Until the morning sleeps

Чонгук в своей жизни жалеет о многом. В первую очередь, наверно, о выбранном пути. Застоявшаяся постоянная скука, повседневная суета, крики. Люди. И во всем этом столько того, что хотелось бы убрать. Работа изнуряла, не приносила ничего, кроме стресса, скандалов, уставших малознакомых лиц. Все точно застыли в неподвижности там, где жизни-то и не было изначально, утомленность с детства тащилась подле, всегда. Учеба тоже уходила в никуда, ни в одно место не упиралась. Чего хотелось, когда хотелось, зачем, он не знал. Да и не пытался выяснить никогда. И без любимых людей не сильно стремился подниматься с постели, двигаться в этой жизни дальше. Только март все бил по ушам. Все пропахло насквозь: свежим черным хлебом, печеньем с молоком, сливочным сыром. Кофейня, где работал Чонгук, готовила чизкейки. И он приносил иногда кусок домой, забывая, как сильно Тэхён их любит. И в этот вторник принес. Тэхён открыл коробку, долго молча смотрел. Соленые струйки капали с мягких очертаний его лица. Они не разговаривали три дня. В ту ночь он выгнал гостью из дома и лег спать. Чонгук молчал тоже, и на душе у него становилось все чернее и чернее. А потом внезапно пропадать начал чаще, домой стал приходить позже обычного. Тэхён нервно поглядывал на часы, пока его не было, сам оставался теперь по вечерам в доме, никуда не выходил. От волнения с каждым щелчком двери тряслись руки, но Чонгук заходил, бросал мимолетный взгляд в его сторону и уходил. И тишина стояла между их эмоциями непреодолимой стеной, разделяла два разных мира. Пока Чонгук не забыл свой телефон на кухне. Кто-то писал ему. Тэхён долго смотрел, но в конце концов не выдержал, подошел. Экран засветился, показал пользователя. Кто-то. Сердечки шлет. Есть ли в этом что-то странное? Нет, наверное. Чонгуку двадцать, это в порядке вещей — заводить отношения. Но волна чего-то нехорошего, дикого взметнулась внутри и не нашла своего выхода. Тэхён резко тогда развернулся, отошел подальше от угла. Ладони вспотели; он вытер их об одежду, накинул на плечи куртку, вышел на балкон. Закурил. Но лучше не становилось. Наоборот, все было только хуже. А потом наступила суббота, и Чонгук уехал на работу на весь день, а Тэхён, выпив с утра треть бутылки виски, отменил запланированную встречу. Не находя себе места, уселся в итоге за видеоигры. Но все казалось скучным; в одиночку мысли все ускользали в сторону, куда-то не туда. Тэхён откидывается на подушки, лениво разглядывает потолки. И мысленно разбирает в памяти их поцелуй. Глупо, наверное, врать себе же. Он закрывает лицо руками, тихо смеется. Да, не врать самому себе. Очень. Может, дело в Чонгуке, который оказался опытным. Может, он просто одарен. Что, если он не только это хорошо умеет? Может быть, у него целая кладезь талантов. У Тэхёна прекрасная фантазия, пожалуй, даже слишком. И все это — похоть, бурлеск, выдумки. Весна во всем виновата, на самом деле. Это из-за нее все так отчаянно ищут близости. Он вскакивает с места, в двух шагах оказывается на кухне. Достает открытую бутылку. Чонгук находит его на полу в ванной, полумертвым, полупьяным. Не произносит ни слова. Что уж там, Тэхён привык. Привык, что они кричат друг на друга или игнорируют днями, что все идет не так, и вскользь, и вкривь, и глупо. Вообще все это — глупо. И примитивно, как у зверей. Он с трудом поднимается с пола, заставляет себя почистить зубы, смыть с лица дневную пыль. Чонгук в комнате за стеной ложится, и гаснет свет. Так больше продолжаться не может же. Раздается тихий стук в дверь. Чонгук не шевелится, когда она приоткрывается, не шевелится, когда Тэхён заходит внутрь, робко замирает у изголовья его кровати. Все так же лежит, повернутый к стене, не спит и не бодрствует. Жестокий. — Ты жестокий, — шепотом жалуется Тэхён. — Зачем ты так со мной? Мне больно. Задыхается. Ноги его едва держат. И молчание ему ответом. — Ты мне только хуже делаешь, понимаешь? Не игнорируй меня. Пожалуйста. Мне… — он шумно выдыхает, теребит руками край простыни. Голос дрожит от страха. — Мне нужно время. Не злись на меня, прошу. Я… — Уходи, — отвечает Чонгук. Но Тэхён не уходит. Не уходит, он продлевает им обоим боль, продлевает раны. Потому что обоим тяжело это нести. Сбросить этот груз, улыбнуться, притвориться, что никогда ничего не было. Фальшиво радоваться этой дурацкой дружбе. Но кости брошены. — Я не хочу, чтобы все было вот так, — еле слышно бормочет Тэхён. Путаясь в собственных словах. — Мы не можем быть друзьями. — Но… — Перестань, Тэ, — Чонгук поворачивается на спину, все еще смотря в стену. — Я все понимаю. Ты не привязываешься к людям, ты по другому устроен. Я не злюсь. Мне просто не хочется ни о чем разговаривать. Я уеду послезавтра, аренду буду платить тебе на счет. Мы больше не будем видеться, так что никаких проблем не возникнет. Все уже устроено. — Как? — Тэхён отнимает руки от лица. — Как — устроено? Что ты несешь? Я не хочу, чтобы ты съезжал. Я не хочу, чтобы ты просто взял и ушел. Это же… неправильно. Чонгук коротко зевает, утыкается носом в подушку. — Почему — неправильно? Ты сможешь спать, с кем захочешь, ты же сам этого добивался. Я больше не буду тебе мешать. — Прекрати! Чонгук вздрагивает от неожиданности. Затем медленно отнимает от лица одеяло. Поворачивается, с тревогой разглядывает чужой силуэт. Тэхён, красный от злости, сжимает его простынь. — Прекрати, — повторяет, и в голосе слышится обида такая сильная, что задевает. — Ты ничего не знаешь. Перестань вести себя вот так. Знаешь, когда я последний раз с кем-то спал? Четыре гребанных месяца назад. Чонгук недоверчиво рассматривает его. — Неправда, — говорит наконец. — А вчера? Тэхён вздыхает. И пропадает раздражение, остается лишь бесконечная усталость. Из кармана появляется запакованный презерватив. — Мы его так и не использовали. Я ушел, пока она была в душе. Чонгук разглядывает нетронутую упаковку, затем переводит взгляд на его лицо. Тэхён опускается на край кровати, и больше не хочется ни злиться, ни спорить. Просто тихо, без ссор лечь. И, может быть, заснуть. — Я не мог, — рассказывает он, вспоминая события прошедших дней. — Не знаю. Просто в один момент понял, что не хочу. Даже не помню, сколько раз я пытался. Просто каждый раз, каждый чертов раз я почему-то начинал думать… как бы ты отреагировал. Я думал… думал, это пройдет. Снова вздыхает. — Но я не знаю. Ты так злился в последние дни… меня это раздражало. Я не понимаю, почему… почему ты. Почему, Чонгук? Объясни мне. Почему это должен быть ты? В глазах блестят капли, вперемешку с ними мерцают огоньки — прожилки золота, нет же, махагон, белая латунь... Время постепенно переваливает за полночь. Зевками, рывком врывается внутрь комнат. — Я тебя ненавидел, — признается Тэхён. Опускает голову. — Ненавидел. Ты все портил каждый, каждый раз, черт побери, — он закрывает ладошками лицо, но по щекам все равно катятся слезы. — А потом ты начал отталкивать меня… и я… — И ты что? Тэхён молчит. А Чонгук не хочет больше это выносить. — Ты мне не веришь? — Нет. Тэхён кивает. Опускает взгляд, что-то проносится у него в мыслях, пока он рассматривает свои руки. И внезапно, будто приняв решение, произносит: — Ну, я пойду. Чонгук дает ему уйти, и все так до ужаса просто. Просто. Не надо часами выписывать все тонкости и премудрости жизни. Вы либо вместе, либо нет. Вот и все. Вот и все… В воскресенье Тэхён просыпается поздно, разбитый, с темными кругами вокруг глаз. С головной болью с первой же секунды поднятых век. Беспокойный сон пролетел мимо него. На улице давно стоял полдень. За прикрытой дверью чужой спальни не было слышно ни звука. Может, уже уехал. Тэхён опустил ноги на прохладный линолеум, прислушался. Нет, что-то ударяется об пол, что-то тяжелое. Он поднимается, на цыпочках крадется к заветной двери, прикладывает к ней ухо. Медленно, осторожно нажимает на ручку. Чонгук занимается. С каждым движением гантели остро очерчиваются трицепсы, на которые невозможно спокойно глядеть. Он стоит к нему спиной. Под кожей бегут выступающие дорожки вздутых темно-синих вен. Тэхён замирает, наблюдая за этими жилистыми руками, наблюдая за каждым из малейших действий чужих связок. Восхищается почти бессознательно, и волнение растет в груди. Чонгук внезапно останавливается. Гантель ложится на землю. — Тебе что-то нужно? И Тэхён понимает, что его все это время было видно в отражении на стекле. Он краснеет, оступается, смутившись. Чонгук неспешно разворачивается, в три шага пересекает комнату. Его лицо, мокрое от пота, красное от натуги, но все такое же равнодушное, кажется красивее, чем когда-либо еще. Чонгук прижимает его к дверце шкафа, носом ведет по аккуратной шее. Мир кружится перед глазами. — Что ты делаешь? —бормочет Тэхён, но голос слабеет сразу, как чужие губы касаются его кожи, как бедра чувствуют крепкую хватку. От Чонгука пахнет сталью, потом, грубой силой. Тэхён тихо вскрикивает, когда ощущает прикус на шее. Лиловое пятно остается на месте чужих зубов. — Хён... — возражает слабо. Чонгук поворачивает его бочком, придавливает к шкафу всем телом. По конечностям ползет горячесть, жидкий метал разливается медленно, внизу живота. Ладонь ложится на пах. Тэхён ахает, машинально сжимает его руку. Внизу у него все твердо, как камень. Чонгук оттягивает край шорт, запускает ладонь внутрь. Медленно поглаживает горячую плоть. Тэхён чувствует, как сзади в него упирается чужой стояк, и от ужаса, возбуждения и стыда спускает быстро, не успев даже понять, что произошло. А когда открыл глаза, почувствовал что-то внутри. — Эй... какого черта? Палец выскользнул из дырочки, но руку Чонгук не убирал. Лишь продолжал кружить вокруг, нажимая, стремясь войти внутрь снова. Тэхён вцепился в его плечо, и странная дрожь била его тело. — Расслабься, — Чонгук погладил его по спине, надавил на задний проход. Тэхён тяжело дышал, опираясь о его грудь, и мокрый палец двигался у него в попе. Было слабо больно. И что-то еще, что-то еще, кроме боли. Не помнит, как все это закончилось. Просто в один момент они прекратили. Хотелось снять испачканные трусы, переодеться. Забыть... сделать вид, что ничего не было. Но неужели это правда так сложно, подойти, сказать «Прости»? Сказать «Ты мне нравишься»? Сказать «Люблю»? Почему надо все усложнять, запутывать, не знает ведь никто. Да и сам Тэхён не знает, что он чувствует. Словно натянутая до предела струна, что-то внутри ноет и ноет, протяжная, незаживающая струна акустической гитары. Того и гляди, лопнет, и ты порежешься. Резаться особенно больно впервые, когда со всей детской искренностью, когда наивно и глупо, что поскорее бы вспыхнувшие чувства прошли. Они ведь только мешают. Он лежал на кровати, свернувшись в клубок, обняв ногами скомканное одеяло. Чонгук мылся. Струи воды ударялись о кафельную плитку. И так холодно было, холодно... Тэхён закрывает глаза, хочет заткнуть уши, забить рот, задохнуться. Все кричит на него хором и матом, весь мир собрался около его постели, чтобы задушить презрением. Обида костью так и осталась торчать в горле. Он будто впервые в жизни использованный, ненужный совсем. И море вопросов затуманивает голову, почему все вышло так, как вышло. Вот открывается дверь ванной. И почти сразу на кровать рядом опускается тело. Чонгук прижимается к нему сзади, с какой-то непонятной, несмелой нежностью обнимает его со спины, и больше вовсе не холодно. Лишь кремово-лимонный, подснежниковый март все влечется и влечется по улицам.

...