Фрагменты

Сбежать не получится. Это концлагерь. С башенками смотровых вышек по периметру. В наличии — полосатая пижама с нашитым на груди порядковым номером, ржавые звезды в паутине колючей проволоки, пропущенный по паутине ток. Немецкие овчарки гордо вышивают по спрессованному снегу рядом с хромированными сапогами. Прядут острыми ушами, зорко следят желто-карими глазами за заключенными. Издалека слышно их заливистый лай. Телефон у Миши не конфискуют. Ультратонкий, он где-то там. В боковом кармане джинсов. Но попытка достать его равноценна побегу. Немцы завалят сразу же. Выпустят в спину грохочущую очередь из автомата. Тра-та-та-та. Добьют контрольным выстрелом в голову. Или грозным криком Маши на чистом дойчландском: «Хальт! Хенде хох». С садистским тычком рукояти браунинга в затылок. Исключительно по-русски: «Я тее побегу!». В гостиной – мягкий свет лампы под розовым абажуром, звеньканье чашек из фарфора, чай – цейлонский, торт – среднерусский, салфетки на столе разложены по фен-шую, в носу свербит сладковатый аромат чужих духов. Резкими порывами в него втекает другой – терпкий, горький – Машин. Два пшика куда-то за ухо, один на запястье, растереть, «Шанель тендер», «Нина Риччи», «сегодня опять пили с русскими, лучше бы я умер вчера». Под неодобрительным взглядом Ольги Андреевны Миша тянется к хрустальной вазочке за третьим печеньем. Сахарным, масляным. Приветом из детства. Печенье крошится влажными песчинками, незаметно тает во рту. Миша может умять всю вазочку, даже не задумавшись. Миша может съесть «Наполеон» на ночь и проснуться под утро от адского голода. Прошлепать босиком к заклеенному магнитиками из бон-вояжей холодильнику, открыть дверцу, задумчиво поскрести колючую щетину, в приступе лунатизма снять пальцем взбитый крем. Куда все исчезает, неизвестно. Загадочное слово «метаболизм» ему незнакомо. Миша любит сладкое. Миша не любит, когда его хотят женить. Прошлый раз без преувеличения ужасен. Мишу приглашают на обед во французское кафе. Кафе называется Мишель. Символично. Обед называется «званный ужин». Хуево. Постные лица официантов, креветки на тарелке – Миша понимает, что «пиздец пришел», слишком поздно. Но Маша шифруется не хуже роковой соблазнительницы Маты Хари. Вроде бы зовет «просто поесть». Она звонит с утра: «Я нашла классное место». Она врет, как враг народа партии: «Тебе понравится». Она смотрит на Мишу огромными, полными слез глазами кота из Шрека: «Мы так давно не обедали вместе. Мы так давно не были с тобой просто вдвоем». Мише становится стыдно. Столик у окна. Липтон Ти. Костик. Тонька. Свободная касса. Картохи фри. Костик. Тонька. Это не меняется уже два года. Паша садится рядом. Лениво разваливается, обнимает спинку стула за Мишиным плечом, раскручивает своего «слоника», серебряную зажигалку с выдавленным на поверхности элефантом, среди салфеточек и салфеток. У него красивые пальцы. Ровные подстриженные ногти. Художественная красота. Меняются ли для нас те, кого мы любим? Миша видит перед глазами капельки-бусинки янтаря и играющий в них свет весеннего солнца. Паша смеется. От него тонко пахнет мокрой кожей куртки, сигаретами и осенним дождем. Листопадами. «Нежными ли? Нижними ли? Это будет не трудно»*. Сердце у Миши бьется все тише, все глуше. Каждый день, как впервые. Каждый раз, как тогда. Мише снова тринадцать. Он в шумном классе языковой школы. За высокими окнами летит на подстриженные кусты парка пепельный снег. Брызжет из низкого неба. Царапает стекла. Брызги, сердитый ритм то ли льдистого дождя, то ли смерзшегося снегопада. Вокруг мутно-белая, стыло-серая Москва. Незнакомый город. Город в тесноте многоэтажек. Клацающий лифтами, механически скрипящий. Выдох-вдох. Панический выдох, затравленный вдох. Втянуть густой, тяжелый воздух губами. Под постоянный такт светофоров, под технобит метро. Под бесконечные, закольцованные в плейлисте Chemical Brothers. Горячее, задушенное дыхание в колючую шерсть затянутого шарфа. Каждый вечер в переполненном автобусе, на задней площадке Миша стягивает варежку, прикасается ладонью к заиндевевшему стеклу. Оставляет подтаявший отпечаток растопыренных пальцев. «Я есть». Но его нет. Ему тринадцать. Ольга Андреевна допоздна в институте. Дмитрий Владимирович – в бизнес-школе. Маше шестнадцать, она тусит со своими, врывается домой набегами, пахнущая сыростью и лаком, с размалеванным лицом. Поколение девочек Cosmopolitan. Поколение барби-герлз. Миша возвращается из школы в пустую квартиру. В ней – мертвая, синеватая тишина. Серый свет тускнеет на полу. Каждое утро Миша хочет проснуться дома. Дома, в Кенигсберге. Убежать в порт на рассвете через старомодные, залитые ласковым светом улочки. Там воздух другой: звонкий, пьянящий. Там вода – голубая, живая, а не эбонитово-черный, измятый металл Москва-реки. Нового мальчика в Мишином классе зовут Паша. Павел Миклавчич. У него венгерские корни. Так говорят. Миша ловит эти разговоры с замиранием сердца. Жадно вслушивается. Потому, что Паша… другой. Отличается от всех. Он – другой, и точка. Останавливается у серой от мела доски. Оглядывает резвящийся класс с неопределенной улыбкой. У него загорелое до смуглости лицо. Кисточки темных волос торчат из-под края надвинутой на лоб шапки. Пушистый мех капюшона лежит на плечах. Паша – мадьяр, хазар, ковар. В его венах – древняя кровь скитаний. Над седой водой Дуная, над белыми отрогами Карпат. Он – кочевник. Смотрит на класс с презрительной улыбкой. До звонка минута, не больше. В окна сыплет безвкусным московским снегом, стеклянной крошкой. Плеск, царапанье разъярённых когтистых зверьков по стеклу. Паша делает шаг. Еще колеблется: вперед, к умникам, или назад, к хулиганам, на галерку. Увешанный значками рюкзак летит на парту к Мише. И. Всё. Горький аромат выкуренных сигарет и свежий – воды. Голубой, живой, плескающей под ногами. Корабли возвращаются в порт. Миша краем глаза видит тоненький браслет из янтарных камешков на смуглом запястье, несмело поворачивает голову и – весеннее, смеющееся солнце. Паша стягивает шапку, стряхивает с нее растаявший снег, капли летят на парту, кочевник чуть опускает голову, темная волна волос падает на лицо, она пахнет полынью, горечью, ментолом. Миша отворачивается. Театр устроен для него, но он этого не понимает. Сидит в каком-то ватном коконе. Смотрит украдкой. Это не грязный снег туманной, призрачной Москвы. Это бабочки. Шелестя синими крылышками, взлетают вверх. Тысячи трепещущих огоньков на нитях пульса. Если придвинуться ближе, слышно ритмичный бит ударных в мурлыкающих наушниках. Трель звонка заставляет Мишу вздрогнуть. И рокочущее, в такт едва слышному индастриалу: - Привет. «Ты – есть». Миша отчетливо помнит каждую секунду того волшебного дня даже через тринадцать лет. Всякий раз, когда Паша садится рядом, бабочки вспархивают вверх. Но Маша – Мата Хари и лишенный жалости инквизитор. Если есть на свете человек, которого она ненавидит, то этого человека зовут Павел Миклавчич. Если есть на земле мужчина, которого Маша с удовольствием поставила к стенке и дала команду «Пли!», то этого мужчину зовут Павел Миклавчич. Сказать ей «К черту твое французское кафе, я обедаю с Пашей», все равно, что выйти в час-пик на Новорижское шоссе. Размажет по асфальту. - Я приеду. Миша еще не знает, что его ждет. На этот раз Маша умнее. Сначала знакомит претендентку с Ольгой Андреевной. Два вечера подряд они с жаром спорят о либеральной политике, судьбах России и эпохе упадка. Ну, или о чем они еще там могут спорить? Миша боится подумать. В мыслях – пинетки. Хрен его знает с чего, но в мыслях пинетки. Розовые, как абажур. Разговор за столом крутится вокруг опасной темы «О Мише». Сам Миша в нем не участвует. Вполуха слушает о том, как закончил финансово-экономический, о том, какая он у них умница, и грызет печенье. Говорить ему все равно не позволят. Даже рта раскрыть не позволят. В дело пущена тяжелая артиллерия. Брошен танковый корпус. Мессершмиты рокочут в небе. Скоро начнут атаковать. Одна надежда на то, что позвонит Костик. Телепатически услышит сигналы из космоса. С тонущей подводной лодки отчаянное sos. Одна надежда на Костика, потому что Паша в ауте. Где он сейчас – тайна бургундского двора. Весь день в телефоне у Миши – раздолбайская мелодия. Опция мегафона «Замени гудок» вместо обычного beep-beep неожиданно выдает Настю Каменских. Миша пинает носком туфли малахитовую плитку в туалете офиса и раз за разом слушает фанки-соул. Под удивленное «Вы же не курите, Михаил Дмитриевич» перехватывает у Женечки сигарету: «Нее, не курю». Крикает зажигалкой. Давясь, глотает дым. Настя Каменских способна убить. Уехать до семи невозможно. Костик в Бутово. «Не спрашивай. Я в Бутово. В Северном. Вот и я тоже думаю, какое нахуй Северное Бутово, что я вообще здесь делаю? Вечером расскажу». Тонька на культурной программе. Культурная программа обычно обозначает шоппинг с мамой. Мама у него – это нужно понимать. Пашу он не видел. Паша ему не звонил. Настя Каменских адским вампиром пьет из Миши кровь. К вечеру у него заболевает голова и накатывает дурманная слабость. Он ходит к шефу по стенке и уже не выпускает горячий телефон. После тридцати одного пропущенного (надо же?) ультратонкий мучитель выдает ультразвук сообщения. «Вечером в клубе». Красноречиво, твою же мать. Не обидно. Спокойно! Отбой. В морг звонить не надо. В полицию тоже. «Пропал мальчик. Зовут Дядя Федор». Отбой-отбой. Можно узнать, что случилось дома, из-за кататонии Миша плохо реагирует и соглашается приехать на ужин. А дома… Чай – цейлонский, торт – среднерусский, салфетки по фэн-шую и девушка – сладко-розовая ваниль. Тянется за печеньем к все той же вазочке. Мельком смотрит на Мишу. Взмах длинющих ресниц. Робкий интерес. Мише стыдно. В животе тугими кольцами перекатываются древние змеи. Гремучие. Змеи-погремушки. Или Горынычи, что тоже возможно. Дошел Алеша Попович до темной глубокой пещеры, крикнул в нее с богатырской удалью: Выходи, душегуб, биться будем! – Биться я не против, но зачем же в задницу орать? Плюс в том, что девушка не ходит в псевдофранцузский Мишель, не носит узкие джинсы, такие, что тесно, не ездит на папиной тойоте цвета металлик. И, видимо, тоже любит курабье. Минус в том, что Миша уже через минуту после знакомства абсолютно не помнит, как ее зовут.