Сандалики на вырост

— Да не тяни же, это невыносимо! Решил уйти — так уходи. Она не хотела, чтобы Маленький принц видел, как она плачет. Это был очень гордый цветок… Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц»

***

На них синими глазами смотрит И о помощи уже не просит Не имеет право даже на слёзы Ведь мальчики не плачут (Алена Швец — Мальчики не плачут)

Ему пять. Он бежит с детской площадки домой, мимо гаражей, зная, что мама ждёт к обеду. Там, на кухне, сейчас как раз остывает борщ, а из окна первого этажа по всему двору уже разносится этот знакомый запах. За столом дедушка нарезает батон, купленный утром, достаёт чеснок, а на плите греется вода на чай. Ему пять, и его детство — это жаркое южное солнце, бесконечно тянущиеся летние деньки, которые протекают в этом маленьком городишке. Это его друзья с разных домов, которые стекаются на «поляну» каждое утро. Это булка с маслом и сахаром, игры в гараже, бабушкин компот, пирожки с картошкой, а ещё радио, по которому какой-то гнусавый мужчина вещает прогноз погоды. Безоблачно. Плюс тридцать два. Там, в северном городе, где он проводит весь учебный год, чуть холоднее. Облачно. Плюс двадцать. Здесь можно голыми ногами бегать по траве, влезать в свои шорты и даже не думать, как отругают за то, что опять испачкал их в крыжовнике. Можно просить дедушку сбить груши на «поляне», можно качаться на старых ржавых качелях, можно кататься на велосипеде днями. Там, в интеллигентом городе на Неве, так нельзя. Но ему пять. И он об этом ещё не думает. Он просто бежит домой, зная, что расстраивать маму — последнее дело. Сандалики так и не застёгивает, свою кепку еле придерживает, даже не предполагая, что ещё чуть-чуть, и она слетит. Этот забавный темноволосый мальчик обещал друзьям вернуться через полчаса, а значит, этот путь до дома и обратно нужно преодолеть как можно скорее. Он машет своей щупленькой ручкой ребятам, продолжая бежать и так необдуманно оборачиваться, чтобы как можно дольше видеть, что без него игра в «салочки» не начнётся снова. Пробегает по полянке, оббегает деревья, поворачивает за гаражи и ему на секунду кажется, что кто-то зовет его по имени. Мягкий песок, рассыпанный по детской площадке, сменяется на гравий, а максимальная скорость на минимальную. Мальчик падает, проезжаясь коленками по этим ужасным мелким камушкам. Кепка слетает, сандалька расстегивается, а на белой коже выступают красные капельки. Странное чувство какой-то вселенской несправедливости расползается внутри хрупкого сердца. Он хотел вернуться к друзьям сразу после обеда, хотел снова бегать в другой двор всей компанией, хотел возвращаться домой поздно вечером, когда его придёт забирать дедушка. А теперь вряд ли все это разрешат. Запястья и кисти все в пыли, саднят, да ещё и коленки выглядят не лучшим образом. По его розовым щекам медленно начинают течь слезы, но не от того, что больно, а от того, что придётся сидеть дома. Плач медленно перерастает в истерику, когда и козырёк кепки оказывается чуть погнутым, а сандалька не просто расстегнулась, а и вовсе порвалась в парочке мест. Он поднимается на ноги, игнорируя пару капелек, стекающих вниз, прямо к белым носочкам, которые его заставят отстирывать самому, трёт глаза то ли, чтобы остановить эти никому не нужные слезы, то ли по привычке, и поднимает улетевшую в сторону кепку. Теперь ему остается только плестись домой мимо этих несчастных серых гаражей, зная, что в таком виде попасться маме на глаза — значит лишиться нескольких свободных деньков, сидя за дурацкими азами математики. Потому он идёт медленно, ещё медленнее заходит в подъезд под ошарашенные взгляды бабушек на лавочке и их бесконечные причитания. Борщ к этому времени успевает остыть. — Там всё холодное, иди быстрее руки мой, — мама вылетает из кухни с полотенцем на плече. — Мы же договаривались, что ты к обеду… — и тут же застывает. Сын медленно протягивает ей кепку со сломанным козырьком, заливаясь в истерике. Дедушка так и остаётся с ложкой в руке, поворачиваясь как можно медленнее, будто предчувствуя, что случилось что-то совсем нехорошее. А внук знает, что он для «деды» — самое драгоценное. И себя драгоценного нельзя бить и ломать. — Я не хотел, я бежал, и оно… — он почти захлебывается в слезах, когда женщина медленно присаживается на корточки, моментально бледняя. — Там камушки были, и вот порвалось… — а трясущимся пальцем тыкает на сандальку. — Перестань, — мама хватает его за руку и тащит в гостиную, и кажется, в этом жесте отражается всё то волнение, которое медленно перерастает в злость. — Не маленький уже. Сам наворотил делов, ещё и рыдаешь! Дедушка только молча встает, задвигает стул и идёт прямо к дивану, на который дочь укладывает своего сына. Тот своими пыльными ладошками пытается помочь, но на него только агрессивно зыркают, давая понять, что лучше не мешаться. — Сенечка, это же как же так, — мужчина разглядывает своё драгоценное «Золотко», и, кажется, у него на лбу выступает пот. — Ты что же так неаккуратно! — он закрывает лицо руками, пытаясь скрыть весь расписанный на лице ужас. — О боже, о боже! И что же теперь делать? — Пап, ну не причитай, и так достаточно, — она только кидает на него недовольный взгляд и возвращается к «потерпевшему». — А ты сейчас мыть это безобразие пойдёшь, потом перекисью обработаю и зелёнкой намажу. А мальчик закатывается в истерике только сильнее. — Только не зелёнкой! — он утыкается в подушку, и у дедушки практически разрывается сердце. Он идёт к себе в комнату, надеясь только на то, что «Сенечке» станет полегче, ведь боль внука — для него самая страшная боль. И пусть это даже просто сбитые коленки. — Это ещё что за фокусы? — мама отходит к серванту, который растягивался на всю стену, и открывает тот злополучный шкафчик, из которого постоянно пахло больницей: таблетками, мазями и сиропами. — Прекрати реветь! Не девочка же, в самом деле, — она отвернулась и тяжело вздохнула, переходя на тот уровень безвыходности, когда приходилось говорить шепотом. — Господи, отец со смены вернётся, я ему что скажу? — Оно будет щипать! — и крупные слезы скатываются по щекам. — И что с того? Знаешь, сколько ещё будет потом такого же, и что, каждый раз будешь сопли распускать? — этот строгий материнский тон смешивается с его всхлипами. — В самом деле, как ты дальше-то будешь, если даже зелёнки боишься? — Не боюсь я твоей зеленки! — лицо раскрасневшееся, брови нахмуренные, а в глазах теперь сияет какая-то детская обида. Его не жалеют. И не говорят, что «до свадьбы заживет». Потому что так говорят только девочкам. — Тогда что это за нюни? — а «Сенечка» это слово ненавидит. — Сам проблему создал, сам ещё и плачет, — она выставляет на журнальный столик две баночки и ватку. — Знаешь такое выражение «слезами делу не поможешь»? — и мальчик качает головой. — Так вот запоминай и прекращай ныть. — Но больно же. И ведь, действительно, — больно. Больно ещё и потому, что мама не прижмёт к себе и не скажет, что «всё будет хорошо», не поцелует в лоб и не начнёт успокаивать. Она ещё несколько раз напомнит, что в таких ситуациях нет смысла реветь и нет смысла устраивать истерики, а, следовательно, и для жалости места нет. — Думаешь, ты у нас тут один такой несчастный? — мама только цокает языком и проходит в коридор, чтобы включить свет в ванной. — А Борька со двора, а Витя твой, а остальные мальчики. Они тоже плачут чуть что? И ранок маленьких боятся? Думаешь им никогда не бывает больно? — «Сенечка» только неохотно встает с дивана. — Всем больно, и все как-то живут, только ты тут крокодильими слезами квартиру затапливаешь. — Тоже плачут! Они тоже плачут! — и хныкает чуть тише, но в ванную медленно идет, — Борьку только толкни — он сразу ныть начнет! — Значит не бери пример с Борьки, — она открывает ему дверь и включает воду. — Ты уже взрослый мальчик, чтобы плакать. В этот день его больше не выпускают гулять. Не выпускают и на следующий. На коленки не дуют, когда обрабатывают зелёнкой, а лишь через каждую минуту повторяют, что «надо казаку терпеть, чтобы стать атаманом». А «Сенечка» не хочет быть атаманом. Он хочет, чтобы его обняли. Но стоит ему только снова начать плакать, как мама кидает на него грозный взгляд. И только дедушка вечером приходит к внуку, чтобы спросить «печёт?» и услышать в ответ «ты пришёл и перестало». В этот день «Сенечка» первый раз ломается, в первый раз слыша суровое «Арсений, не реви, ты мужчина!», и навсегда запоминает, что «слезами делу не поможешь».

***

В десять Арсения отдали на бокс. В одиннадцать он сломал руку. В двенадцать упал с дерева. В тринадцать стал заниматься скалолазанием. В четырнадцать получил растяжение. А ещё через несколько лет пережил несколько невзаимных влюблённостей и тяжёлый период расставаний. На первом курсе — отчисление. Через год — неудачное перепоступление. В двадцать четыре — предательства близких друзей, с которыми строили бизнес. А в тридцать — систематические разлуки с самым дорогим человеком. Этих событий было значительно больше: и в «вышибалах» в школе ему больно прилетало по ногам, и на физкультуре он неудачно прикладывался о маты, и тяжёлые отношения с одноклассниками приходилось переживать. Но была одна схожесть у всех этих моментов, происходящих в разный период жизни. Их объединяла реакция этого человека. Он никогда не показывал, что ему больно. И он старался больше никогда не плакать. На придирки главного хулигана в классе реагировал молчанием, на слова своей девушки о том, что им лучше расстаться, только кивнул, когда друзья выкидывали из бизнеса, просто пожелал удачи. И только когда уезжал самый дорогой человек, он позволил себе на Московском вокзале проронить несколько слезинок, которые ему бережно утирали пальцем. Но Арсений привык больше никогда не быть «Сенечкой», привык быть сильным, как учила мама, чтобы случайно не показать кому-то, что на самом деле этот взрослый мужчина в костюме — пятилетний мальчик с поломанным козырьком кепки и порвавшейся шлейкой сандальки. И самое главное, он сделал всё для того, чтобы случайно не увидеть в зеркале этого мальчика, у которого глаза на мокром месте. Потому что признаться себе, что он нуждается в помощи, поддержке и сочувствии этот взрослый мужчина не сможет. А ещё не сможет признаться, что ему страшно соприкоснуться с тем океаном боли, который плещется под привычными защитами. Арсений всё сделал для того, чтобы видеть в зеркале тот образ, который сам себе нарисовал: сильный, решительный, несгибаемый. Всё внимание — форме, содержание неважно. А слёзы, грусть и страх навсегда остались у того пятилетнего мальчика. Он последние годы иногда сомневался, что делает всё верно, но потом ему вспоминались наставления мамы, которые она давала сыну исключительно из-за своей любви, пускай местами и калечащей, но любви. Он помнил, что должен был быть стойким и невозмутимым, что яркое проявление эмоций — это для его мелкой сестры-подростка. Да и любое проявление качеств, присущих «женщине» — это слабость, то есть что-то недопустимое. Он так действительно думал. Думал, когда из-за очередной неудачи выбирал не проговорить всю эту боль, а забить её в себя ногами, что привело к озлобленности. Думал, когда из-за нового расставания выбирал не выплёскивать эмоции, а заталкивать их в и так болящее сердце, что привело к закрытости. Думал, когда, приезжая домой и выслушивая какие-то недовольства тем, что он до сих пор не женат, не высказывал всё, что чувствует, а глотал, что привело к недоверию миру. Он стал ежом. Совсем не тем ёжиком из сказок, а настоящим, с иголками, которые больше были похожи на шипы. Арсений знал, что он — успешный бизнесмен, хорошо зарабатывающий акционер, владелец недвижимости и чёрного добермана. Он знал, что его боятся конкуренты, уважают коллеги, сторонятся знакомые знакомых, только услышав его фамилию. Он знал, что оправдал мамины надежды. Почти все. Стал сильным мужчиной, которого она хотела видеть в своем сыне. Это для младшего ребёнка, дочери, предполагалась жизнь «на чувствах», чтобы и творчеством занималась, и отношения строила, и рядом с матушкой была. Арсению такого выбора не давали. Поставленную задачу он выполнил. Разве что не хватало только одного пункта для цельности — брака. И когда семья в очередной раз об этом спрашивала, весь его образ рушился, как карточный домик. Потому что поставить галочку в графе «идеальный ребёнок» было попросту невозможно. Брака не планировалось: ни сегодня, ни завтра, ни даже через пару лет. А часики продолжали тикать, «перетикивая» уже за тридцатник. Он оправдал надежды, но так и не доказал самого главного. Так что не получалось в полной мере спеть эту песенку Земфиры. Маме не доказано, Набокова в метро не читал, а верёвочки развязались. Потому что ездил на машине, Набокова не любил, а оправдал надежды лишь частично. У Арсения получилось переделать себя почти полностью и уничтожить в себе этого маленького мальчика в сандаликах, но не получилось изменить в себе одно — свою любовь к человеку, который обещал дать ему ещё один шанс.

***

Он приехал домой с работы совсем вымотавшийся. Новый проект пришлось долго обговаривать с архитекторами, потом звонить заказчику и при всём при этом пытаться выцепить менеджера, чтобы она объяснила, где шатается финансист со сметой. Так что в свою пустую квартиру на краю Петроградки мужчина, на удивление, выезжал даже с каким-то ожиданием. Он ненавидел эти трёхметровые стены, эти высоченные потолки, эти абсолютно неживые комнаты, в которых все вещи были запрятаны в гардеробные, комоды и шкафы. Только в спальне он никогда не убирал рамку с одной фотографией. Той самой, которая будто бы намекала, что после каждой разлуки обязательно наступит встреча. В машине он долго переключал песню за песней, потом и вовсе нажал на радио, понимая, что сегодня отключить голову уже не сможет. Мысли водили хороводы, с каждым разом погружая своего обладателя в отчаянный хаос. Он ехал со своей безжизненной работы в безжизненную квартиру, где его ждал безжизненный робот-пылесос и говорящая колонка, которая создавала ему видимость взаимодействия. Друзья остались в солнечном детстве, в настоящем времени существовали только коллеги. Вкусные обеды и ужины остались там же, теперь ему готовили только рестораны на доставку, и даже доберман Феликс временно жил у родителей, потому что его просто «некому было выводить». Да, почти как в том чудесном фильме Рязанова. У Арсения не осталось ничего, кроме работы. Даже самого себя у него не осталось. Его это разъедало, но поделать он с собой ничего не мог. За последние пару месяцев жизнь превратилась в существование на автопилоте, где есть незатейливое утро с горьким кофе, пусть и турецким, холодным душем, потом большая часть дня в офисе с перерывом на обед, и вечер — самое страшное время суток. Та часть дня, когда надо возвращаться в своё одиночество. Сегодня он несколько раз чуть не сломал ручку у кружки, на что его секретарша только сказала, что чай горячий и он обожжется, если продолжит давить, потом нервно вдавливал ногу в газ, ещё более раздраженно пытался припарковаться и, уже стоя в лифте, всеми фибрами остатков души ощущал, что ещё немного, — и он больше не сможет сдерживать себя в этой клетке. Всплески и срывы чередовались около двух раз в неделю. Арсений контролировал своё состояние благодаря спортзалу, боясь даже подходить к алкоголю, но последнее время систематических избиений груши оказывалось мало. Ему становилось всё сложнее поднять глаза на зеркало. Там он видел на своём лице отпечаток этой боли, навалившейся за годы. И хотел стереть это отражение, словно рисунок на магнитной доске. Дверь он открывал медленно, неохотно, делая вид, что он купил продукты не просто так, а чтобы приготовить ужин. Но и его он собирался сегодня заказать. Арсения радовало только то, что ему больше не надо было улыбаться перед инвесторами и заказчиками, и это всё, чему он сегодня был рад. Главное — дома, и пусть здесь накатят мысли. Зато в одиночку, зато искренний, зато сам с собой. Он поставил пакет на столик, снял пальто, закинул шарф в шкаф и пошёл мыть руки. Свет не горел нигде, кроме прихожей. Пришлось напомнить себе, что стоит добавить в функции «умного дома» автоматическое отключение света при выходе из квартиры. Жаль, что Арсений забывал о том, что все функции в «умном доме» всегда работали исправно. И жаль, что он так редко заглядывал в гардеробные, проверяя только вешалку. В гостиной его встретили знакомые зелёные глаза. А пакет с продуктами так и остался стоять на столике. Молодой человек сидел в домашнем бадлоне и пижамных штанах, молча потягивая бокал вина. Его волосы значительно отросли и теперь забавно вились. Он только сейчас выуживал стик нагревательного табака из пачки, зная, что жилец этой квартиры не был бы рад её задымлению без предварительного изучения, кто мог быть инициатором этой замечательной идеи. Как только он увидел, а через секунду, придя в себя, убедился, что у него за гость, то просто молча махнул рукой, давая тем самым понять, что «курить можно». Потому что на диване сидел совсем не гость. Арсений нервно стянул галстук и расстегнул пуговицу на вороте рубашки, пуская хоть какой-то воздух, и также нервно последовал в сторону кухни. Ему хотелось срочно налить себе воды. — Давно приехал? — всё, что он смог произнести предательски дрожащим голосом. Этот ком в горле, зреющий уже не первую неделю, теперь мерзко перекатывался у кадыка. — Пару часов назад, — отозвались из гостиной. — Твоей вроде нет на парковке, — глоток за глотком. — Но я и не то чтобы смотрел, — он сделал паузу. — На такси? Глоток за глотком делал мужчина в попытке прочистить горло. Ему не нравился этот ужасный тремор, расходившийся по всему телу. — Да, — тот только тяжело вздохнул. — Из Пулково было удобнее так. Арсений ненавидел недоговоренности. Ненавидел от всех, кроме этого человека. Потому что эти недоговоренности выражали не недоверие, а тот уровень, присущий семье, когда один без лишних слов понимает, что хотел сказать другой. Разве что проблема была только в том, что это слово — «семейность», совсем не подходило двум людям в этой квартире. — Почему не написал? — он стянул с себя пиджак и кинул на барный стул. — Андрей бы тебя подвез. — Считаешь, что был смысл выдергивать водителя посреди дня? И этот до боли знакомый смех разрезал кристальную тишину. Арсений будто боялся сделать лишний шаг. Он выглянул из кухни, медленно прошёл мимо дивана, оглядывая своего гостя, и направился в спальню, чтобы переодеться. Из-за какой-то своей паранойи ему приходилось всегда закрывать дверь. Сегодня она была открыта. — Считаю, что ты бы мог ему даже позвонить, — мужчина дрожащими пальцами расстегивал рубашку. — У него в месяц всего пару недель рабочих, он был бы только рад тебя привезти. — Возвращаешься за руль? — и знакомый кукурузный запах разнесся по гостиной. — Постепенно. Значит, помнил. — Только легковушка? — а в тоне появилось волнение. — Только. Разве что забыл добавить «больше никаких гонок, потому что я больше не хочу пытаться такими экстремальными способами заставить чувствовать себя хоть что-то». Арсений достал первую попавшуюся футболку. Бляшка на его ремне громко ударилась о дверцу гардеробной. Зачем с такой силой он выдёргивал ремень из своих брюк, он понятия не имел. Но то, что со своими эмоциями уже сейчас он никак не справлялся, было очевидно. А ещё было больно. Настолько сильно, что хотелось вылететь пулей из этой квартиры и больше никогда сюда не возвращаться. Но тогда бы он поступил так, как поступал всегда. Внезапный приезд этого человека давал понять одно — вернулся. И, вероятно, просто ради того, чтобы попробовать в последний раз, дав ещё одно право на «сказать», на «почувствовать», на «прожить и пережить», а не снова «сбежать». — Андрей должен был бы тогда тебе позвонить, — он ухмыльнулся и сделал глоток. — Я бы не взял трубку. По этой безжизненной квартире разнёсся смех. Их смех. Такой родной, раньше разделяемый на двоих в старой коммуналке в центре Петербурга. — Никто бы не удивился. Арсений натягивал домашние спортивные штаны, взъерошивал уложенные волосы, снимал линзы, но сделать шаг вперёд не решался. Сейчас его безумно пугало то, что он совершенно не понимал свои возможные реакции на происходящее. Молодой человек с пшеничными кудряшками чуть наклонился, пытаясь разглядеть, где застрял хозяин квартиры. А тот только мялся в дверях, не зная, стоит ли сделать шаг. Он проклинал день, когда они выбирали эту планировку под предлогом «видеть друг друга из любой точки». И его видели. Видели, как мужчина теребил в руках завязки на штанах, как неловко потирал руки, как облокачивался на дверной косяк, о чём-то бесконечно думая. Так он провёл минут пять под пытливый взгляд зеленых глаз. Стик был докурен, бокал отставлен — Арсения мягко приглашали подойти и сесть. Теперь этот широченный диван казался ему малюсеньким. Он аккуратно выглянул из спальни, прикрыл за собой дверь, включил торшер и направился в гостиную, прикидывая в голове всё, что хотел сказать эти два месяца. Но все придуманные мысли, по обыкновению, исчезали в момент встречи. — Арс? И это была конечная. Если в этой тишине он мог различить знакомое дыхание, но пытался не смотреть в сторону дивана, чтобы лишний раз мельком не взглянуть в родные глаза, то игнорировать это обращение он не мог. Для всех он оставался Арсением Сергеевичем. Для мамы ненавистным «Сенечкой». Для приятелей Арсением, но на «вы». А так к нему обращался по жизни только один человек. Тот самый, который когда-то произнёс три главных слова. Кажется, что они ничего не значат и обычно бросаются в порыве какой-нибудь пафосной речи, но тогда он признался человеку, который держал весь мир на расстоянии вытянутой руки. Признался вот так, просто, не ожидая ничего взамен. А взамен получил самое трогательное существо. Пускай и облепленного кучей масок, которые тот последние годы окончательно отказывался с себя сдирать. — Я просто хочу включить свет, — а руки продолжали дрожать. Кажется, у него не получалось даже элементарно нажать на кнопочку, чтобы лампочка в торшере загорелась. — И зачем? — парень только улыбнулся, удобнее устраиваясь в подушках. — Потому что мы в полумраке, нет? — и вопрос прозвучал почти истерически. Слишком давно звучало это пресловутое «мы», слишком давно полумрак перестал смущать. — Брось, — этот ласковый смех заставлял ком в горле собираться все сильнее. — Не помню, когда тебе при свете было комфортно. Может, в другой ситуации они бы поиронизировали над двоякостью мысли, но сейчас Арсений слишком ясно ловил намёки, понимая, что речь шла о том, что ему всегда сложно давались разговоры днем, при открытых шторах, при всех зажженных лампах. Он моментально чувствовал себя обнажённым, словно под прицелом всех камер мира. А в темноте можно было справиться. — Это всего один торшер. — Вот на нем и остановись. На него моментально обернулись. Арсению моментально протянули руку. Он знал, что отказаться не сможет, потому что последнее время за одно касание он был готов отдать слишком многое. То «многое», что у него осталось. — Антон, я… — и что-то не позволило ему продолжить. Это вырвавшееся имя, так нежно сказанное, и так болезненно произнесённое, заставило мужчину запнуться. Прошло слишком много времени с момента, когда он последний раз произнёс эти пять букв, глядя в зеленые глаза. Тогда в них отражалась тоска всего мира, которая обязывала молодого человека сказать «прости, мне нужно уехать, подумать», на тяжелый шёпот в коридоре. Шёпот просил остаться. — Я знаю, — и руки сомкнулись. Арсений чувствовал, как медленно и так робко, как несколько лет назад, они переплетали пальцы. А ещё видел, как на него смотрели. Это был взгляд без той тяжелой боли от невозможности услышать простое «будь рядом», без той раздирающей внутренности обиды от закрытости любимого человека, от его «не трогай меня». В этом взгляде было только принятие, только то тепло, которое в своё время этот человек больше был не способен отдавать. Потому что на каждое «пусти меня, пожалуйста», «просто скажи, что происходит», «дай мне возможность понять», ему отвечали болезненно всхлипывающим «я справлюсь сам». «Я справлюсь сам за закрытой дверью», если быть точнее. — Ты всегда почему-то знаешь, — он сделал шаг вперед, осознавая, что его на себя даже не тянут, просто держат за руку и смотрят в глаза, без напора, без давления, — а я почему-то никогда и ничего не знаю. Этот серьёзный мужчина, который никогда не позволял себе говорить глупости, теперь говорил какие-то банальности почти шёпотом, боясь, что каждая фраза может стать последней. А дальше — сорвёт тумблер. — У меня было время узнать, — Антон улыбнулся, и эта улыбка оказывалась для Арсения фатальной. — И, думаю, у тебя тоже. А это он добавил уже шёпотом. Мужчина сделал к нему ещё один шаг, теперь соприкасаясь с молодым человеком своими коленками. — Что я должен был узнать? — голос дрогнул. Сильнее обычного. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — теперь парень подтянулся чуть ближе. — Не время для шарад. Арсений не раз проклинал цвет своих глаз. Голубой отлично оттенял красноту век, и любой человек за секунду мог определить, откуда эта краснота могла взяться. За компьютером он сидел последний раз несколько часов назад. — Я не думаю, что для тебя это шарада, загадка или какой-нибудь квиз на эрудицию, — Антон протянул вторую руку к щеке мужчины, отчего тот вздрогнул. — Это всё, — он обвёл его глазами, — не про эрудицию и мозг, и ты это знаешь. — Мне никогда не давались задачки на логику, — и неожиданно для себя он прижался к этой теплой кисти, чувствуя знакомую шероховатость подушечек пальцев. — Подумай нелогично, — они неотрывно смотрели глаза друг друга. — Точнее, попробуй подумать нелогично. — Я должен был узнать что-то о себе, да? — он усмехнулся. А Антон только убрал руку и легко коснулся губами подбородка, так осторожно потираясь своей щекой о чужую. Арсений сделал ещё один шаг вперед. Последний. Он присел на диван, выдерживая эту аккуратную дистанцию, которая была лишь номинально, потому что переплетённые пальцы они так и не расцепили. — Думаю, да, — парень ласково посмеивался. Все понимали, к чему шёл этот диалог, и только один боялся ступить за эту черту. Боялся выйти из своей комнаты, позволив другому просто «быть рядом». Но ещё он боялся, что больше не выдержит прощания в прихожей, которое в этот раз уже окончательно поставит точку. — И всё же, у меня есть ощущение, что я так и не выполнил домашку за эти пару месяцев. Улыбался. А взгляд замыливался еле ощутимой плёночкой. Морщинки в уголках сами по себе напоминали, что мышцы перенапряжены, что они хотят показать то, чего на самом деле нет. Потому что не было там на самом деле никакой улыбки. — Судя по тому, что у тебя глаза на мокром месте, ты сделал даже задание со звездочкой, — Антон потянул руку мужчины на себя, еле ощутимо касаясь губами костяшек. Арсений впервые за столько лет чувствовал, как странно у него покалывает в носу. Как в каком-то непонятном приступе растягиваются губы. Как забавно подрагивает у него подбородок. — Даже так? — одинокая слезинка скатилась по щеке. Он быстро проморгался, надеясь, что в таком легком полумраке этого не будет заметно, и тут же попытался унять дрожащие мышцы лица. Антон на это только взглянул на него с ещё большей нежностью. В этом человеке сейчас бушевало какое-то необъятное принятие, которое провоцировалось таким неизвестным Арсению чувством как «любовь». Точнее, вполне известным, разве что забитым куда-то слишком глубоко. Но он точно знал, и точно понимал в эту секунду, что человека напротив он по-настоящему любил. Так, как умел, но любил. — Я рассчитывал на скандал, и только потом на что-то подобное, — он мягко притянул мужчину чуть ближе, — но первой части не случилось. — Пока что, — и даже сейчас Попов пытался включать свой сарказм. — Разумеется, — Антон пододвинулся так, чтобы они теперь сидели не в пол-оборота, а друг напротив друга. — Но в любом случае, это, — он мягко прислонился к чужому лбу, — всё-таки выполненное задание со звездочкой. — Но я так и не понимаю, что я должен был узнать, — теперь слышался только шёпот. Арсений знал, что молодой человек не мог не заметить на таком расстоянии, как на чужих скулистых щеках сейчас образовывались две мокрые полоски, стоило только ему прикрыть веки. На этом диване сидел мальчик пяти лет, который содрал коленки и сломал козырёк кепки. Ему двадцать шесть лет назад было очень больно. А открываться перед тем, кто просто принимал тебя вот таким, слабым и абсолютно беззащитным, оказывалось больнее в разы. — Ты… — Антон провел пальцем по его носу, — плачешь? — и это слово сейчас не казалось таким неприятным и мерзким, как раньше. — Если честно, я сам ещё не разобрался, — он практически смеялся, но не мог остановить этот поток одной конкретной эмоции, которой боялся больше всего. Ему всегда было страшно. А сейчас было страшно особенно. И стыдно было тоже. Сидя перед самым главным человеком в своей жизни, который его не собирался осуждать, не собирался смеяться или доказывать, что «слезами делу не поможешь», Арсений думал только о том, что, несмотря на ряд своих барьеров, он сейчас позволял себе всё это. Позволял испытывать стыд, страх, боль в полной мере, позволял себе быть ребенком, который просто хочет, чтобы ему сказали «я подую на коленку, и всё будет хорошо, потому что я просто тебя люблю». Потому что я буду рядом. И не за закрытой дверью. — Это потом ты разберешься с тем…— и с каждым словом количество пророненных капель становилось всё больше, потому Антон стал говорить медленнее и аккуратнее, — С тем, что ты человек, — он расцепил руки только для того, чтобы предоставить мужчине напротив объятия, такие нежные и такие нужные. — А сейчас, можно я спрошу что-то ужасное? — Ужаснее, чем моё отекшее лицо завтра уже ничего не будет, — Арсений, утыкаясь своему молодому человеку в шею, лишь на секунду отпрянул, подумав о том, что сказал. — Ну, завтра, то есть… — он запнулся. — Завтра будет, — и этого хватило, чтобы сказать себе, что теперь будет много таких «завтра». — И я останусь, — они говорили настолько тихо, что слышали сейчас даже шум во дворе, несмотря на звукоизолирующие стеклопакеты. — У меня нет сил ехать в отель, снимать номер и вот всю эту процедуру делать. Тем более, я с утра, кроме кофе, так ничего и не сообразил с собой. — Останешься...в смысле? Мужчине хватило только одного взгляда зелёных глаз, чтобы все понять. — Я останусь в принципе. И на этом моменте они замолчали. Арсений прижимался к парню всё ближе, чувствуя, как бьётся его сердце, и ощущая то волнение, которое пробегало по коже. Антон нежно водил пальцем по влажным векам и щекам, изредка промакивая капельки рукавом своего бадлона. Казалось, что ещё немного, и мужчина свернется калачиком, устраиваясь под бочком. Да, тот самый «большой начальник», предприниматель и просто успешный человек. Тот, который не проявляет слабость и показывает чудеса стойкости. Вот он. Когда дыхание стало более размеренным, и оба выдохнули, Попов всё-таки слегка отпрянул, внимательно разглядывая чужое лицо. Антон о чём-то думал последние минуты, перебирая темные прядки волос. — Ты же хотел сделать что-то ужасное? — он улыбнулся и положил голову ему на плечо. — Делать — не ужасно, ужасно спрашивать. В гостиной дунул тёплый ветер из форточки. — Так что же? Молодой человек наклонился, теперь аккуратно располагая свою руку где-то около чужой талии. — На самом деле мне просто всегда хотелось дотронуться до твоих солёных губ. Арсений смеялся ему уже в поцелуй. Такой лёгкий, быстрый, домашний, ровно такой, какого в их жизни не было уже несколько месяцев. С того самого дня, когда хлопнула дверь в прихожей. — И как на вкус? — и смотрели друг на друга так влюблённо, как не смотрели даже на первых порах. — Представляешь, солоновато? Антон чувствовал, как пару капель всё так же стекали по щекам, по которым он сейчас так трогательно водил пальцем, а ещё чувствовал, как Арсений подрагивал, когда он медленно касался губами этих влажных дорожек около скул. Это было намного интимнее, чем первый поцелуй, ближе, чем первый секс, чувственнее, чем все их поцелуи и романтичнее, чем каждый вечер вдвоём. Он целовал его открытую колотую рану, которую чем-то пытались зашить: защитами, масками, придуманными схемами поведения. Целовал и чувствовал, как сложно его мужчине давалось это откровение. Впервые за столько лет тот не просто позволял ему быть рядом, а всей своей сущностью просил остаться. Теперь навсегда в его жизни. Арсений устроился поудобнее и принял за намёк касание носами. Для них это была давняя традиция — тереться носиками как признак большой внутренней невыразимой любви. И вот даже сейчас, даже с мокрыми ресницами, даже с шибко бьющимся сердцем, он легонько цеплял контур губ, ласково и так умоляюще касался уголков, и с каждой секундой ощущал, как крепло это переплетение пальцев. Потому что помимо пальцев они окончательно переплетали свои судьбы. Арсений просил быть ближе, просил забрать всё, что у него осталось, просил его принять. Антон просил быть ближе, просил забрать всё, что у него осталось, просил его принять. Они принимали друг друга. Пять лет отношений, несколько лет, проведённых в перерывах «на подумать», постоянные мучения с вопросом о том, «а нужна ли вся эта боль», сейчас давали ответ — нужна. Антон хотел понять. Арсений хотел объяснить. Они хотели быть друг у друга и рядом друг с другом. И даже сейчас, расцепляя руки только для того, чтобы молодой человек отправился на кухню, чтобы заказать ужин и поставить чайник, они уже остро нуждались друг в друге. Это был голод не по касаниям и нежности, а скорее, по наличию каждого в жизни каждого. — У тебя, надеюсь, чай с фруктами есть? — он вышел на кухню, оставляя мужчину в одиночестве. Тот быстро ринулся в ванную, чтобы посмотреть, насколько сильно на нем отразился весь этот выплеск эмоций. — Всё на той же полке, и там же с бергамотом. — Тебе же два сахара? Они переговаривались между комнатами и тот внезапный шёпот из их жизни на эти минуты будто исчез. Арсений подошел к зеркалу, посмотрел на свои воспалённые глаза и даже улыбнулся тому, что он, оказывается, действительно так умеет. — Да, если найдёшь, там ещё мята валяется в ящичке, — он продолжал разглядывать слегка вспухшие щеки. — Люблю, спасибо. На кухне рухнула кружка. Судя по удару, она разбилась. Антон так и остался стоять с пакетом заварки в руках. Мужчина выглянул, чтобы посмотреть, что произошло. На него как-то почти ошарашенно взглянули. — Нормально, не порезался? — он глянул на разлетевшиеся по кафелю осколки. А Антон всё так же стоял, зависая в одной позе. Он осмотрел Арсения с ног до головы, будто пытаясь что-то сформулировать. — Повтори последнюю фразу. Попов чуть подошел вперёд, чтобы понять масштаб проблемы, и вопросительно взглянул на молодого человека. — Если это шок из-за разбитой чашки, то мне не принципиально… — его перебили. — Нет, подожди, — парень подошел ближе. — Можешь сказать ещё раз то же самое? — «Нормально, не порезался?» Это? — он смотрел на Антона, мягко говоря, непонятливо. В то время как Антон аккуратно переступил через осколки и отложил заварку. — Нет, не порезался, — парень не сводил с него глаза. — Но я не про это. Мне не могло послышаться то, что ты сказал после напоминания мне, где лежит мята. Арсений завис, пытаясь вспомнить, что уже успел такого сказать, что заставило его молодого человека настолько ошарашенно теперь его оглядывать, да ещё и посреди кухни разбить кружку. Вспоминать пришлось недолго. И его кинуло в ужас от того, что он это озвучил. — Сказал «спасибо», — Антон сделал шаг вперед. — И? — И что-то там было про «люблю», — он, определённо, покраснел. — Но я тебе честно говорю, что вырвалось спонтанно. — Всё-таки ты человек, Арсений, — парень коротко дотронулся до его руки и вернулся к заварке, — всё-таки человек, — последнюю часть фразы он проговаривал скорее как утверждение самому себе. Дальше была долгая ночь разговоров. Дальше начиналась их новая глава. Антон мог и не решиться спустя два с лишним месяца приехать на последний разговор, надеясь только на то, что им удастся разойтись мирно. Потом мог и не решиться открыть своим ключом эту дверь. А потом уже не собирался обсуждать, что пора начинать забывать эти годы и строить что-то другое, отдельно друг от друга. Как только знакомая фигура показалась на пороге, «отдельно» в его голове больше не рифмовалось с их именами на одну букву. Они ещё обязательно поговорят о том, что Арсений впервые за эти годы сказал прямо о том, что чувствовал, и главное — показал, что чувствовал. Они ещё поговорят и о том, что изначально Антон ехал в Петербург с совершенно другими целями. Однако и сам он пострадал от того, из-за чего уехал на эти несколько месяцев — он тоже запер себя в клетку. Арсений выбрал не чувствовать и не показывать слабость, Антон выбрал не переживать боль, а просто её зачеркнуть. Он больше не был готов бороться, но отпустить человека был не готов тоже, а значит, легче всего было забросить это в дальний ящик. Но в этой гостиной клетка сломалась не только у Арсения. Она сломалась у обоих. Москва осталась где-то там, далеко. Там осталась удалённая работа и абсолютно бессмысленная жизнь. Там осталось нежелание принимать. А здесь осталась их фотография в рамке.

***

Я ещё не разучился радоваться Рисую осколками кирпичей В резиновых сапогах не страшно Мерить весной ногами ручей Это я, только дети трясут головами Не узнали меня, говорят, что не смогут помочь Я стал сильнее, и теперь я не лягу к маме Но чудовища не пришли — я прождал их целую ночь

(Дайте танк! - Маленький)