Until the morning sleeps

— Хён, я нормально выгляжу? Чонгук отрывает взгляд от текста, смотрит наверх. На друге бледно-голубая рубашка и поверх рыжий свитер, заправленный в винтажные Levi's. Жженая карамель под темный деним. Красиво. Горло сводит, першит, и вот он снова утыкается в свой учебник. Макушку только и видно от него, торчащую позади толстенького томика по биологии. Тот пестрит обложкой с маткой, и, как назло, эмбрионами в разных позах, а ребенок, больше похожий на чудовище из Eraserhead Линча, скрючившись, летает по корешку и разрывается на уголке, теряя голову. Часовая стрелка лениво переваливается за семь. Семь, время вечера, время баров, время флирта. То есть, самое подходящее время жить. — Нормально. — Как думаешь, цветы покупать? А я откуда знаю, думает он с раздражением. Твое свидание, ты и решай. Мое-то какое дело? — Если она симпатичная — покупай. — Вполне себе. С улицы доносится куча вечерних шумов. Чонгук слегка щурится, закрывает глаза. Ждет, пока хлопнет дверь и можно будет заняться чем-нибудь еще. Их общая комната — студенческая дешевка, двенадцать на двенадцать метров, аренду платят поровну, за Тэ — родители, он, правда, из обеспеченной семьи. Но после переезда Чонгук все равно пожалел почти в первую же неделю. Нет, не из-за цен, не из-за чужого богатства. Да и что там, много ли надо им, двадцатилеткам? Чонгук был скромным. Еда есть, и ладно, жить можно. Тэхён же рядом с ним резко контрастировал позолотой американского кино эпохи 80-х, нет-нет да и появится на плакате какого-нибудь глупого фильма. Что-то типа «Корейский квартал. В объятиях маньяка». Ха-ха. Тэхён снова влетает в комнату. — Презики есть? Чонгук еле заметно ведет плечами. — Нет. — Ну блин, — он закатывает глаза, разворачивается, смотрится в зеркало, быстро зачесывает волосы назад. Закидывает в рот жвачку. Запах изо рта, важная мелочь. Чонгук все эти нюансы знает. Запах, темы разговора, чистые носки. У него тоже были свидания. Еще месяцев шесть назад. А потом, как в один момент раз! — и прекратились. И никто в этом не виноват, просто судьба так распорядилась, устроила западню... — Слушай, — Тэхён опускается на кровать рядом, но, видя, что на него не обращают внимания, выдергивает учебник у него из рук. — Эй, я серьезно. Выслушай меня. — Да что тебе нужно? — У меня к тебе просьба, — он наклоняется ближе, и лукавая улыбка беса медленно расползается по его губам. — У меня кончились деньги. Я могу, если все получится… привести ее сюда? Чонгук резко сбрасывает с себя покрывало и встает. — Могу дать тебе в долг. — Гук-и, ну что ты начинаешь… — он тянет гласные, хнычет, падла, давит на жалость. Старая уловка уже. Чонгук не поведется. — Один раз… — А мне куда, по-твоему? С балкона спрыгнуть? — Останься у Юнги, он не будет против. — Ага. Еще чего. — Ну Чонгук, — Тэхён спрыгивает с кровати, подлетает к нему сзади. Чонгук замирает, когда чужие руки мягко обвивают его торс. — Пожалуйста. Одну ночь. А потом я тебе уступлю. — Отпусти, — Чонгук сбрасывает его с себя, отворачивается. — Проваливай уже к ней. Тэхён, покачнувшись, чуть отходит. Веселье спадает, и брови озадаченно ползут вверх. — Что с тобой сегодня? — Ничего. Мне нет дела до того, куда вы пойдете. Если нужны деньги, я дам. — Почему ты так бесишься? Чонгук закипает, точно вулкан, и на желваки проливается краска. Верный знак, что сейчас взорвется. Но обошлось. Когда Чонгук обернулся снова, Тэхён уже ушел. Как порывом ветра сдуло, и осталась лишь испарина, кратер на месте, где стояли его ноги. Чонгук провел эту ночь обычно. Перед глазами у него все еще стояла анатомия, женско-мужские половые органы, цифры длины duodenum, гормоны поджелудочной железы и извилины воротной вены. Картинки вперебивку смешивались с английскими названиями упражнений, высмотренных в интернете. Так он путался то в латинских, то в английских словах. Тэхён долго не возвращался. Чонгук не собирался его ждать, но взгляд то и дело падал на настольные часы, жадно считывал время. Час его нет, два. Три. Хорошо пошло свидание. Четыре. Скрежет замочной скважины. Чонгук поспешно выходит из ванной с зубной щеткой во рту. Тэхён стоит на пороге, слегка пьяно покачиваясь, пытается достать из замка ключ. Затем поднимает глаза. Улыбается. Взгляд уставший и мутный, на линии челюсти — следы губной помады, и пятна красные на шее. Герой нашего времени. Don Giovanni, пригласивший на ужин идею Командора. Просто пьяный парень за двадцать. Очень, очень красивый парень за двадцать. — Ну как? — спрашивает Чонгук, отворачиваясь. — Нормально. Переспали. — Бросил ее в отеле? — А что, я должен оставаться до утра? Номер оплачен, выход сама найдет, — он бросает куртку на столик в прихожей, вразвалочку направляется на кухню. — Ты успокоился? — интересуется, откупоривая банку с колой. — А то с тобой не поговоришь. Чонгук пропускает эти слова мимо ушей. Сплевывает пасту в раковину. Смотрит на себя в поблекшее зеркало. С кухни доносится гром сковородок, звуки открывающегося и закрывающегося холодильника. Тэхён ищет что-то в коридоре, футболка покоится на левом плече и Чонгук украдкой разглядывает его в отражении. Быстро отводит взгляд. В следующую секунду что-то грохочет в спальне, и следом слышится ругань. Он мысленно закатывает глаза, но идет туда. — Что такое? — с порога. Тэхён сидит на полу, оперевшись спиной о книжный шкаф. Вокруг него — разлитая вода, намокшие книжки. Бумажные листы мягкой кашей мажутся об пол. Вода втекает под кровать, впитывается в ночной велюр, и в хлопок футболки тоже. Шлейф старинных высохших цветков витает над мокрым местом. Потоп. Абордаж. — Ваза упала, — меланхолично произносит Тэхён. И устало так, обессилевше. — Погоди, стой. Не уходи. Сядь со мной. — Я иду спать. — Пожалуйста. Чонгук колеблется сначала, но все же опускается рядом. Мгновенно намокают штаны, ноги. Тэхён прикрывает глаза, ловит как-то робко чужие руки и переплетает их пальцы. По его холодной коже ползут мурашки, едва ощутимо пульсирует тонкая венка запястья. И все в этом чертовом мире — игра валеров под веками, фиолетовый, синий, бирюза... все в этом мире Тэхён. — Знаешь, иногда мне хочется умереть. Длинная тень ресниц вырисовывает полосатые зебры на его щеках, темная полоска, светлая полоска, темная полоска. Как стадо зебр, сливающееся в одно целое полосатое колебание. Вот и Чонгуку чудится, что в его словах — сплошная ложь. Большой палец поглаживает его руку, и хочется внезапно вырваться, убежать. — Тебе надо завязывать пить. — Ненавижу, когда ты учишь меня жизни. Прекрати избегать разговора, правда. Хватит уже делать вид, что все нормально. — Я хочу спать, давай завтра поговорим. — Ты врешь. Ты врешь. Ты недавно выпил две банки редбулла. Я видел в мусорке. Нифига ты не хочешь спать. И пульс у тебя слишком высокий. Чонгук выдергивает ладони из чужой хватки, стремительно встает. А Тэхён подается вперед, хватает его за штанину. Что ему нужно, мелькает в голове. Почему это происходит снова. — Стой! — Отстань от меня! Чонгук вырывается, буквально бежит к двери. Ветер гудит у него в ушах, заставляет кровь прилить к лицу, дрожью взволновать пальцы. Тремор. Испуг. А Тэхён смотрит вслед, поникший, мокрый, с опухшими без сна глазами — ни дать ни взять, чтобы подняли на руки, погладили, и жалко становится его. А взгляд такой, ну… как будто предали. А у Чонгука чувство, будто предали его самого. — Не уходи, — просит Тэхён с тихой обидой. — Не уходи от меня, ясно? Я съеду к родителям завтра, если ты не перестанешь меня избегать. Что я тебе плохого сделал? Почему мы больше не дружим так, как раньше? Я правда… не понимаю. Чонгук долго молчит. За окном поют серенады сумасшедшие птицы. Каково это — быть такой сумасшедшей птицей? Без границ, без любви, без проблем. Когда вокруг — только небо. Там темная темнота, гуща ночи, но птицы, птицы поют безумно громко, и через узкую щель врываются внутрь дома их голоса. О чем они говорят? Нравится им ли? — Тебе понравилось твое свидание? — спрашивает Чонгук негромко. Тэхён на секунду задумывается. Потом слегка кивает. — Да. — Встречался бы с ней? — Наверное. Зачем тебе это? Незачем. — Чонгук! — он бежит за ним в гостиную, поспешно отталкивает мешающийся стул, замирает, когда друг останавливается впереди. Его широкая спина мозолит глаза. Тэхён лишь ее в последнее время и видит: спину, спину, спину… Внутри что-то неприятно жжет, в легких. Или это не они, не легкие так неприятно жгут? Он неуверенно делает шаг вперед, касается чужого плеча. Снова, раз за разом пытается найтись. Но все, если честно, совсем не так просто. — Я сделал что-то не так? Чонгук прочищает горло, отвечает почти равнодушно. — Ничего. — Тогда почему? — Ложись спать, Тэхён. И, знаешь, будет лучше, если мы будем жить отдельно, я так решил. Рука, тянувшаяся вперед, так и останавливается в воздухе, не дотрагиваясь до. — Что ты сказал? — переспрашивает, и голос слабеет. — Я хочу расторгнуть договор об аренде. — Тебе не нравится жить со мной? Это из-за моего расписания? Я слишком рано встаю? Я могу спать в другой комнате… если это поможет… — Дело не в комнатах. — А в чем? — В тебе. Тэхён беспомощно разводит руками. Усталость свинцом накрывает его веки; он зевает, убирает пальцы с чужого плеча. И место, где они были секунду назад, полосует, точно ножом, холод. — Ладно, — кивок. — Не хочешь говорить, не говори. Мне все равно. Ты тоже не сахар, знаешь ли. Ведешь себя, как придурок в последнее время. — По крайней мере я не трахаюсь со всеми подряд, — огрызается Чонгук. И нервно растирает веки, слушая вспыхнувшую ярость. Сам ведь разжег, распалил. Но виноват ведь тоже сам. Или все же нет? Голова в замешательстве, не знает, какой приговор самому себе поставить, и ясно только, что все правда, правда плохо. Так плохо, что хоть волком вой. И не сбежать же никуда в лес, не обернуться птенцом, как в восточных сказках, запереться разве что в узкой комнатушке и не любить себя никогда за сделанный выбор. А любимых ведь не выбирают. Любимые, они... просто есть. Просто у Чонгука в жизни все сложно, и в характере тоже, а в животе не бабочки, а змеи кусачие. И фенантрен. — А, — в чужом тоне сквозят стальные нотки — Чонгук молодец, своего добился. — Так тебя это не устраивает? Хочешь, чтобы я с тобой трахался? Достаточно просто попросить. — Не неси чушь. — А я не шучу. На минуту воцаряется тишина. Затем Чонгук порывисто выдыхает, разворачивается и направляется в свою спальню. Тэхён остается в гостиной и долго смотрит в пусто-блеклые омертвевшие стены. Проходит медленно час. Прохладный ветерок расшевелил растрепанные волосы; Тэхён натягивает одеяло ближе к подбородку и пытается согреть друг о дружку ноги. Горизонт окрашивается в голубовато-желтый, весна, весна забивается в ноздри. Засыпая на рассвете, он считает не часы, а дни. И мечтает в этой жизни все-все успеть: съездить туда и съездить обратно, расписать красками каждую клетку, каждый мускул. Желание жить мотыльком трепетало, колыхалось в груди; ореховые глаза блестят в мартовских лучах плута. Вот только по кругу все возвращалось одно тяжелое и туманное чувство. А нежно-лимонный март все влекся и влекся по улицам. Чонгук проскальзывает на кухню босиком, наливает себе воды. Тэхён слышит, один за другим, его глотки. И, чуть приподняв голову, просит, нарушая бойкот: — Закрой окно. — Зачем? — Холодно. Чонгук не произносит на это ни слова, захлопывает его, заставляет шторы взлететь от напора воздуха. Тэхён кутается в одеяло и горькая обида растекается по горлу. Теплее не становится, а он ненавидит холод. Особенно, когда хочет заснуть. Столько поездок пришлось отменить, потому что со всех дач, со всех кемпингов он уезжал после первой же ночи, когда не получалось сомкнуть глаз, и ничем никак не могли решить эту проблему — сверхчувствительность к температуре, видимо. Снова шум на кухне, писк включающейся микроволновки. Голубизна сизого неба. Лепестки вишни. Лимонные, лабиринчатые разводы на переулках. И только у них все вкривь да через ссоры. Почему все так? Что происходит в голове у Чонгука? Он нечитаемый, непонятный, непредсказуемый. Тэхён сжимается под одеялом, всхлипывает. И почему все снова и снова повторяется? — На, — произносит Чонгук. Он открывает глаза. Стоит над ним, протягивает плюшевого зайца. Старого уже, Тэхён месяцев шесть его не видел. Уши ободранные. Но греет, потому что внутри этот смешной наполнитель — засунешь в микроволновку на две минуты, и еще пару часов тепло хранит. Подарок был от бабушки на День Рождения, вроде. Только где он валялся все эти полгода, одному богу известно. Как Чонгук его раскопал? — Согрейся, — буркает он. И в глаза смотреть избегает. — Ты серьезно?! Глаза затуманивает пелена. Тэхён отпихивает его руку, и заяц выпадает на пол. А Чонгук от удивления таращится на него и реакции не понимает. Ненадолго, впрочем. — Ну ладно, — отвечает сухо. И выходит из комнаты, хлопнув дверью. Тэхёна трясет, разрывает. Он опускает лицо в подушку, тянется рукой вниз, нащупывает подле кровати теплую ткань, достает игрушку и прижимает к себе. Огромный ком снова застревает в горле, а в спальне соседней — мертвая висит тишина. Чонгук исчезает прямо с утра и не появляется до обеда. Не поздоровавшись, бросает ключи на стол, кладет в холодильник продукты, а потом запирается у себя в комнате. Тэхён злобно сплевывает, курит, табачный дым въедчиво расползается не по потолку, по бронхам, по будущей онкологии, о которой сейчас, в двадцать-с-чем-то, не думается. На душе почему-то мерзко. Он тушит сигарету, меняет шорты на джинсы, брызгает в подмышки дезодорант, хватает кошелек. И из дома. Красивый вечер встречает его за порогом, только нет ему дела до городских красот. Нечто гонит его вперед, распаляя, и доводит до ручки. Оглушительно орет в ушах. Убить бы навсегда это. Чонгук тем временем принимает душ, соскребает с себя себя старого. В мышцах стынет позавчерашняя боль. Пользуясь одиночеством, выходит из ванной нагим, неспешно одевается, садится за ноутбук. Проверяет электронную почту — ящик трещит от промоакций, но ни одного полезного сообщения. Открывает сайт, чтобы выписать всем смены, ибо выходные для него уже заканчиваются, надо брать себя в руки, думать о работе. Но не успевает. С лестничной площадки слышится заливистый смех. Уши напрягаются автоматически. Кто-то вставляет ключ в замок, и голос трелью звенит уже в прихожей, точно ворвавшиеся внутрь неприятные вести. — Чонгук-ии, — подвыпивший Тэхён вваливается в гостиную, тянет за собой какую-то черноволосую девушку. — Познакомься, это Джиён. — Здравствуйте, — хихикает девушка. От нее разит шампанским. Разит духами. Противность… — Мы решили, что не будем платить за отель, — Тэхён обворожительно улыбается, притягивает ее к себе. Чонгук сжимает спинку стула. — Так что, если бы ты мог… — Прекрати. — Да ладно вам! — Джиён икает, но тут же глупо смеется, глядя на него сверху-вниз, с ноткой какой-то надменности. — Мы ненадолго. Пара часов. Или больше, — она растягивает губы в усмешке, ведет пальчиком по Тэхёна груди. По чужой груди. — Мы говорили об этом, — цедит Чонгук. — Я неясно выразился? — Нет, — звучит ему ответ. И нагло так. Улыбка исчезает с припухших от поцелуев губ. Тэхён смотрит ему в глаза, и голос вдруг становится серьезнее. — Недостаточно, — произносит он. Залюбленный, зацелованный. Обожаемый всеми и вся, всегда, так всегда было. Красивый мальчик, при деньгах, себе цену знает, знает и остальным. Сейчас он нетрезв, с футболкой в облипку по стану, шарм, запах самолюбия, запах секса. Чонгук так его ненавидит. Так ненавидит. — Могу повторить. А Тэхёну — словно это и нужно. Ни секунды не колеблется, точно бросает вызов, кто кого больше, кто кого разозлит. А Чонгук давно уже злится. И стереть хочется и его, и ее, и себя. Тэхён же только этого и ждет. — Вперед, — бросает он легко. — Давай. Объясни мне как следует. Чонгук бурей срывается с места, хватает его за плечи и вталкивает перед себя в спальню. Позади щелкает дверь. Тэхён складывает руки на груди и спокойно ждет. Что-то недоброе назревает в его зрачках; они сужаются, и их огоньки окрашиваются в багрово-красный. Лилово-красный. Карминовый. Чернь. — Какого черта? — Чонгук шипит, прижимает его к стене. — Мы же договаривались. — Почему тебе это так важно? — Потому что. Я ненавижу видеть тебя рядом с этими. Бесит. — Когда у меня появятся отношения, ты тоже будешь делать вид, что их не существует? — Да. Именно. — Что с тобой не так? Тэхён почти выплевывает эти слова, неприязненно так. Между ними давно зреет раскол, катастрофа, нет, нет, необратимый конец всему. А ведь им было так хорошо. Они правда классно общались раньше, дружили столько лет, со школы. Улетучилось, как порох, как едва ощутимая светлая тень, как ветряной порыв уносимой в воздух летней пыльцы. Остались болезненные узелки, комочки нервов и кучка жестоких и злобных фраз. Чонгук отпускает его руки. — Не у всех все в жизни так просто, как у тебя, — бормочет измотанно как-то. — У людей бывают настоящие проблемы. У тебя их никогда не было, ты только и делаешь, что ходишь по клубам и ноешь. Куда тебе понять. — Вечер нотаций у нас сегодня, да? — Перестань, это не поможет. Хочешь правда знать, что я о тебе думаю? Я думаю, что ты вообще себе не представляешь, что такое жить. Не знаешь, что значит зарабатывать на себя, все время отчитываться перед родителями, нести ответственность. Тебе легко, Тэхён. Не суди по себе всех. Ты вообще ничего во мне не понимаешь. И не поймешь никогда. Эти глаза. Чернь окрашивается в густо-синий, темнеющий прожилками золота. Чонгук сам же не выдерживает взгляд, отводит, по буквам прочитав заново вспоротые раны. Почему? — Настоящие проблемы, говоришь? — Тэхён кивает самому себе, поджимает губы. Бескровное лицо махом стелет бледность. — Скажи честно, ты всегда так обо мне думал? — он разводит руками в стороны, упирается затылком в ледяную стену. — А то хочется верить, что раньше все было искренне. — Раньше все было иначе. — Да, — кивает. — Ты очень изменился. — Ты тоже. Ты был лучше когда-то. — Лучше? Почему? Потому что не пил? Потому что не спал ни с кем? Чонгук отворачивается. Между ними — полметра, но кажется, что все пятьсот тысяч. — Да, — отвечает глухо, и гулом отзывается в ушной раковине эхо его слов. — Да. Тэхён вертит головой. — Я не вижу в этом ничего плохого. Да и тебе-то какое дело, с кем я сплю. — Не хочу, чтобы ты приводил их сюда. Он горько усмехается. — А то что? — Тебе ведь хуже будет. — Сделаешь мне хуже? Чонгук резко поднимает голову, врезается взглядом в стеклянный голос, слышит в голове визжащие сирены. И говорит: — Сделаю. Тэхён делает один шаг. Оказывается вплотную. На бесцветном лице ни кровинки, лишь перемежаются одна за другой причудливые тени, пляшут в отблесках цвета. — Ну так давай, — просит шепотом. — Сделай. Сделай уже хоть что-нибудь. Сколько. Можно. Ждать. Чонгук не уверен, кто сдвинулся первым. Не понял, как это произошло. В следующую секунду его руки легли на чужую шею, пальцы вплелись в волосы. Тэхён закрыл глаза. Он реагировал мгновенно; губы разомкнулись, жар поднялся комом от живота наверх, к горлу, и дыхание стало тяжелым и частым. Чонгук не уверен, кто сдвинулся первым. Помнит лишь вкус табака, ментоловых сигарет. Тэхён разорвал поцелуй, широко распахнул глаза и отскочил от него, словно ошпаренный. — Тэ, — слабым голосом позвал Чонгук. Глаза заволокла влага. — Подожди. Но Тэхён уже вылетел из спальни. С громким стуком отбилась об косяк дверь. . . . . . . .