розы расцветают в разгар зимы или в жарком аду?

      По прибытию в Снежную Розалина совершенно одна. Она, вообще-то, более никакая не Розалина — это имя теперь лишь бессмысленное слово где-то на задворках сознания. Теперь оно значит для нее не больше, чем стол, книга или стул. Всего лишь пустое слово, утратившее всяческий смысл.       Розалины не существует давно — настолько давно, что женщине кажется, будто с тех пор она успела переродиться уже дважды. Розалина вела мирную, счастливую жизнь, а теперь она стала всего-навсего фантомом, проявляющимся между ударами ее сердца, тоскующим в тишине, хорошо знакомой только тем, кто канул в забытье.       Боль Алой Ведьмы красным жаром бушевала в венах, рискуя сжечь ее изнутри дотла. Теперь, однако, она спит, погребенная в ледяной гробнице. Груз Глаза Порчи окутывает ее снежным саваном, скрывая ведьму от целого мира.       Ведь, стоит ей очнуться ото сна, воспоминания вновь нахлынут на нее. И, когда это случится, все произошедшее с ней вновь претворится в реальность. Вероятно, наваждения, дарованные Глазом Порчи, предназначены для таких, как она.       Поэтому она лгала. Лгала себе и всему миру, затушив пламя, что однажды бушевало красиво и ослепительно. Похоронив девочку с большими яркими глазами, которая когда-то жаждала знаний, тепла и любви. Этих людей — и девочки, и ведьмы — больше не существует. Они стали жертвой, преподнесенной на алтарь для Царицы. Выжила только Синьора.       И теперь она стояла высоко.       Из-за маски на ее лице не видно шрамов, оставленных прошлым. Все, что отныне имеет для нее значение — это настоящее. Лед и холод суровой зимы вскармливали всех здесь, в Снежной, но для Синьоры холод означал тепло. Надежность. Тонкий слой инея, оберегающий ее ложь от таяния. Высокие, выкованные изо льда, стены дворца, который Предвестники именовали своим домом, однако отличались. Отличались от чего? Синьора не знала. Как и не знала ничего другого.       Синьора, в отличие от Розалины, не одинока. У нее есть Царица. Есть цель. Все, чего она когда-либо желала, находится здесь, во дворце: запретные книги и свитки, исследовательские лаборатории, чьи конструкции превосходят воображение. Здесь она с головой зарывалась в работе, которую находила для себя сама, и бесконечно пыталась отыскать ответы на вопросы, о существовании которых даже не подозревала.       Между исследованиями Синьора брала небольшие передышки — отправлялась на миссии по долгу службы или на встречи с Царицей, требующие ее присутствия. Последнее — самый долгожданный момент. Она гордо стояла у основания мраморной лестницы, сияя словно снег в лунном свете. И когда Царица заговаривала с нею — с нею одной, — подзывая женщину ближе изящным жестом, в груди у Синьоры что-то начинало трепетать. Как яростные взмахи крыльев бабочки или грохот чего-то запертого и забытого, от которого к этому времени не должно было остаться ничего.       Синьора не была глупа. Ей известно, что то, что предлагает Царица — не любовь (по крайней мере, не та же самая, которую ей довелось испытать будучи юной девушкой с мечтательными глазами и сердцем, исполненным надежды). Но чем еще оно могло быть, как не любовью? Синьора никогда не знала другой формы привязанности, и потому всецело принимала ее, со всей искренностью, что еще оставалась в груди. Этого никогда не будет достаточно, но, в то время как ее прошлая версия жаждала знаний — или мести, — Синьора жаждет нечто, неизвестное даже ей.       И все же, как и другие Предвестники, она соперничала за благосклонность Царицы.       Их соперничество никогда не происходило открыто или слишком явно. Всегда существовали дела важнее, чем ссориться за внимание Крио Архонта, подобно ревнивым любовникам. Потому что они никогда не смогут достичь чего-то подобного. Потому что Царица никогда не посмеет предложить им нечто настолько… примитивное. Ни своим Предвестникам, ни кому-либо еще. Но, чувствуя на себе пронзительный взгляд той, что даровала им совершенно новую жизнь, они все равно превращались в тех ревнивых любовников, стать которыми им никогда не было суждено.       Синьора разводила розы. Белые розы. Белее даже чистейшего снега. Белее чем та сила, что циркулировала в ее венах. И все это — в глубинах зим Снежной.       Благодаря ресурсам, предоставленным Предвестникам, благодаря ее собственной силе, что трепетала в груди, разводить розы было несложно. Синьора украшала цветами целый сад. Сад, который ранее был заполнен монументами, посвященными Царице, принадлежал Пьеро. Каждый из них был частью нелепой шутки — шутки о том, что любая статуя могла сравниться с красотой и величественностью настоящего Крио Архонта. Теперь, как вода по весне заполняет пойму реки, этот сад переполняли белые розы.       Подобным жестом она заработала улыбку. Всего лишь легкий изгиб губ.       Но в этот краткий миг трепет в груди возрос до крещендо, грозящего разорвать ее на части. Что-то, походящее на рев пламени, разразилось в ушах. Крепко сжав ладони в кулаки — настолько крепко, что ногти впились в кожу, оставляя следы, — Синьора подавила вспыхнувшее чувство. Впадина в ее груди, когда-то опустевшая у основания трона Царицы, принялась рассыпаться.       С осторожностью, удвоив защиту изо льда и снега, а также время, потраченное на исследования, Синьора заштопала эту пропасть. То, что когда-то находилось в месте пустоты, страшило ее. Она не хотела что-либо вспоминать. Не хотела что-либо знать. Все, что сейчас имело для Синьоры смысл — это снега, льды и Царица.       Со временем белые розы темнели. Тускнея, они осыпались от малейшего прикосновения. В голове у Синьоры кто-то ревел от агонии. Просачиваясь сквозь ледяную маску, огонь мчался по ее жилам. Боль не имела цели. Предвестница не понимала, почему ей было так больно или в каком месте начиналась эта боль — Синьоре только было известно, что она причиняет ей страдания. Ей оставалось лишь изолировать себя, изо всех сил пытаясь потушить пламя, стремящееся разрушить все, над чем женщина так усердно работала.       В этот миг Синьора неожиданно тоже осталась одна. Холодные стены оказались клеткой, удерживающей ее взаперти, в то время как нечто эфемерное внутри неистово жаждало чего-то еще. Чего-то большего.       Чего-то теплого.       В стылой тишине одиночества от этих эмоций Синьора отреклась. Вновь заперла их за маской, похоронила в гробнице, сотканной изо льда. Прежде, чем Синьора снова показывается во дворце, проходят недели.       Она неуверенно ступает в сад, к своим забытым розам. Они, как свидетельство ее исследований, до сих пор цветут. Синьора опускается к пятну из серых бутонов, когда шаги неожиданно отрывают ее от своего занятия.       Другие Предвестники стремились оставить Синьору и ее сад в одиночестве: для каждого из коллег было очевидно, что Царица польщена данным жестом, а они считали себя выше того, чтобы мешать Синьоре в ее изысканиях.       — Синьора, — приветствует Пьеро. Сегодня он приволок незнакомку. Пополнение к Предвестникам — в конце концов, последний вступил в организацию уже давно.       Вторая женщина смотрит на нее с невозмутимостью. Она красива, и от красоты этой у Синьоры в груди что-то неосознанно переворачивается. Чувство нарастает, как боль, когда растягиваешь затекшие мышцы. Это приятный дискомфорт.       — Проведи для нашей новой коллеги экскурсию. У меня назначена встреча с Царицей.       Синьора хмурится. Пьеро, как никто другой, знает, что компании она предпочитает одиночество. Однако он не дает ей возможности отказаться, развернувшись на каблуках и покинув сад.       Новая Предвестница мимолетно глядит на Синьору, а затем смещает глаза на бутон в ее руках. Он стремительно темнеет, заставляя женщину нахмуриться еще сильнее.       — Проклятие, — шипит Синьора, замечая ее взгляд и цветок.       Она готовится уничтожить розу одним легким взмахом ладони — она в любом случае может рассыпаться от любого, даже малейшего, прикосновения, — но протянутая рука неожиданно вцепляется в ее запястье стальной хваткой.       — Оставь, — женщина приседает рядом. Она внимательно разглядывает цветок, темный на фоне простирающегося позади полотна из белоснежных роз. — Она прекрасна.       Синьора отрывает от бутона взгляд, смотрит прямиком в глаза незнакомки. У ее радужки, перечеркнутой двумя алыми линиями, такой же насыщенно-черный цвет, как и у розы в ладони. Синьоре кажется, что она даже не смотрела в сторону цветка, когда произносила свои слова.       — Царице нравятся только белые, — ядовито усмехается Синьора, выдергивая руку из хватки незнакомки.       — Ну, а мне нравятся черные, — поднявшись, женщина стряхивает с брюк снег и жестом указывает на свои волосы. Белые, будто снег, пряди на концах постепенно начинают чернеть. — Они похожи на меня.       — Как твое имя? — Синьора тоже поднимается, чтобы не позволить незнакомке возвышаться над нею. Странное чувство превосходства зажигается внутри, когда она обнаруживает, что оказывается выше этой женщины.       — Арлекин, — Предвестница, в глубоком поклоне взяв ладонь Синьоры в свою, оставляет на тыльной стороне мимолетный поцелуй. Как мягкое прикосновение крыльев бабочки.       Странное тепло распространяется по всему телу и бассейном заполняет пропасть в груди от прикосновения этих губ. Внутри у Синьоры что-то приходит в движение, как будто кто-то пробуждается от долгого сна. На краткий миг Предвестница приходит в ужас от мысли, что пламя, через которое она не так давно продиралась с таким трудом, снова рвется наружу. Однако теперь это не огонь. Не прежняя боль.       Тепло переполняет ее как нежный бриз в землях, которые Синьора давно оставила позади.       — Розалина, — после паузы отвечает она. Неожиданно это имя снова обретает для нее прежнее значение. Она больше не одна.       В ответ Арлекин удивленно улыбается, повторяя:       — Розалина.