Пока я мылся я вскрылся

Вова ворвался в квартиру, словно тень сгоревшей надежды. Его сердце билось бешено, каждый удар ощущался как удар молота, дробящего изнутри. Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что стены, казалось, вздрогнули от звука. В комнате стояла гнетущая тишина, словно всё вокруг замерло, ожидая, когда сломленный мужчина рухнет на пол. Он стоял посреди комнаты, широко раскрытые глаза не видели ничего, кроме огненной боли, жгущей его душу. В голове раскатывалась череда образов: руки Белкиной, цепляющиеся за другого, губы, сливающиеся в поцелуе, смех, который не предназначался ему. Этот момент – клеймо предательства, от которого невозможно избавиться, — врезался в него с такой силой, что казалось, тело вот-вот разорвётся. Пальцы дрожали, когда он хватал вещи — куртку, рваную футболку, несколько книг, которые ещё недавно казались важными, но теперь были лишь грубой обёрткой пустоты. Каждый предмет — словно попытка удержать остатки себя, пока весь мир рушится вокруг. Но боль не отпускала. Она жгла так глубоко, что казалось, в груди поселился огонь, пожирающий всё живое. Он почти не замечал, как руки собирают вещи, мысли путались, дыхание становилось всё чаще, а в горле пересохло. Слёзы — эти предатели — стояли на грани, но он не мог дать им упасть. Было слишком страшно быть слабым, позволить им увидеть, как разбит он на самом деле. Рюкзак был набит до предела, и Вова сжал его ремни, будто надеясь удержать хотя бы себя. Он бросил последний взгляд на кухонный стол — на том месте, где оставил свои вещи, маленькие фрагменты жизни, что сейчас казались ему чужими и ненужными. И вот, будто вырвавшись из собственного тела, он рванул к выходу. Его шаги были тяжёлыми, словно каждый камень на дороге добавлял к его боли ещё один килограмм. За дверью холодный вечерний воздух резанул кожу, заставляя вздрогнуть, но он предпочёл его жгучей пустоте внутри. Вова выбежал из квартиры, оставив позади всё, что когда-то значило для него дом и любовь — теперь ставшие лишь пеплом на руках. Ночь сдавливала город своей влажной тьмой, а Вова плелся к дому родителей, как человек, потерявший всё, что когда-то имел. В груди жгло, сердце разрывалось от боли — не просто от предательства, а от того, что он снова шел к тому месту, где никогда не мог быть собой. Он медленно поднял руку и нажал на звонок. Дверь распахнулась, и перед ним стоял отец — холодный, жестокий, с глазами, полными ненависти. Парень пошатнулся, а перед глазами всплыли моменты из прошлого. Он ненавидел этого человека всей душой, но сейчас другого выбора просто не было. — Чего тебе надо, шлюхер? — рявкнул он, схватив Вову за ворот рубашки и с силой дернув вперед, так что дыхание захватило. — Папа, — с трудом выдавил младший, — мне... плохо. — Тебе плохо? Да не удивительно! Ты же всё своё гейское дерьмо сюда тащишь! — отец рассмеялся с издевкой, его голос был колючим, как ледяной нож. — Ты гнилой, и никому здесь не нужен. Ни я, ни мама не хотим видеть твою грязную рожу! Вова пытался вырваться, но отец только сжал руку крепче, оставляя синяк на запястье. — Убирайся отсюда, покуда я тебя не выгнал! — вдруг резким ударом кулака по лицу сбил его с ног. — Тебе здесь место только в мусорке! Хотя стоп, даже не в мусорке. Твое место под грязным и потным мужиком, вбивающий свой хер в твой проклятый зад. — мужчина зарычал. Падая на холодный пол, Вова почувствовал, как кровь медленно стекает по лицу, смешиваясь с слезами. Его сердце разбилось вдребезги, а слова отца впились в плоть и душу — горькая правда, что он никогда не будет желанным, что его любовь — причина всей этой ненависти. Видя, как дверь с грохотом захлопнулась прямо перед его лицом, Вова замер, будто все звуки и движение мира исчезли. Он не сразу осознал, что его тело трясётся, что по щекам текут слёзы, горячие, будто раскалённое железо, и падают на холодный бетон под ногами. Он наконец-то откинулся на ледяной серый пол, чувствуя, как промозглый камень забирает из него последние остатки тепла и сил. Внутри всё перемешалось в тошнотворную кашу — страх, ненависть, обида, такое бесконечное, душераздирающее одиночество, что хотелось рвать и метать, вопить во всё горло, биться головой об дверь, лишь бы перестать это чувствовать. Его грудь сжималась так сильно, что казалось, ребра вот-вот сломаются. Перед глазами возник Макрон. Он помнил, как тот когда-то прижимал его к себе — большим, крепким, надёжным. Как тёплая ладонь скользила по затылку, а ровный голос говорил: «Я рядом. Я всё равно с тобой. Всё уладится, слышишь?» Но сейчас его не было. Не было руки, которая подхватила бы, не было глаз, в которых всегда отражалась уверенность, что Вова достоин любви. Были только разбитый нос, солёный привкус крови и горечи на губах, и чёрная ненависть, медленно заполняющая каждую клетку его тела. Он думал, что хуже уже не будет. Что всё это — предел боли. Но отчаяние оказалось бездонным. Ещё немного полежав в оцепенении, чувствуя, как камень под спиной становится всё холоднее, брюнет всё же медленно поднялся, будто выбираясь из грязной воронки. Он пошатывался, когда спускался с крыльца, в ушах звенело, а перед глазами плясали мутные пятна. Шумный ночной город встретил его равнодушием. Проезжали машины, кто-то громко смеялся на остановке, но никому не было до него дела. Он шёл, утирая кровь с подбородка рукавом куртки, и думал только о том, как бы не упасть. Когда он наконец добрался до круглосуточного магазина, ему не хватило сил даже зайти внутрь. Он медленно обернулся и увидел первого попавшегося бомжа, сгорбленного, в рваной куртке. — Дядь, купи мне соплицы… — сиплым голосом выдохнул Вова, протягивая мятый купюр. — Сдачу оставь себе. Губы дрогнули, но ни одна эмоция уже не поднималась с глубины. Он просто стоял, глядя в тусклый свет витрины, как в пустоту. — Тяжёлый денёк? — Мужчина спросил это без особого интереса, скорее ради приличия, но его губы тронула усталая, почти добродушная улыбка. Он забрал мятые деньги и не дожидаясь ответа, пошёл вглубь магазина, шурша своими стёртыми подошвами. Вова медленно повернулся и вышел обратно на улицу. Ночной воздух пах мокрым асфальтом и выхлопными газами. Он подошёл к стене и, опершись затылком о холодный бетон, позволил себе медленно сползти вниз, пока не сел прямо на грязный, липкий бордюр. Камень впивался в поясницу, но он почти не чувствовал боли — всё внутри было куда острее, куда беспощаднее. В голове вертелось так много мыслей, что их невозможно было разобрать по отдельности — они слились в одну давящую массу. Он не знал, что ему делать дальше. Куда идти. Зачем вообще вставать завтра. Всё, что ещё недавно казалось спасением — чужие руки, чужое тепло, чужие слова — теперь было ложью. Человеком, который когда-то спасал его, вытаскивал из самого дна, оказался тот, кто сильнее всех сломал. Грязно, подло, окончательно. Мимо, с ярким светом фар, проехала машина. Ему показалось, что если сейчас он просто вытянет руку и встанет на проезжую часть, всё закончится быстро и, может быть, наконец-то станет легче. Какая разница, если всё равно некому пожалеть, некому остановить. Не было ни дома, ни близких, ни даже себя самого. Оставалось только больное, жалкое тело, которое почему-то ещё дышало. Он закрывал глаза и представлял, как холодный металл бьётся о грудь, как всё вокруг резко обрывается… — Держи, молодёжь, — послышался хрипловатый голос. Мужчина уже вернулся, протягивая бутылку дешёвого алкоголя. Он положил её прямо в руки Вовы, будто отдавал что-то самое обычное. Сам же купил на сдачу сигареты, неторопливо достал одну, вдавил между потрескавшихся губ и сел рядом, уронив взгляд куда-то на дорогу. — Не найдётся огонька? Вова еле слышно качнул головой. — Ну ёбаный свет… — буркнул тот под нос, нехотя поднялся, матерясь себе под нос и ссутулившись, пошёл к какому-то прохожему. Его фигура смешно качалась в жёлтом свете фонаря. — Спасибо вам… — тихо пробормотал Вова, когда мужчина вернулся с зажигалкой и, наконец, закурил. — Та похуй, — выдохнул тот, пуская в темноту едкий дым. — Курить будешь? — Буду. Вова взял протянутую ему сигарету и несколько мгновений просто вертел её в пальцах. Ногти дрожали, кожа на кончиках пальцев побелела от напряжения. Он словно боялся сделать первый вдох — боялся, что этот дым не заткнёт дыру в груди, не заглушит этот дикий, выворачивающий всё изнутри стыд и обиду. Наконец он поднёс сигарету к губам, чуть склонив голову. Мужчина рядом щёлкнул зажигалкой. Вова склонился к огоньку и осторожно втянул первый горький, разъедающий дым. Он почти сразу обжёг горло, но за ним пришло что-то похожее на слабое, мерзкое облегчение — будто хоть на секунду стало всё равно, что он никому не нужен. Он медленно выдохнул, наблюдая, как сизое облачко растекается в ночном воздухе и тут же растворяется, точно его жизнь — такая же хрупкая, не оставляющая после себя ничего. Макрон… Сердце дернулось. Как он мог? Перед глазами возникли сцены, которые хотелось бы навсегда забыть. Его руки. Его улыбка, когда тот говорил, что «ты у меня один, понимаешь? Один». И его спина — уходящая к другому. От обиды снова защипало глаза. Хотелось завыть, разбить об асфальт эту бутылку со спиртным, курить до тошноты и больше никогда не просыпаться. Он глубже втянул дым, облокотился спиной о холодную стену магазина. Сигарета догорала быстро, оставляя на пальцах горький запах табака. — Тяжелый денёк, а? — вдруг тихо, совсем без насмешки, сказал мужчина рядом. Он тоже медленно затягивался и смотрел куда-то в темноту. Вова с трудом сглотнул. Несколько секунд он молчал, только глядел в трещины под ногами. Потом всё же хрипло выдавил: — Самый конченый день в моей жизни… — Из-за бабы? — равнодушно поинтересовался бродяга, доставая из кармана мятые сигареты. Вова чуть слышно хохотнул — так зло и горько, что самому стало не по себе. — Не совсем. Из-за мужика. Мужчина на секунду посмотрел на него, прищурившись, будто не сразу понял. Потом только кивнул и затянулся. — Ну и что? Чего из-за пидораса такого сдыхать? Их на свете до хера. — Это был не просто кто-то, — тихо сказал Вова, чувствуя, как ломит горло от подступающего комка. — Он… он обещал, что я ему нужен. Что меня никто больше не тронет… а потом сам… — Он не смог договорить. Просто снова прикурил и спрятал взгляд. — А он тебя что, бил? — с какой-то ленивой любопытностью спросил мужчина. — Нет… хуже. Целовался с другой. — Ну, значит, дерьмо человек, — спокойно заключил тот. — А ты живи. Назло. Понял? Вова снова втянул дым. Он сам не знал, зачем ему этот разговор — может, просто чтобы не остаться совсем одному в этом холодном мире, где никто больше не говорит ему, что всё будет хорошо. Он выдохнул, наблюдая, как табачный дым растворяется в ночи, и прошептал так тихо, что услышал только сам: — Назло… Вова сделал новую затяжку, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие и прогоняет дрожь. Он медленно оторвал сигарету от губ, посмотрел на неё — длинный пепел дрожал на кончике, готовый вот-вот упасть. Макрон бы сейчас выругался… Он почти слышал его голос. Такой спокойный, хрипловатый, немного насмешливый: «Ты же обещал мне бросить. Зачем ты себя этим травишь?» А потом — ладонь на затылке, тёплая, уверенная. Поцелуй в висок. «Если так плохо — скажи. Мы вместе всё переживём…» В горле снова запекло, и он сжал зубы, чтобы не застонать от этой тоски. — Да брось ты так убиваться, — хрипло сказал мужчина рядом. — Сдохнет он со своей шалавой, а ты будешь жить. Вова чуть слышно фыркнул, выпустив струйку дыма. — Ты не понимаешь… Он был у меня первый… первый человек, кому я вообще поверил. — Ну и что? Все мы когда-то верим не тем, — равнодушно пожал плечами бродяга. — Давай лучше выпьем, легче станет. Он кивнул на бутылку в руках Вовы. Парень некоторое время просто держал её, глядя на мутное стекло. Потом дёрнул пробку и сорвал её с резким щелчком. Алкоголь пах резко, мерзко, точно растворитель. Макрон бы выхватил её сразу, — подумал он и даже улыбнулся сквозь слёзы. «Ну-ка, отдай. Ты и так на нервах, а это только хуже сделает.» «Я рядом, слышишь? Ты мне важен…» — А ему бы не понравилось, — выдохнул Вова и поднёс горлышко ко рту. — Чего? — не понял мужчина. — То, что я курю… пью… — он сделал большой глоток, так что глаза заслезились. Горло обожгло. Он закашлялся, сплёвывая на асфальт, но почти сразу приложился снова. — Ну… — бродяга посмотрел на него, прищурившись, — значит, он тебя дрючил, а теперь тебе нельзя даже бухнуть? Херовый у тебя бог, малой. Вова ещё раз глотнул, на этот раз медленно, пока горечь не сковала язык. Он щурился, словно от яркого света, и снова думал, как бы Макрон сейчас стоял рядом, нервно сжимал его запястье, отбирал бутылку. «Хочешь — кури. Хочешь — пей. Но не так. Не потому что тебя бросили…» — Он бы мне не дал так пить, — глухо сказал Вова и ещё раз затянулся сигаретой, не замечая, что руки у него дрожат сильнее, чем пять минут назад. — Он… он считал, что я лучше. Что я справлюсь. — Так и справишься, — устало вздохнул мужчина. — Пока жив, ещё можно что-то придумать. Вова молчал. Пепел осыпался на джинсы. Он выдохнул — и в этом выдохе было всё: и усталость, и ненависть, и крошечная, почти мёртвая надежда, что когда-нибудь Макрон перестанет быть его единственным больным воспоминанием. Вова медленно достал из кармана ещё немного скомканных купюр — почти на ощупь, будто бы боялся посмотреть, сколько там осталось. Не говоря ни слова, протянул их мужчине, который уже допивал остатки первого бутылочного пойла, лениво щурясь на ночной свет. — Возьми. Принеси ещё, что-нибудь покрепче. Всё равно уже. Мужик молча кивнул и, не торопясь, пошёл обратно в круглосуточный. Вова остался на месте, опустив взгляд на окурок в пальцах. Он с привычным движением поднёс его к губам и сделал долгую, затяжную тягу, выдыхая дым через нос, будто хотел выжечь всё внутри. Перед глазами сразу всплыло лицо Макрона. Как он вечно хмурился, когда чувствовал запах сигарет, как мягко, но настойчиво выбивал их из его руки. Как брал за запястье и говорил с тихой грустью в голосе: «Ты же обещал. Опять? Что с тобой?» Тогда это раздражало. Сейчас — только жгло. Он достал телефон. Экран осветил лицо, делая его ещё более уставшим, почти мёртвым. Несколько десятков уведомлений — от Макрона, от друзей, от каких-то номеров, которые он даже не хотел распознавать. Сообщения мелькали перед глазами, но не цеплялись за сознание. Он пролистал их безразлично, с той апатией, что приходит после длинного дня боли, и просто выключил экран. Сигарета почти догорела, но он не спешил тушить её — наоборот, вцепился в фильтр так, будто это был единственный якорь, удерживающий его в реальности. Он посмотрел на улицу, на редкие огни, на мокрый блеск асфальта и подумал, как бы Макрон посмотрел на него сейчас. С бутылкой в одной руке, с сигаретой в другой, с пустым взглядом и опущенным к чёрту сердцем. Мужчина вернулся, шаркая подошвами, и молча протянул ему вторую бутылку. Присел рядом, чиркнул зажигалкой, прикурил новую сигарету, выдохнул густой дым в тишину. — Говорил тебе кто-нибудь, что ты слишком молодой для такого? — наконец пробурчал он, лениво косясь вбок. — Один говорил. Часто, — Вова сделал глоток, скривился, закрыл глаза. — Только сам оказался не лучше всех остальных. — Про любовь, значит, — усмехнулся мужик, затягиваясь. — Вот только с ней, брат, всегда одно и то же. Сначала вроде лечит, потом калечит, а под конец ты сидишь ночью и пьёшь вот это говно под сигарету, пытаясь вспомнить, когда именно всё пошло к хуям. — Я даже помню. День. Часы. Минуту. Когда всё разорвало, — хрипло сказал Вова, опуская взгляд в трещины асфальта. — Только вот почему всё равно больно, если я это сам выбрал? Мужик ничего не ответил. Просто сидел рядом и молчал — так, как умеют только чужие. И, может, от этого было хоть немного легче. Бутылка уже почти пустая, сигарета в пальцах сгорела до конца, оставив лишь пепел. Вова тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя весь этот тяжелый груз мыслей, и медленно поднялся на ноги, неуверенно покачиваясь. Он посмотрел на мужика рядом. — Пошли отсюда, — сказал Вова хрипло, — на воздух надо... В парк, может. Тут воняет. — Да и похуй, — мужик потянулся, ломая спину с хрустом. — Пошли, только бутылку не забудь. Святыню не бросай. Они медленно двинулись в сторону парка, где тусклый свет фонарей скользил по мокрой от ночной росы траве. Вова, отхлебнув из бутылки, задумчиво смотрел перед собой. В голове снова всплывали образы Белкины — той, что всё лезла к Макрону, несмотря на то что Вова ревновал и пытался объяснить ему, как это больно. Белкина крутила задницей в мини-юбке, не ведая ничего об их отношениях, а Макрон только отмахивался: «Плевать на неё, не парься». — Эта Белкина... — начал Вова, сжав пальцы вокруг бутылки, — лезла к нему постоянно. А он только смеялся и говорил, что это всё пустяки. Я сходил с ума от ревности, пытался удержать, выговаривал ему, а он... он будто не слышал. Мужик усмехнулся, покуривая: — Если отмахивался — значит, поебать ему на тебя. Так что не парься, таких, как он, надо посылать куда подальше. Вова глубоко вдохнул дым, горько усмехнулся и сделал ещё один глоток. — Я верил, что он со мной, что всё серьёзно... А теперь понимаю — я был один. Он просто играл. — Вот и пошёл он нахуй тогда, — хмыкнул мужик, — пидор или не пидор, но с таким играться не стоит. Вова снова выдохнул дым и прикрыл глаза, чувствуя, как боль разрывает сердце. Он вспомнил, как Макрон всегда осуждал курение, пытался помочь ему бросить, а теперь... теперь всё казалось ложью. — Хочется просто уйти и забыть всё это, — тихо сказал Вова. — Не всё так просто, — ответил мужик, — сначала надо отпустить эту боль. А потом жить. Они дошли до парка и присели на старую скамейку под растрескавшимся фонарём. Вова трясущейся рукой достал новую сигарету, долго чиркал зажигалкой, пока пламя наконец не вспыхнуло. Он глубоко затянулся и, откинув голову назад, прикрыл глаза. — Ты говорил, что надо отпустить… А если не выходит? — голос его стал хриплым и невнятным. — Значит, пока бухай, — спокойно отозвался мужик, — бухло — это не выход, но первый шаг. — Вова коротко хохотнул, но в смехе слышалась тоска. — Он бы сейчас заебал меня, что я опять курю… Знаешь, он всё время отбирал у меня сигареты. Сидел рядом, выговаривал, говорил, что я себя гублю. А теперь сижу тут… с бутылкой и сигаретами, как полный долбоёб. — Ну и похуй. Ему плевать было на тебя, слышишь? Если бы не было — не сидел бы ты тут сейчас. — Мужик щёлкнул пальцами по горлышку бутылки, — так что глотай и не строй иллюзий. Вова не сразу ответил. Он пил прямо из горла, медленно, пока горло не обожгло спиртом. Глаза заслезились. — Я… я думал, что мы семья. Что он единственный, кому я могу доверять. — Голос дрогнул. — А оказалось, что никому я нахуй не нужен. — Так и есть, парень, — мужик выдохнул дым и посмотрел на него спокойно, без жалости. — Ты никому не нужен, кроме себя самого. Запомни это. А тот твой, как его там… — он махнул рукой, — он просто захотел комфорта. Игрался, пока тебе больно не стало. Он мотнул головой, будто хотел выкинуть эти мысли, но они прилипли. — А я два года ебучих всё прощал. Как она к нему лезла… Я орал, что мне больно, а он только смеялся или целовал в лоб, будто я маленький. — Он всхлипнул и уткнулся лицом в ладонь. — Ненавижу. И всё равно люблю. — Это потому что ты долбоёб, — сказал мужик почти с добротой. — Все мы долбоёбы, когда любим. Только разница в том, что кто-то делает выводы, а кто-то снова идёт по кругу. Так что, хочешь мой совет? — Какой? — Вова приподнял глаза, мутные от выпивки. — Забей хуй. Не в смысле «просто забудь». А в смысле живи свою жизнь. Пей, кури, плачь, еби кого хочешь — всё что угодно. Но за себя. А не за этого пидора, который тебя предал. Вова ничего не ответил. Он просто пил дальше, чувствуя, что слова мужика — может, единственная правда, которую он слышал за последние месяцы. Спирт лился в него, как в пустую ёмкость, и с каждой затяжкой он всё сильнее терялся между злостью, тоской и мутной надеждой, что завтра хоть немного отпустит. — Ещё одну бутылку возьмём? — спросил мужик, вставая. — Давай… — Вова покачнулся, держась за скамейку. — А то мне мало. — Ну всё, — хмыкнул тот, — готовься. Сегодня твой день проёбывать всё и переставать себя жалеть. Мужик ушёл к ночному ларьку за очередной бутылкой, а Вова остался сидеть, бессмысленно глядя в траву под ногами. Пальцы дрожали, с сигареты тонкой струйкой падал пепел. Он пытался вспомнить что-нибудь хорошее о Макроне, хоть что-то, что не вызывало бы отвращения и боли. В голове всплывали их ночные разговоры, когда Макрон укрывал его пледом и шептал, что всё наладится, что он будет рядом, что всё это ерунда… Но эти воспоминания теперь казались такими же липкими и фальшивыми, как дешёвое вино, которое жгло горло. Сквозь всё это он слышал ровный стук собственных зубов — от нервов или от холода, уже было не разобрать. — Ты чё тут? — голос мужика вывел его из ступора. — Сдохнуть решил? На, держи. — Он поставил на скамейку новую бутылку и плюхнулся рядом. Вова взял бутылку, сразу отвинтил крышку и сделал несколько глотков подряд, едва не захлебнувшись. — Потише, — буркнул мужик, закуривая новую сигарету. — А то блеванёшь, позорник. — Да и пусть, — сипло ответил Вова. — Хоть что-то из меня выйдет, кроме этой ебаной боли. — Всё из тебя выйдет, — мужик глянул в его сторону и хмыкнул. — Только время надо. И чтоб больше таким, как твой, не верил. — Он… Он умел говорить так, что веришь, — Вова наконец посмотрел ему в глаза, и в его взгляде стояла безысходность. — Знаешь, я каждый раз думал, что вот сейчас всё наладится. Что он поймёт. А он просто… просто делал вид, что слышит. — Делал вид, потому что ему так удобно было, — спокойно сказал мужик. — А ты, как последний идиот, всё прощал. — Я… — Вова глотнул ещё. — Я правда верил. Что мы семья. Что он никогда не бросит. — Вот поэтому ты и сидишь тут со мной, а не с ним. Потому что ты верил, а он — нет. Понимаешь? Вова кивнул. Где-то глубоко он понимал. Но от этого не становилось легче. — Мне кажется, что я даже сейчас… если он вернётся, я всё забуду и опять к нему пойду, — признался он с каким-то горьким смехом. — Как долбоёб. — А ты и есть долбоёб, — без злости повторил мужик. — Но не переживай, это у всех бывало. Они замолчали. Вова затянулся, выпустил дым, потом снова приложился к бутылке. Голова шла кругом, в груди то стыло, то жгло. — Спасибо, что сидишь тут, — вдруг сказал он хрипло. — Ты хоть правду говоришь. — Ну, за это и выпьем, — мужик протянул руку, и они чокнулись бутылками. — За правду. И чтоб завтра ты вспомнил, какой этот хуйлан был пустой. Вова криво усмехнулся и сделал глоток. В горле саднило. В голове всё путалось. Но хоть на секунду стало немного легче — оттого, что рядом сидел кто-то, кто не врал. Ночь становилась всё тише, а голова Вовы — всё тяжелее. Они с мужиком осушили почти всю вторую бутылку, слова перестали быть связными, и вместо откровений пошли пьяные усмешки, брань вперемешку с философией уровня двора. Мужик потихоньку начал клевать носом, что-то бубня под нос про своих бывших и про то, как "все тёлки — стервы", а потом и вовсе просто встал и резко сказал: — Ладно, пацан… мне пора. Иди тоже… не сдохни тут, понял? — Угу, — выдавил Вова, с трудом поднимаясь. — Спасибо тебе… — Да хуй с ним, — буркнул мужик, разворачиваясь и уносясь в темноту. Вова постоял немного, прислушиваясь к пустоте вокруг. Ветер шевелил листву, где-то далеко хлопнула дверь, завыла собака. Всё внутри будто расплавилось — не от выпивки, а от той тишины, что осталась после честного, грубого голоса. Той самой, от которой не спрятаться. Он закинул капюшон, ссутулился и пошёл по ночному городу. Пьяные мысли путались, ноги шатались. Телефон в кармане жужжал — то Макрон, то знакомые, то какие-то забытые чаты. Но Вова не доставал его. Не хотел. Не сейчас. Сейчас не время отвечать, не время прощать. Сейчас время просто уйти туда, где хоть кто-то пустит переночевать. Пьяный, разбитый, с горлом, пересохшим от алкоголя и губами, обветренными ветром, Вова плёлся по пустым улицам. Всё внутри дрожало, как стекло перед трещиной. Он почти не чувствовал тела — только этот тяжёлый гул в голове и ноги, будто налитые свинцом. Ветер резал лицо, затягивал под капюшон, а он всё шёл и шёл — к дому Жени. Единственный человек, кому он ещё мог показаться в таком состоянии. Женя знал всё — ну, почти. С ним они учились, вместе списывали, сбегали с уроков, впервые курили у подвала и делили одну бутылку на двоих. Женя был… настоящим. Простым. Прямым. Таким, что никогда не залезал в душу, но всегда оставался рядом. Вова встал у подъезда, с трудом нащупал нужную кнопку. Домофон молчал. Он пнул дверь, пошатнулся, потом сел на ступеньки и дождался, когда кто-то выйдет. Протиснулся внутрь и медленно пошёл на пятый этаж. У двери Жени он постучал. Сначала тихо. Потом сильнее. Ещё. — Жень… — прошептал он. — Женя, это я… Ответа не было. Тишина за дверью пугала. Вова постучал ещё раз, уже громче, сдавленно. — Открой… пожалуйста. Не гони меня… я не знаю, куда ещё идти Вова стоял у двери, вцепившись в косяк, пока не закружилась голова. Постучал. Тишина. Потом ещё — сильнее, громче, чтобы хоть что-то внутри откликнулось. — Жень… — голос срывался. — Открой… Я, блядь, замёрз… За дверью послышался грохот, ругань. Щёлкнул замок. Щель приоткрылась — и оттуда выглянул Женя: растрёпанный, в шортах, с недовольной мордой, но с глазами, в которых что-то сжалось при виде Вовы. — Ты ёбнулся?! Ты видел, сколько времени? Чё ты как… — он замолчал, вглядываясь внимательнее. — Ты что, бухой? Где ты шатался? Вова вскинул взгляд, пьяный и злой, и прохрипел: — Макрон… он… он мне изменил… Понял? — в голосе зазвенел отчаянный надрыв, будто что-то лопнуло. — С этой своей… Белкиной… Он цел… целовался с ней… А мне говорил, что любит… что никто кроме меня… Он замолк, потом вдруг с силой ударил ладонью в косяк. — Пиздец! — выдохнул, срываясь почти на крик. — Я, блядь, верил ему! Как дебил! Женя ошарашенно смотрел, приоткрыв дверь пошире. Ему хотелось выругаться, сказать что-то едкое, но всё куда-то пропало. — Ладно, всё… тихо, — пробурчал он, чуть хрипло, — заходи уже… успокойся. Хватит орать, соседи меня сожрут. Он рывком подтянул Вову внутрь, придерживая за плечо. Тот едва держался на ногах, по лицу текли слёзы. — Всё… всё, Вов, — Женя запер дверь ногой, потом обхватил его за грудь и повёл в комнату. — Ну не сейчас… потом расскажешь… — Я его любил… — шептал Вова, утирая глаза грязным рукавом. — А он… мне… врал… сука… — Знаю, знаю… давай. Сядь. — Женя усадил его на диван, стянул куртку и бросил на пол. — Хочешь, поорёшь утром. Сейчас давай спать. — Я не хочу… — всхлипнул Вова, зажимая ладонями лицо. — Я… не могу… — Ничего. Переживёшь, — тихо сказал Женя, хмурясь и прикрывая его пледом. — Только выспись сначала. Потом придумаем, что делать с этим твоим долбоёбом. Вова всхлипнул ещё раз и, уткнувшись лбом в ладони, затих, дрожа и судорожно дыша. А Женя сел рядом и больше ничего не сказал. Утро было похожим на плохой сон, из которого не получается вынырнуть. Вова не сразу понял, где находится: затхлый воздух чужой квартиры, запах выдохшегося алкоголя и мерзкое ощущение пустоты в груди. Он с трудом приподнялся на локтях, но всё поплыло перед глазами, и он плюхнулся обратно. Голова болела так, что казалось — вот-вот расколется. Каждый вдох отдавался горечью и слабостью. Он чуть повернул голову и заметил рядом на полу тазик. Пластмассовый, дешёвый, но в этот момент — единственное, что могло его спасти. — Проснулся? — раздался ровный, усталый голос. Женя сидел в кресле у стены, ссутулившись, как будто за ночь постарел лет на десять. Он сжимал в пальцах свой телефон, на экране мигало что-то яркое, но смотреть туда сил уже не было. — Говори сразу, блевать будешь или просто постонать решил? — спросил он, не поднимая глаз. Вместо ответа Вова судорожно втянул воздух и резко наклонился над тазиком. Рвота накатила стремительно, горько, с тошнотворным привкусом дешёвого алкоголя и бессонной ночи. Его трясло, он цеплялся за край тазика, будто за единственную опору в этом мире. Женя молчал. Лишь раз медленно провёл ладонью по лицу. — Ты бы хоть позвонил сначала, — тихо сказал он, когда Вова оторвался от таза и шумно задышал. — Не, я всё понимаю… Но, блядь, я думал, ты где-то валяешься один. Или хуже. Он поднялся, сходил на кухню и вернулся со стаканом воды. Осторожно сел рядом на край дивана. — Пей. Только медленно. Если ещё раз вырвешь — хоть желудок себе не раздери. Вова трясущимися руками обхватил стакан, но так и не смог поднести его к губам. Женя вздохнул и сам поднёс воду, помогая сделать несколько осторожных глотков. — Спасибо… — хрипло пробормотал Вова и снова опустил голову. В комнате повисла долгая пауза. Только слышно было, как Женя выдыхает и сдавленно сжимает пальцы в кулак. — Я не понимаю, как так вышло, — вдруг сказал он ровным голосом. — Вы же всегда были… такими, что на вас смотреть спокойно нельзя. Словно вы друг без друга жить не умели. А теперь… Он затих, глядя в одну точку перед собой. — Он тебе изменил, — наконец продолжил Женя, выдыхая. — Бросил всё это. Всю эту вашу… любовь, или что у вас там было. Какого хуя, Вов? Какого, мать его, хуя?— Вова всхлипнул. Не от рвоты — от того, что внутри поднималась новая волна боли, такая острая, что хотелось снова выть или бежать куда-нибудь, лишь бы этого не слышать. — Он… — Брюнет дрожащим голосом попытался выговорить, но сдался. Слёзы катились по лицу, он прижимал ладони к глазам, чтобы только не видеть выражение Жени. Женя помедлил, протянул руку и стиснул ему плечо. — Я никогда, сука, не думал, что ты припрёшься ко мне с таким. Никогда. Я же верил, что вы будете вместе. Поверить не могу, что всё так проебалось… Он шумно выдохнул, провёл рукой по лбу. — Давай так, — сказал он чуть мягче. — Сейчас лежи. Пей воду. Блюй, сколько влезет. Похуй. Но потом, Вова, тебе надо будет хоть что-то решить с собой. Понял? Потому что если ты думаешь, что можно вот так всё запить и забыть — не выйдет. Вова всхлипнул и медленно кивнул, не поднимая глаз. — А пока что… — Женя поднялся и поправил одеяло на его плечах. — Пока что просто полежи. И знай, что я, блядь, на твоей стороне. Даже если ты сам себя больше не любишь Вова лежал на диване, обхватив руками живот. Он чувствовал себя так, словно его били всю ночь — хотя били его не только вчера и не только алкоголем. — Женя… — хрипло выдохнул он. — Чё? — отозвался тот от кухонной двери, где возился с чайником. — Я… Можно… поживу тут? Немного. Пока… не разберусь со всем этим. Женя тихо выдохнул и несколько секунд просто молча стоял, уставившись в пол. Потом всё-таки обернулся. Женя тихо выдохнул и несколько секунд просто молча стоял, уставившись в пол. Потом всё-таки обернулся, взглянул на Вову и сказал спокойно, но с оттенком тёплой суровости: — Да брось ты, не мелочи. Живи сколько надо. Но слушай, давай без драмы, понял? Не устраивай тут истерики, а то я тебя ещё больше разозлю. Он подошёл, сел на край дивана рядом и хлопнул Вову по плечу. — Это всё дерьмо временное, брат. Только не зарывайся. И если что — я рядом, хоть и хреновый психолог, — усмехнулся он, — но уж лучше меня никого не будет. Вова попытался улыбнуться и медленно кивнул. — Спасибо, Женя… правда. В комнате повисла тишина, которую ломал только тихий шипящий звук чайника, и на миг показалось, что в этой квартире немного теплее. Вова больше ничего не ответил. Он просто отвернулся к спинке дивана, притянул к груди подушку и уткнулся в неё лицом. Женя не стал его трогать. На кухне снова зашумел чайник. Запах дешёвого чая вперемешку с табачным дымом наполнил квартиру, делая её хоть немного похожей на дом Он слушал этот шум и думал только о том, что хотя бы здесь, в этой тишине, его никто не тронет. Хотя бы сегодня.