет, застегнута ли у него куртка. Было что-то почти нелепое и до слёз трогательное в том, как Макрон всегда оборачивался, если они переходили дорогу, словно убеждался, что он всё ещё рядом. В марте у них случилась крупная ссора. Вова в тот день сдал пробный экзамен хуже, чем рассчитывал, и, вернувшись домой, вылил на Эммануэля всё раздражение. Кричал, что устал, что ничего не выйдет, что он всё равно останется тем же неудачником, каким был. Он знал, что это несправедливо, но не мог остановиться. Эммануэль молчал почти до конца, а потом сказал тихо и упрямо, что если бы он был «неудачником», то не сумел бы вообще дожить до этого дня. В тот вечер они не разговаривали. Только утром, проснувшись, Вова понял, что всё это время Макрон так и сидел на полу в коридоре, просто чтобы быть рядом, если вдруг снова станет плохо. Ближе к лету у них была короткая поездка — всего на два дня, просто сменить обстановку. Они ходили по чужому городу, ели какие-то ужасные сэндвичи, спорили, кто первый заблудился в переулках. Вова потом долго вспоминал, как они сидели на скамейке у реки, и он вдруг подумал, что это и есть — настоящая жизнь. Без суеты, без чужого шума, просто с кем-то, кто всегда будет рядом. Теперь, когда выпускной был совсем близко, ему впервые за долгое время хотелось увидеть, что будет дальше. Хотелось утром просыпаться рядом с этим взрослым человеком с холодными глазами и понимать, что он всё ещё здесь. Хотелось идти в свой институт, не думая о том, что он хуже других. Хотелось, чтобы никто и никогда больше не называл его «Медвежонком». Он просто хотел быть собой. И это, пожалуй, было самым большим, что с ним случилось за всё это время.

***

Утро началось с того, что Вова, как обычно, проспал. Когда он наконец соизволил открыть глаза, солнце уже нагло било в лицо сквозь тонкие шторы, а Эммануэль стоял у двери, облокотившись на косяк с самым хмурым и одновременно ехидным выражением лица. — Monsieur, — протянул он, прищуриваясь. — Напоминаю, что выпускной никто не отменял. Ты собираешься вставать сегодня или надеешься, что я отнесу тебя туда в одеяле? Вова с тихим стоном натянул одеяло на голову, как будто это могло спасти его от необходимости делать что-то важное. — Ты слишком бодрый для семи утра, — пробурчал он. — Может, тебе кофе в голову вылить, чтобы ты стал хоть чуть-чуть нормальным человеком? — Сначала встань. Потом уже угрожай. — Макрон подошёл ближе и с деланным терпением стянул одеяло с его лица. — Десять минут. Если через десять минут ты будешь всё ещё здесь валяться, я возьму фотоаппарат и навсегда запечатлею твою позорную пижаму с котами. — Мерзавец, — обречённо сказал Вова, приподнимаясь на локтях. Он чувствовал, как внутри неприятно дрожит — не от страха, скорее от того, что этот день казался каким-то символическим. Будто если он сейчас встанет и наденет этот чёрный костюм, всё прошлое окончательно останется позади. Он знал, что это глупо — никакая одежда не способна стереть то, что однажды случилось. Но всё равно… Он кое-как встал, пошёл в ванную, посмотрел на своё отражение и с минуту просто молча на него смотрел. Тот же мальчишка с растрёпанной чёлкой, чуть впалыми щеками и удивительно спокойными глазами. Словно всё это время он наконец потихоньку переставал быть кем-то, кто живёт только в страхе и вине. Когда он вышел на кухню, Макрон уже успел приготовить кофе и разложить по тарелкам остывшие тосты. Вова машинально взял чашку, обжёгся и с досадой дунул на край. — Если я в этом костюме похож на продавца из «Магнита», ты мне скажешь? — спросил он, с подозрением косясь на чёрный пиджак, аккуратно сложенный на спинке стула. — Ты выглядишь прилично, что для тебя уже огромный прогресс, — отозвался Макрон. — К тому же, я не позволил бы тебе идти в чём-то безнадёжном. — Ага, конечно. С твоим нытьём: «Этот слишком мрачный», «Этот слишком подростковый», «Вова, пожалуйста, не надевай косуху, я тебя умоляю». — В косухе ты выглядел так, будто идёшь грабить банк. — Он чуть улыбнулся краем рта. — И мне пришлось бы делать вид, что я тебя не знаю. Вова откусил тост, опустил взгляд в чашку и вдруг понял, что несмотря на всю свою ворчливость и привычку подкалывать, этот человек сейчас был единственным, кто вообще с ним рядом. Кто не исчез и не отвернулся. Пока он медленно завтракал, Эммануэль проверял документы, которые лежали в папке: паспорт, аттестат, копии каких-то справок. Делал это с таким видом, будто собирался с ним на государственную присягу, а не просто на школьный праздник. — Ты сегодня будешь вести себя прилично? — наконец спросил он, глядя поверх бумаг. — Нет, — честно признался Вова. — Я собираюсь максимально испортить тебе репутацию. — Она у меня и так безнадёжна, раз уж я связался с тобой. Он едва заметно улыбнулся и протянул руку, чтобы поправить выбившуюся прядь у него на лбу. Это было такое незначительное движение, но от него у Вовы вдруг защекотало под рёбрами, как тогда, в их первые недели вместе, когда каждое прикосновение казалось чем-то невозможным. Потом начались долгие сборы. Он снял футболку и перекинул её на спинку стула, чувствуя на себе внимательный взгляд Эммануэля. Под рубцами на предплечьях кожа стала почти ровной — лишь бледные линии напоминали о тех днях. Он поймал себя на том, что уже не старается их прикрыть, и от этого внутри было странное облегчение. — Ты уверен, что справишься? — вдруг тихо спросил Макрон, когда он застёгивал пуговицы на рубашке. — Не знаю, — честно ответил Вова. — Но я очень хочу попробовать. — Вот и хорошо. — Он кивнул, словно этот ответ его устроил. Вова застегнул пиджак, посмотрел в зеркало и попытался рассмотреть в нём себя. Не того мальчика, который когда-то убегал по тёмной улице от пьяного отца и прятал лезвие под матрасом. А кого-то другого — чуть старше, чуть спокойнее. — Если что, — сказал он, оборачиваясь, — ты всё равно меня потом спасёшь. — Нет, — серьёзно ответил Макрон. — Я буду стоять и снимать видео, чтобы внукам показать. Вова фыркнул, но не смог скрыть улыбку. — Знаешь, ты невозможный человек. — И всё-таки ты почему-то опять идёшь со мной, — спокойно сказал Эммануэль и положил ему руку на плечо. На секунду в кухне стало так тихо, что Вова услышал собственное дыхание. И подумал, что, может быть, это и есть самое важное — когда даже в такой суете ты знаешь: этот человек будет рядом. Хоть смеяться, хоть ворчать, хоть ругаться. Но всё равно останется. — Пошли, — сказал он наконец. — И давай всё-таки не опоздаем. — Ты говоришь так, будто это от меня зависит, — ухмыльнулся Макрон. И пока Вова выходил в коридор, поправляя рукава и стараясь не показать, как дрожат пальцы, он впервые за долгое время чувствовал не страх — а что-то похожее на предвкушение. Вова всё-таки опоздал. Разумеется. Когда они с Макроном подошли к парадному входу, толпа уже гудела как улей: родители, ученики, вспышки телефонов, натянутые улыбки, шелест платьев и костюмов. Вова нервно сглотнул, затянулся в пиджаке и чувствовал себя как актёр, опоздавший на собственный выход. — Ну что, доволен? — пробурчал он, пытаясь расправить воротник. — Теперь все будут думать, что мы где-то час по магазинам трусы выбирали. — Тебе бы пошло быть манекеном, — невозмутимо отозвался Макрон, поправляя ему плечо пиджака. — Только молчаливым. — Очень смешно. Слушай, если меня сегодня похитят, ты хотя бы сделай вид, что тебе не всё равно. — Сделаю вид, что ошибся дверью, — сказал он с ленивой усмешкой, отводя взгляд куда-то в сторону, чтобы не выдать даже намёка на лишнюю близость. — Иди. У тебя тут поклонники. Они ещё не дошли до ступеней, как откуда-то сбоку, из-за колонны, выпрыгнули Женя и Лена. Те были, как обычно, громкими, сияющими и готовыми растерзать его. — Здравствуйте, опоздавшие, — протянула Лена, скрестив руки и подбоченясь. Её лицо выражало святое веселье и чуть-чуть театрального возмущения. — Вы там точно только костюм надевали? Может, у вас, так сказать, была… разминка? — Я вас сейчас обоих утоплю в фонтане, — прошипел Вова, закатив глаза. — Мы уже ставки делали, — подхватил Женя, поигрывая телефоном и оглядывая их сверху вниз. — Я думал, вы в ЗАГС пошли. Лена была уверена, что ты просто с похмелья не мог найти носки. — Я их и правда еле нашёл, — пробормотал Вова, поправляя манжет, — но это не ваше дело. — Бедняга, — протянула Лена, закатив глаза. — Тебя, наверное, морально насиловали, заставляя надеть этот приличный костюм. — Он, между прочим, сам его выбрал, — вмешался Макрон, скрестив руки на груди. Сказал спокойно, как бы между прочим, но голос был нарочито громче, чем нужно. Женя прищурился, выдал многозначительный взгляд и подмигнул: — А ты что, консультировал? «Этот пиджак подчеркнёт твои… уникальные особенности характера?» Вова фыркнул и, почувствовав, как по шее ползёт жар, повернулся к Жене: — Женя, я клянусь, если ты не заткнёшься, я расскажу всем, как ты на биологии упал со стула, пытаясь рассмотреть скелет снизу. — Пф, это легендарный случай, я горжусь им, — беззастенчиво сообщил тот, делая гордый жест рукой, будто получал медаль. В этот момент из дверей школы вынырнула классная руководительница. Её шаг был быстрым и резким, а взгляд — как у человека, который только что в одиночку остановил пожар. — Опоздали, — констатировала она с каменным лицом, с недобрым взглядом скользнув по лицу Вовы, а потом — мимоходом, но с особым смыслом — по лицу Макрона. — Как обычно. — Мы… слегка задержались, — осторожно произнёс Вова, опуская взгляд и притворяясь максимально вежливым. — Слегка? — с нажимом переспросила она, с прищуром, как будто вела допрос. — Я вообще очень тихий и незаметный, — заявил Вова, делая шаг в сторону, будто надеялся исчезнуть. — Как мина замедленного действия, — пробормотала Лена, еле сдерживая смешок. — Вот именно, — подхватил Женя. — Он весь год делал вид, что нормальный, а сегодня рванёт. — Вас двоих не спрашивали, — отрезал Вова, но губы у него дёрнулись. — Зато нас всегда слышно, — отозвался Женя, театрально раскланиваясь. Классная устало провела рукой по лицу, как будто мысленно считала до десяти. — Проходите внутрь. Всем. И прекратите обсуждать… — она выразительно посмотрела на Макрона, — …гардеробные особенности. Они шли по холлу, стараясь держаться на расстоянии, но при этом явно двигались как одна компания. Макрон слегка замедлил шаг и остался позади, делая вид, что что-то ищет в бумагах. Вова чувствовал, как на него наползает нервозность — не страх, но дрожь где-то под кожей. — Ты, кстати, выглядишь прилично, — сказал Женя, изучающе глядя на него сбоку. — Даже как будто у тебя есть будущее. — Спасибо, — мрачно бросил Вова. — Приятно слышать от человека, который до сих пор не знает, где у него документы. — Не надо грубить, — вставила Лена, шлёпнув его по плечу. — Сегодня твой день, давай мы будем тебя травить с любовью. — С любовью, но без пощады, — добавил Женя, ухмыляясь. Вова закатил глаза и бросил взгляд через плечо. Макрон стоял у стены, сосредоточенно перебирая список выпускников. Вид у него был деловой, спокойный, как будто он просто выполнял свою обязанность, а не сопровождал мальчишку, которого провёл через весь ад. — Если что, — наклонился Вова к Лене, — ты имей в виду: если я сегодня в обморок грохнусь, пусть он не орёт, что я симулирую. — А если он начнёт тебя откачивать, это будет самый пик драмы, — протянула она сладким голосом. — Прекратите! — взвыл Вова и повернулся к Жене. — И ты тоже. Если начнёшь потом шутить, что он «неравнодушный педагог», я тебя сам из окна выкину. — Ладно-ладно, — Женя поднял руки с притворной покорностью. — Всё, молчу. Пока. — Спасибо, — Вова выдохнул, чувствуя, как в голове уже гудит от всего этого. — Но только потому, что я ещё не придумал ничего хуже, — закончил Женя, и Лена прыснула от смеха. Когда они проходили к своим местам в зале, Вова вдруг поймал себя на мысли, что несмотря на весь этот балаган, на ехидные реплики и неловкость — ему здесь хорошо. По-настоящему. И может, это и есть настоящее прощание со школой — не с цветами и пафосными речами, а с людьми, которые умеют смеяться даже над твоим страхом. И с одним человеком, который, пусть и стоит чуть в стороне, всё равно рядом. Всегда рядом. Актовый зал был забит до предела — тесно, душно, как в банке с комарами. Кто-то натужно улыбался перед камерами, глаза бегали в поисках выхода, кто-то затыкал рот, чтобы не рыдать вслух, а кто-то, как Женя и Лена, умудрялся дурачиться даже здесь, словно это было какое-то проклятое представление, в котором они играли роли. Вова сидел во втором ряду, пытаясь дышать, но казалось, что каждая клетка тела протестует — плечи дергались от духоты, рука машинально разглаживала воротник рубашки, словно пыталась снять невидимую удавку. Всё вокруг — эти напыщенные речи, одинаковые улыбки, нескончаемая музыка и банальные поздравления — было вылизанным и бессмысленным спектаклем, который он терпел только потому, что не мог просто уйти. — Ты выглядишь так, будто щас заплачешь, — прошептал Женя, наклонившись к нему, глаза бегали с тревогой. — Я просто хочу вырваться отсюда, — выдохнул Вова, с усилием сжав челюсть и потер лоб, будто там сидел весь этот нескончаемый груз. — Только без сцен, — ухмыльнулась Лена, уже направляя телефон на него, чтобы не упустить момент для шуток и мемов. Когда началась выдача аттестатов, внутри всё сжалось, словно сжимали железными тисками. Его ноги дрожали, руки слегка покалывали. Он поднялся и вышел в коридор, чувствуя на себе сотни чужих взглядов — холодных, пустых, равнодушных... И один — едва уловимый, но такой сильный, что аж дух захватывало. Мельком встретился глазами с Эммануэлем — стоял в стороне, спокойный, будто скала, сдержанный, но с этим мягким, непонятным теплом в глазах, от которого внутри всегда сжималось сердце. А потом всё закончилось. Громко, с аплодисментами, кучей рук, тянущихся пожать ему ладонь. Он стоял в центре, окружённый пустотой внутри — почему-то казалось, что этот момент должен был быть значимее, но внутри — абсолютная пустота, холод и боль. В какой-то момент Женя и Лена исчезли — классная утащила кого-то фотографироваться, и Вова сам не понял, как оказался на улице, в сыром, полутёплом вечернем воздухе, пропитанном пыльной сиренью и влажной травой. Он просто хотел остаться один. Хотел хотя бы на минуту почувствовать, что всё это — действительно конец. Что школа, этот ад, эти люди — остались позади. Ноги сами понесли его к дальнему крылу, где всегда была тишина, укрытая от глаз. За углом — узкий проход между зданием и облупившимся сараем, место, куда редко кто заглядывал. Он свернул туда, рассчитывая на пару минут одиночества. Но едва он шагнул за угол, как воздух словно вырвали из лёгких. В нескольких шагах от него стояли двое. Макрон — с привычной усталой полуулыбкой, слегка склонив голову. И Белкина. Её руки крепко обвили шею Макрона, пальцы вцепились в лацканы пиджака, лицо почти касалось его. И прежде, чем Вова успел сообразить, что происходит, она резко потянулась и поцеловала его. Это был всплеск — быстрая, взрывная вспышка, но достаточно мощная, чтобы прожечь душу. Вова замер. Время замедлилось, и мир вокруг сузился до одного кадра: её руки на его груди, прилипшие к щеке Макрона прядки её волос, и то, как он не сразу отстранился, как будто колебался. В голове не было ни мысли, ни звука — только острая, почти физическая боль, будто кто-то ладонью вонзился в грудь и продавил сердце насквозь. Он видел. Он видел это всё. И был бессилен. Пустота внутри разрослась, превратившись в чёрную бездну. Он не мог спросить, не мог даже дышать. Тело двинулось само — медленно, почти механически, он развернулся и ушёл, не чувствуя под ногами трескающегося асфальта. За спиной раздался шум выпускного, смех, чужие голоса — они били по ушам, словно пытались заткнуть пустоту внутри. Вова чувствовал, как сжимается живот от паники, как воспоминания о том, как отец кричал ему в детстве, что он «никому не нужен», накладываются на эту сцену, пробивая насквозь, обжигая каждую нервную клетку. Он не бежал, но шагал быстро, стараясь не рухнуть прямо посреди толпы. Не оглядывался. Не дышал. Сзади, где-то далеко, он услышал голос — голос, в котором не было привычной невозмутимости. Это был короткий оклик, прерванный на полуслове. Эммануэль вышел из-за угла, остановился, в его взгляде читалась растерянность и боль. Но Вова уже ничего не слышал. И он точно знал — что бы ни говорил этот человек, он не поверил бы. Никогда Макрон хотел броситься за ним, выкрикнуть что-то, схватить за руку, остановить этот бегущий от всего мир — но вдруг почувствовал, как невидимая стена опустилась перед ним. Ноги словно приросли к полу, грудь сжалась, дыхание стало прерывистым. Всё тело окутала тяжесть, будто воздух внезапно исчез, и он остался один на один с холодной пустотой. — Эммануэль Макрон, извините, что вынужден вас отвлечь, — прозвучал голос директора, ровный, безжалостный и бескомпромиссный. Мужчина подошёл вплотную, его глаза — ледяные, без капли тепла — пронзали, словно ножи, обнажая каждый уголок души. Взгляд без намёка на сострадание, как у судьи, выносящего смертный приговор. — Не могли бы вы пройти со мной в кабинет? Голубоглазый тяжело вздохнул, устало, словно последние силы уже истекали, почти безнадежно. Он даже не посмотрел на Белкину, стоявшую в стороне, и лишь тихо сказал: — Окей. Шаги их звучали громко и пусто в коридорах, от которых веяло сыростью и заброшенностью. Ни одного слова о причине, ни одного намёка — лишь молчание и хруст их шагов по холодному полу. Казалось, само здание наблюдало за ними, впитывало страх и тревогу. Когда они дошли до кабинета, директор зашёл первым, не спеша, словно входит в комнату суда. Макрон последовал за ним, и за их спинами тихо защёлкнул замок — как кандалы, запирающие дверь в безысходность. Директор пригласил сесть, но голос его был холоден и властен, лишён всякого сочувствия. — У меня есть кое-что для вас, — произнёс он ровно, садясь за стол и начиная рыться в ящике, будто копался в самых тёмных глубинах, выискивая что-то, что может разбить жизнь напополам. Извлёк документ, потом включил компьютер, оставляя Макрона сидеть, терзаясь непониманием и нарастающим ужасом. — Извините, а мне долго тут сидеть? — вырвался у Эммануэля тихий, но острый вопрос, с оттенком раздражения и страха. Директор бросил холодный, оценивающий взгляд, на секунду встретился с глазами Макрона, затем снова опустил взгляд. Медленно взял в руки чёрную ручку, с тихим шуршанием выделил строки на бумаге и протянул документ. — Читайте вслух. Я выделил. Макрон тяжело вздохнул и взял бумагу в руки. Пальцы дрожали, сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди. По спине пробежали мурашки, в груди растекался ледяной холод. Он собирал волю, чтобы произнести то, что могло разбить всё на части. Он начал читать: — Статья 152 ХХ Уголовного кодекса Украины: «Совершение сексуального проникновения в тело другого лица вагинальным, анальным или оральным способом с применением физического насилия, угрозы его применения либо использованием беспомощного состояния потерпевшего.»