Фрагменты

Он похож на олененка. Немыслимо изящного, но до смерти напуганного Бэмби с влажными, бликующими глазами. Худенький, тоненький, гибко-стройный, словно вербная ветка. И на пробу, наверное, словно алая гроздь рябины в морозном январском воздухе: кисло-сладкие, льдисто-твердые бусинки ягод с яркой горчинкой и вяжущим вкусом, лакомство желтогрудых московских синиц. Паша бросает ключи на барную стойку, на ходу с сердитым треском молнии расстегивает парку, забывает ее на стуле под включенной подсветкой. Останавливается. Медленно растирает шею сзади ладонью. Волосы рассыпаются под пальцами. Опять и опять забыл подстричься. Слишком много выпил. Играя со смертью в поддавки, закинулся еще дрянью Геши. Стояка и сухого желания секса не отменяет, но надраться хочется еще сильней. Олененок замирает у порога. Настоящий заколдованный принц на опушке волшебного леса. Со злой мачехой, с немой сестрицей, которая шьет-плетет ему сорочку из крапивных ниток, чтобы в полночь ее братец снова обратился в человека. На ум приходит почему-то «Не пей из лужицы, Иванушка, козленочком станешь». Или это другая сказка? Или это сказка про Пашу? Вечная сказка про Пашу. Когда Аленушка не приезжает в клуб и не тащит его за локоть от стойки, Паша – козленок, который нон-стопом глушит темными зельями выгрызающую душу тоску. - Выпить хочешь? – Миклавчич идет к подсветке бара, с тоненьким звоном выставляет два стакана, поднимает на мальчика глаза. Олененок обводит студию аркой взгляда. Всматривается в фотографии моделей, сваленные без всякого порядка у стены артбуки, разглядывает черный экран «самсунга», аппаратуру, бар. Интересно, чего он ждал? Бункера с пришельцами? Шипованных ошейников, наручников, растяжек для игры в садо-мазо? Или красочных льняных простыней с аляповатыми космонавтами и плюшевых мишек? Тесная зеленая футболка с крупным принтом импровизированной виселицы и белой надписью над ней «HANG THE DJ»*. Узенькие скинни в лондонском стиле, ноги-спички, стройные, длинные. Густая косая челка в пол-лица – как это у них называется? – постпанк, инди, эмо? Взгляд переходит от вещи к вещи, от снимка к снимку. Останавливается на Паше. Даже в приглушенном свете лампы заметно, как олененок краснеет. Рдеет. Трогательными нежно-розовыми пятнами девчачьего румянца на щеках. - Прости, что? – Он вовремя запинается, чтобы не перейти на вежливое «вы», и смотрит-смотрит на Пашу. - Выпить хочешь? – тот кивает на стаканы. Ситуация по факту забавна. Первое: олененок явно сбит с толку. Студии он не ожидал. Второе: секса может не получиться. Опыт поколений не обманывает – слишком много внимания в этих пристальных и ничуть не пьяных глазах. Что Паша ему сказал, там, в клубе? «Кола? Запьянеешь, мальчик». Мальчик спрашивает резонное: - Зачем? Действительно: зачем? Паша знает и сам: уж его-то собственное похмелье завтра утром будет сравнимо разве, что с последствиями цунами. Или очередного американского урагана. Катрин или Сэнди. Главный вопрос остается главным, вспыхивает неоновой вывеской над окутанным туманом городом-призраком, пульсирует в голове больно: зачем Паша этого олененка к себе привез? Понижать градус нелогично. Среди бутылок бара Паша выбирает водку, откручивает крышку: - Зачем? За встречу. Олененок краснеет сильнее, переминается с ноги на ногу. - Нет, спасибо. - Нет, спасибо, - Паша передразнивает, оглушает водку залпом, горечь катится по бесчувственному горлу, сливается куда-то вниз. Миклавчич не морщится, щурится на Бэмби, кивает на стакан снова: - Может, все-таки налить? Если пьяным, то это да – море по колено. И ничуть не страшно. И даже весело. Боль и тоску снимает на раз. - Нет, - в голосе олененка растерянность, мягкая, непонятная, тонкие токи вежливого извинения, перечеркнутые резкими линиями уверенного отказа. Это «н-нет», которое начинается с несмелого шажка к пропасти и заканчивается напуганным шагом назад. Заглянул за край, оценил глубину – и бегом обратно. Паша так не умеет. Вместе с раскатившейся по горлу лавой водки смакует, пробует на языке это «н-нет». На продолжение он и не надеется, но олененок вдруг добавляет, словно пытается вдогонку оправдаться: - Я не пью. Спиртное. Совсем. - Начни. Со мной. – Голо, как высказанное получасом ранее предложение переспать. Желание нагнуть Бэмби острое и внезапное. Пожалуй, необъяснимое. Паша оставляет пустой стакан на стойке, идет к освещенному фонарями в парке окну. Олененок не кончит, если Москва будет смотреть ему в глаза, сторожить каждое его движение вуайеристом, незримым, но от того не менее осязаемым соглядатаем. Это не вопрос. Это правда. Он не сталкер, который готов устроить шоу, прислонившись к стеклу на двадцатом этаже и подмигивая парню в окне напротив. Он не кончит. Паша опускает раму, тянет шершавый шнур. Жалюзи с сухим треском летят вниз. Разворачиваются веером. - Мне не хочется, - голос у Бэмби пропадает, олененок не может не понимать, глаза под блестящей тканью челки неотрывно следят за Пашей. Под их пристальным наблюдением Миклавчич стягивает с себя футболку. Без смущения. У него тело бога. У него то тело, которому принято завидовать и должно хотеть. Загорелая до бронзовой смуглости стройность. Ему идет всё. Больше всего ему идет его совершенная нагота. Глаза у Бэмби темнеют. В них опрокидывают целую тушечницу жидких, текучих чернил. Олененок замирает. Сглатывает. Не двигается, перестает дышать даже, но борется с противоречиями: бежать или остаться. Отвернуться – стыдно, «я не такой, я… ты… вы…», или все-таки смотреть. Желание смотреть побеждает. Паша медленно вытягивает ремень джинсов. Стриптиз достоин Оскара, так не наигран, не смешон, манящ и циничен. Игра на сцене в пьесе для одного актера. Полирование шеста в красном от сочного света баре на Пресне. «Смотри». «Ooh, I've been dirt, And I don't care»***. Олененок даже представить себе не может, насколько «dirt», и насколько «don’t care». Сладкий и гадкий, Паша раздевается перед зачарованными глазами. Маленький принц разом отказывается и от немой сестрицы, и от старого фамильного замка. Сглатывает шумно. Забывает делать выдохи-вдохи. Ничего в этой жизни не меняется. Всё по-прежнему. Бег по замкнутому кругу. Ночи, вычеркнутые из памяти, стертые из нее мягким ластиком. Ночи, которые не имеют никакого смысла. Только сытое удовлетворение, только утреннее похмелье. Но почему-то падать вниз всегда приятно. Разрушать. Ни на что не надеяться. Ни о чем не думать. Чувствовать зачарованный взгляд, восхищение, покорность. Знать, что можно всё на балу у Сатаны и просить своего собственного места под солнцем не придется. И от этого становится и слаще, и гаже. Никуда Бэмби уже не сбежит. _______________ *(англ.) «Повесьте этого ди-джея». Реальная футболка, кстати. Действительно зеленая. ** Земфира «Zero». *** Depeche Mode «Dirt»