Лето придет

             Вода молчит.       В ней стучат друг о друга голые ветки, в ней медленно плывут облака, будто парусники. Опрокинуто ее собственное лицо, но его черт не рассмотреть, будто зеркало запотело: темные пятна глаз, над ними перец и соль — вместо черных волос, на месте всего остального — изжелта-бледная муть. О них с Яковом всегда шутили: противоположности притягиваются, что фенотип, что характер.       Быть по разные стороны водной глади — это тоже противоположность.       Вода — молчит. Весна — шумит в руслах ручьев, звенит голосами птиц, стекает влагой по древним камням. Ветки стучат, словно кости ожерелий. Воют в ущельях ветры. Спинным мозгом чувствуешь одиночество на много километров: как можно ощутить, что на тебя смотрят десятки глаз, даже если твои обмотаны тканью в несколько слоев. Интересно, что большую часть тепла человек теряет как раз через голову, но от повязки не было лучше, не смягчился озноб. И когда ее сорвали, не стало холоднее. Холодно было — от столкновения взглядов, когда на чужом лице, совершенно противоположном, симметрично расширены глаза, но сужены зрачки, и широко раздуваются ноздри, будто в воздухе закончился кислород.       Даная тогда решила, что он здесь сильнее разряжен: их ведь долго вели и, вроде бы, больше наверх, чем вниз. Она поняла, что ошиблась, тем же днем: когда тащили обратно, не ослепляя больше: невеста должна знать, куда ей ходить, жених не должен знать, как вернуться.       Прорезиненная куртка ложится на густой мох, не сминая его. Солнце, ослепительно белое и такое же бесстрастное, как всегда, ползет к самой вершине неба. Когда оно завалится за дальнюю вершину, она должна будет пить что-то крепкое в долине, стакан за стаканом. Ночь здесь падает быстро — и ломает неосторожным хребты.       Термос клацает о камень. Удобная выемка, еще ни разу не упал. Подтянуть ноги, упереться в лишайник тяжелыми подошвами. Устроить на коленях книгу — эту книгу — отогнув мятую обложку, перелистать пористые страницы. Найти ту, на которой остановилась. Не карандашом — это слишком уважительно — черной ручкой заполнять широкие поля. Непроглядно, будто саранча в казнях Египетских. Здесь — привести контраргумент, тут — набросать шутку, там — разоблачить ложную аналогию. Загнуть дугу вопроса, где надо будет отыскать исследование и проверить его качество. И существует ли оно в целом.       Тяжелые капли срываются с веток, одна разбивается, размывает черную пасту. Даная проводит по щеке — сухо.       Вода молчит. В ней, как огромная черепаха, движется солнце.       Шарик ручки катится по строчкам, подчеркивает, зачеркивает, спускается к новому абзацу. Рисует объемные восклицательные знаки, спотыкается, когда эхо доносит крики. Горные козлы… Это ещё ничего. По ночам здесь рыдают собаки человеческими голосами. И когда-то, совсем давно и неповторимо — раскалывались холостые патроны. Это лучше, чем разбивать костяшки о кряжистые стволы… Это лучше, чем долго лечить связки.       А Яков тогда — молчал. Не сопротивлялся. Эхо перекатывало только пение — в дюжину голосов.       Он всегда такой был. Однажды на паре ему отрезали треть косы — страшное оскорбление в его родной вере, между прочим, близкое к угрозе убить или изнасиловать. Впрочем, ребята как раз имели что-то подобное в виду: им не нравилась длина и подозрительная ухоженность волос. Как только преподаватель вышел, одного из них она сбросила со стула. А Яков… Яков ее оттаскивал под улюлюканье двух факультетов. Благо, со вторым юношей разобралась чета Альскомэрэ. Прелестные люди, брат и сестра, которые расплели такие же косы много лет назад.       Их не было у этого озера. Они даже не знали, где оно находится, и не смогли прийти на помощь. Альскомэрэ оба слышали легенду, и если бы их поймали, они бы дрались до смерти и никакого ритуала бы не вышло. Поэтому, наверное, выбрали не их.       Ожидание ползет, как лезвие. Даная обводит в кружок один вывод, второй, третий. Подытожив раздел, захлопывает книгу. Прячет в ближний карман рюкзака. Какую дугу та опишет, сколько листов из нее выпадет в полете, если запустить ею в центр озера…       Закрыть вместо этого веки — и слушать, как молчит вода — сквозь гомон птиц и грохот дальних ручьев. Озеро питается дождями. Стоячая вода, которая не выпустит ни одну бактерию трупной палочки…       Есть народы, которые оборачивают усопших родственников в банановые листья, выставляют на жару и собирают в миски все, что стечет. Потом едят.       Она встает под мерзкий хруст в шейке бедра, ступает по мокрой гальке. Опускается на колени — как когда-то поставили их вдвоем, и у него на виске еще билась жилка… От холода сводит суставы. Она зачерпывает свое отражение, уничтожая его, и медлит.       Капель закончилась, и солнце еще высоко. Но зерцало воды дрожит. Плеск — так играет рыба в равнинных реках.       Вода отпускает его неохотно.       Он поднимается, будто по ступенькам, с каждым шагом вырастая над ее гладью. Волосы липнут к плечам, серебряными нитями заволокли скулы. Росчерки глаз — неестественно светлых для такого разреза — мутно-стеклянные, не теплее осколка льда.       Саван пристал, как у греческих статуй — но не к женскому идеальному телу, а истощенному мужскому.       Пульс колотится в животе. Словно она долго-долго бежала, царапая лицо ветками, спотыкалась, падала и снова бежала — или, охрипнув от крика, билась, извивалась в чужих руках, оставляя глубокие раны в податливом берегу.       Но Даная неподвижна, она лишь смотрит. Сначала опустив подбородок, потом держа его ровно, затем — подняв. Смотрит, как на полотна в поисках символизма. Неотрывно, бессовестно, пристально, будто в обнаженной модели упрятан сакральный смысл. Выступы ребер, тазовых костей, ключиц, коленей… Человеческие цвета, но кожа тонкая до прозрачности.       Она могла бы глядеться в его лицо — единственное, что важно — но его черты безмятежные, как у кладбищенского ангела.       Наконец вода облизывает щиколотки последний раз — господи, подъем стопы в выпуклых венах, какое правдоподобие! — и его спокойствие разлетается, будто маска. Губы Якова дрожат, улыбка вместе с ними — как солнце в воде — и каждый миллиметр обнаженной кожи накрывает контрастное тепло, будто оттепель в феврале.       Но уже март. Потому они здесь: чтобы лето пришло.       От каждого его шага по воде расходятся гулкие круги. Наконец ему приходится склониться, чтобы не потерять ее взгляд, а ей — запрокинуться ему навстречу.       — Привет. — Он протягивает длиннопалую, птичью руку, даже на ней синие вены, как лоза, вьются до самого локтя. Она ловит ее, сжимает до скрипа, тянет на себя, чтобы встать.       Будь он человеком, они упали бы оба.       Даная отступает от воды, пятясь, не упуская его из виду, будто Яков при малейшей возможности развернется и прыгнет в пасть озера — раньше времени. Наконец тени деревьев сеткой ложатся на них обоих, и солнце в озере перестает слепить. Даная вытирает его покорную ладонь об рукав и прижимает ее — к мягкому свитеру, к биению сердца. Он скрещивает ресницы — длинные, теперь совсем белые — а ноздри раздуваются по привычке. Будто ему нужно дышать.       — Красиво… — Не шепот — шелест листьев, которых еще нет.       — Ты лучше. — Она указывает ему за спину, где поднимаются венчики подснежников, повторяя его следы. Он не оборачивается.       Ресницы его дрожат, наливаясь цветом, когда она обхватывает его узкое лицо — и прижимается губами к тонкому рту.       Над головой лопаются почки.       Даная отслеживает изгиб шеи — и вслед прикосновению фарфоровая кожа берется веснушками. Яков смеется, отклоняясь назад, вынуждая крепче прижать его к себе. Соскальзывают с плеч уже сухие волосы, их ртуть превращается в лен и прорастает мелкими цветами — синими, желтыми… Его ладони ложатся на поясницу до щемящего целомудренно.       Будто ему до сих пор страшно, что она с силой его оттолкнет и выхватит пистолет.       Что было всего лишь однажды.       Потеряв равновесие, он разбил колени об доски, и без того липкие от его крови — в мелких царапинах, что складывались в символы, значение которых она не знала… У нее остались снимки, пойманный ритуал, который он то хотел от нее спрятать, то надеялся, что Даная поможет его провести! Она держала Якова на мушке, пока он, совершенно голый, измазанный кровью и сажей, извинялся, подняв ладони над головой…       Почти артхаус. Еще и полароид, снова вернувшийся в моду… Теперь все это можно коммерчески успешно подать, не само по себе, конечно, но вместе с остальной историей. Все-таки одиночный психоз не так увлекает, как массовый.       Тогда пистолет ей уже не помог. Оставалось всего три пули — и боже мой, она плохо выбрала мишени.       Поцелуев мало, нужно, чтобы вместо подснежников раскрылись алые маки и золотые одуванчики. Потеплевший бриз станет ластиться — вслед кончикам его пальцев — они проведут по щеке, тронут живот, скользнут наконец по бедру. Будто она даже не из хрусталя — из ломкого песчаника. И, конечно, зацветут злаки, когда ее пронзит, растянет будто и жар, и холод одновременно — ничего общего с болью, но всегда так, будто это впервые. И всегда блестят его глаза — будто дождь льётся с ясного неба — и сгущается в них блаженство, близкое к муке.       Как будто не было никакой воды. И за его плечами — не ледяное небо, а стерильный потолок, а под ее ноющей спиной — холостяцкий диван вместо травы и мха.       Ладони скользят по шее — ярким, навсегда свежим синякам — пальцы зарываются в хрупкие пряди, она утыкается лбом в его лоб. Смутное тепло, как от горячего источника. Такая роскошь.       — Как много? — Хрипло, словно ее топит зной, а не оглушительная тишина — там, где должно стучать его сердце. Это риторический вопрос, кому, как не ей, знать, сколько прошло ночей и дней, недель и лет… Но он будто этого не понимает. Зато прекрасно улавливает, что она имеет в виду.       — Я… не знаю. — Голос под стать ее. — Не считал.       Разве нужно считать? Достаточно сравнить ее — способную взрослеть и стареть — и его, застывшего во времени, болезненно-юного, морщины — только мимические, только от искренних улыбок… Так странно. Тогда ей казалось, что они вдвоем такие взрослые, что молодость их вот-вот переломится в зрелость — она сильно ошибалась.       Он перебирает жесткую проседь — так осторожно, как некогда перебирал живые волосы.       — Тебе надоело? Я тебе надоел? — Угрозы в этом нет. Согласно легенде, что бы она ни сказала, что бы ни сотворила с ним — он не станет защищаться и ненавидеть не будет тоже. И если она придет, он непременно подарит лето.       Даже если она расконсервирует самозарядник и всадит в Якова все восемь патронов.       Сюжет, похожий на историю Деметры и ее дочери, но достаточно одного дня в году. И взаимоотношения немного другие. Но культ плодородия тот же, пусть дуальный. По оригинальному мифу, к слову, это она должна ждать его здесь. Она ведь из них двоих может вынашивать и…       Их редактура легенды даже романтичнее той, античной.       В горы и поля у их подножия — два духа приносят лето, пока не исчезнут времена года. Или их святую землю не оскорбят — и те не перестанут приходить раз в год. Будто в номере отеля, где они вспоминали первую брачную ночь, кто-то умер и разложился, и с традицией пришлось завязать… Тогда придется найти кого-то еще и временно их разделить. Мужчину и женщину, желательно, уже вступивших в связь определенного толка, но без совместных детей — вроде как если есть общий ребенок, это немного утешает.       Они были идеальными кандидатами — почти декаду вместе, и ни намека на потомков.       Ей так и не рассказали, каким образом можно осквернить эту землю. Может, они и сами не знают. Нет лета, значит, духи ушли, точка.       Что может быть кощунством, если их божества сплетаются, как змеи по весне, или от тоски вешаются и по кускам падают в воду — и это священно? Все-таки забавно, какими разными бывают понятия святости…       — Зачем ты думаешь обо всем? Все равно ничего… уже не исправить. — Он гладит ее по затылку, но будто с усталостью. Словно она рыдает или цепляется за него больше, чем позволяет легкомысленное, многообещающее объятие.       В чем трагедия? Разве грустно заплатить — одному жизнью, обоим разлукой — но получить взамен вечность? По ту сторону воды и для нее найдется дело. Скорее всего, поинтереснее, чем научпоп — как это теперь называют… У духов вряд ли ломаются кости от недостатка эстрогена. Вряд ли появляются мигрени с аурой. Не бывает кризиса среднего возраста — и кризиса отношений тоже. Они бродят по лугам и полям, в ясную погоду и в грозу, как Хитклиф и его Кэтрин, счастливые, блаженные, даже если за час до озера прострелили двум жрецам по колену, а ещё одному — голову…       Они ведь не знали, что ее магазин полупустой… Надо же настолько не бояться боли и смерти.       Лишь первую часть истории уже-дух и пока-что-не-дух грустят, страдая от воздержания триста шестьдесят четыре дня — ну, или триста шестьдесят пять. До следующего раза.       Когда они дрожали от холода, облачённые только в белые, как снег, хитоны — им тоже пришлось. Только в этот раз Даная не могла пригрозить ему пистолетом. Он ей тоже. Ни у кого не было выбора. Он извинялся гораздо слезливее, чем наедине. Но за что было прощать? В прошлый раз Яков был виноват, что бросил таблетки, ничего ей не сказав. Что упустил нить реальности, вскрыл запястья и заботливо рисовал собой — добрые знаки, которые принесли бы им удачу…       Может, стоило ее взять.       Но у этого озера? В чем его вина? Разве он в ответе за них — за свой — за этот «народ»? Что он родился среди них? Что новый «год без лета» они приняли на свой счет, отказавшись слушать про естественные причины? Или что она согласилась на экспедицию? Или что ритуал… сильно затянулся, потому что никто из них не мог прийти в нужное, гм, настроение? Должно быть, даже зрители заскучали…       Господи, «народ», как они зовут себя — будто их до сих пор связывает этническая принадлежность!       Они с Яковом очень старались, но ничего не получалось. Старались, потому что будущее еще не было решено. Потому что не знали легенду. Когда им сказали, что будет дальше…       — Я тебя презираю. Совершенно не умеешь отпускать. — Смешок — нетвердый, распадается, как ком рыхлого снега.       — Это я не умею? — Даже возмущается притворно. Если его ударить — он, наверное, подставит вторую щеку…       А теперь целует ее в лоб, как святыню. Это выбивается, и хочется отмотать мгновения назад и запретить ему.       Когда Яков жил с ней — когда вместо лета он приносил атласы и образцы, которые надо было вернуть через три дня, или образцами станут уже их буйные головы — он никогда так не делал.       — Ты. У тебя тревожный тип привязанности.       — Дана, я даже не думаю, с кем ты была целый год! У меня надежный!       Именно поэтому ты выбрал — не себя?       Его вынули из воды — спокойным, будто мгновения назад он не поднимал сотни брызг, когда тело взбесилось и похерило его жертвенность… Таким безмятежным он выходит из неё уже сам.       Почему бы не светиться покоем? Его страдания позади.       Единственная сложность — ожидание. Вокруг него крутится вся легенда. Помолвка, только своеобразная. Совокупляться можно, видеться часто — нет. Полная противоположность титульной религии титульной нации…       Занятно, что у них — даже когда они правда были народом, а не сектой — брак определялся именно совместным проживанием. Как он зарделся, когда она спросила, отчего мать так поздравляет его с переездом — пять восклицательных знаков на каждое «сынок»! Письмо на десять страниц мелким почерком, которое он никогда ей не показывал. Оказалось, там целый талмуд наставлений, как устроить семейную жизнь. Она прочла спустя…       Мать Якова была у озера. Единственная рыдала — не показательно, согласно мистерии, а по-настоящему, невпопад. Видимо, недостаточно правоверная. Видимо, оттого ее сынок и отступник…       А теперь они снова — невеста и жених. Разлука временна. Только умереть надо своей смертью. Никаких пуль, то есть, простите, стрел врага. Никаких ядов и ножей — ничего антропогенного, кроме самоубийства. А вот на клыки снежного барса угодить можно, повеситься на прибрежном дереве тоже.       Почему ожидание должно сменить их безразличие к земле на милость? Духи настолько туповаты, что идут в определенный день в определенное место — потому что когда-то закрепили привычку оргазмом? Как крысы или собаки Павлова.       Она бы на их месте пришла бы в ярость. Обойдутся без лета, на этом берегу у нее нет приятных воспоминаний. Пусть получают новейший ледниковый период. Волосы всегда будут серые, как ледник, а черты — посмертная маска…       Губы Якова складывались в самую нежную на свете улыбку — боже, за всю жизнь она не встречала больше таких мужчин. Его волосы мазали по шее, щекотали лицо — длинные-длинные волосы, неровный цвет настоящей пшеницы… Они никогда больше не будут такого цвета.       — Я думал… я боялся, что я умру навсегда. — Сбивчиво, он бы вздохнул резко, если бы дышал вообще. — Ты ведь не верила в это все. И я… я как-то тоже начал сомневаться, что это правда.       Ну да, он ведь тогда принимал таблетки, как надо.       Он прав. Зачем думать об этом? Все равно при самом хорошем — или плохом раскладе ей осталось не более сорока лет. Это немало. Но уже не семьдесят, как когда-то.       И вряд ли она проживет ещё хотя бы десять.       Ждать больше нельзя. Солнце нетерпеливо, его не попросишь остановиться. Возвращаться по темноте опасно, а у нее не закончена очень полезная статья. Всякий раз, как она сюда приходит, у нее обязательно есть важное дело по эту сторону…       Даная хватает его за подбородок, проваливаясь пальцами в гладкую кожу — будто он правда виноват в чем-то ужасном или, скорее, это она не брезгует домашним насилием.       Яков, конечно, не сопротивляется. Только распахиваются от неожиданности глаза, а руки обнимают уже порывисто — и твердые кости впиваются в ее совершенно живое, совершенно измученное тело.       Его кости — она знает, где они лежат — здесь нет течения, чтобы их унести. Разве что они всплыли, и их растащили звери… Последняя стадия разложения давно закончилась, камни остались на дне, но веревок уже нет…       Такая прелестная легенда.       Книга застыла в руках, пухлая от заметок, в пятнах кофе, замызганная: Даная уже месяц таскает ее с собой. Плывут перед глазами деревья, безвкусная обложка, вершины и нетронутая гладь озера, прекрасная, как лучшее зеркало. Она машинально встряхивает термос. Почти пустой.       Красивые легенды помогают людям выдержать все невзгоды.       Как жаль, что ей осталось всего лет десять, а если верить в чудо, то сорок: за такое время не успеешь забыть, каким спокойным бывает только что теплое и живое. И как умеют радоваться люди — среди которых Яков рос, что он, беглец, им все же пригодился, все же отдался — пускай не особо добровольно — и что снова придет лето. Как жаль, что ей известно: вулканический пепел все равно рассеялся бы в срок — и лето пришло бы и так.       Взгляд мечется по линии берега, суставы пальцев ломит от ожидания, но ни образа, ни прикосновения не будет. И так обидно, что вспомнить из внешнего теперь можно лишь пару улыбок — и мертвое лицо.       Вода — молчит. А Даная — не верит ни в легенды, ни в духов.       И тем более — посмертие.