(Анти)гравитация

— Ну надо же, какая встреча. Уже успел по мне соскучиться? Дождь накрапывает той мелкой омерзительной водной пылью, после которой, как правило, остаётся только скверное настроение и пронизывающая до костей промозглая сырость. Данте такую погоду терпеть не может, морщится обычно и сетует вполголоса, но всё это не тогда, когда буквально в нескольких метрах стоит горячо любимый брат-близнец. Давно погибший брат-близнец, решивший вдруг ни с того, ни с сего возвратиться из мёртвых. Лазарь, чтоб его. — Не советовал бы тебе обольщаться. Это обыкновенное совпадение. — Совпадений не бывает, братишка. Раз уж мы здесь, может, займёмся делом? Данте не фанат романтических сравнений, однако они напрашиваются сами собой: черты лица Вергилия правильные и источающие такой холод, что можно обжечься — точно лик вылепленной руками умелого скульптура статуи. Эмоциональный диапазон, к слову, примерно такой же, поэтому прочерчивающая лоб раздражённая морщинка сродни глотку свежего воздуха. Данте дышит им едва ли не взахлёб. Слишком долго он думал, что больше никогда этого не увидит. Сияющий клинок Ямато покидает ножны с потрясающей скоростью; режет сам воздух, но не добирается до цели — Данте успевает заблокировать выпад раньше. Металл в руках поёт, ему вторит бурлящая в венах кровь. Они обмениваются ударами снова, снова и снова, пока Данте всё же не оказывается в невыгодном положении, отлетая в сторону. Грузно падает на спину, перекатываясь и собирая тяжёлой тканью плаща превратившийся в грязь песок. Не прекращающийся мерзкий дождь попадает в глаза, заставляя промаргиваться, неприятной влагой лепит тяжелеющие волосы к лицу; Вергилий выверенным жестом зачёсывает их назад. Надвигается медленно, почти прогулочным шагом, а во взгляде его столько мрачной решимости, что сердце пропускает удар. Данте приходится приложить усилия, чтобы заставить глупый орган вновь исправно биться. Он почти поднимается на ноги, когда чужая рука тянется к красному камню амулета. Оставшиеся миллиметры расстояния между кончиками пальцев остаются неизменными, но ладонь Данте стальной хваткой сжимается на братском запястье. — Мы должны поговорить. Гениально. Просто потрясающе — разговоры это именно то, к чему сейчас больше всего располагает ситуация. Исходя из характера их встречи можно ожидать незамедлительной ампутации конечности, вот только мучительные секунды тянутся одна за другой, а все части тела до сих пор на месте. Кончик лезвия Ямато упирается в ботинок, в любой момент готовый пробить насквозь ступню. Данте думает, что такую мелочь может стерпеть. Ещё будучи детьми они друг друга не щадили — сцепившись дикими котами, размахивали тренировочными мечами, а когда этого становилось недостаточно, отчаянно и несдержанно набрасывались голыми руками. Били до одури, до синяков и выступающей на свежих ранах крови, а потом, помятые, долго выясняли, кому на самом деле досталась победа. Утихали, стоило взволнованному взгляду матери опуститься на взъерошенные макушки — Ева всегда была обеспокоена их стычками куда больше них самих. Данте же облизывал разбитые губы, улыбался широко и безошибочно различал в недовольной физиономии брата отклик удовлетворения. Не существовало вещи более естественной, чем их тяга впиться друг в друга. Не существовало вещи более правильной, чем их соперничество. Не существовало ничего приятнее странной близости, которую они разделяли. Тишина подрагивает в воздухе крошечными разрядами электричества, обретая ту степень ощутимости, после которой, как правило, обязательно грядёт катастрофа — и рушится внезапно, стоит Вергилию поморщиться, отдёргивая руку и медленно возвращая катану в ножны. Данте сдерживает облегчённый выдох, выпрямляется и почти скалится во все тридцать два. — Если хотел говорить, можешь начинать делать это прямо сейчас. — В описании моих желаний ты попал в точку, но, понимаешь ли, есть один нюанс... Самое время заново познакомиться друг с другом. Намерение отправиться прямёхенько в бар встречается с ожидаемым сопротивлением (да и стоит признать откровенно, что Вергилию там едва ли будут рады). Пробовать же старшего близнеца переубедить сродни попытке с голой задницей забраться в потревоженное осиное гнездо — так же бессмысленно, болезненно и довольно опасно. Упорство, конечно, можно назвать вторым именем Данте, да и страх боли совсем не то, о чём он беспокоится, но выражение братского лица ясно сообщает об иссякающем терпении, так что действовать приходится наверняка, затаскивая того к себе. Почему Вергилий поддаётся, а не с присущей себе уверенностью затирает что-то про нежелание тратить время на ерунду и проникновение демонического мира в человеческий, на самом деле, тот ещё вопрос. Вероятность того, что всё может завершиться исчезновением злосчастного амулета никуда не пропадает, однако где-то в глубине души Данте изо всех сил хочется верить, что они оба здесь потому, что соскучились. Ни больше, ни меньше. Беспорядок, в котором пребывает помещение, младшим сыном Спарды ныне гордо называемое своим жилищем, в своих масштабах легендарен почти так же, как прославленный Тёмный Рыцарь. Во всяком случае, так не без иронии думает сам Данте, простым пинком отодвигая подальше к стене потрёпанный диван. Кожаная обивка, порванная в нескольких местах, взглянула бы на него жалостливо — если бы умела смотреть, конечно же. Ну а пока с этим успешно справлялся Вергилий, весь вид которого воплощает собой вселенскую брезгливость; наблюдать за этим даже забавно. — Не способен хотя бы немного следить за порядком в месте, где живёшь? — Ну что ты. Если б я это делал, то лишил бы себя удовольствия наблюдать за тем, как ты делаешь такое лицо, — Данте улыбается, многозначительно поигрывая бровями, — ну, лицо принцессы на помойке. — Идиот, — ответ ёмок. — Спасибо на том, что не отрицаешь, что развёл здесь свалку. «Ты безнадёжен», — читается между строк. Интересно, в какой момент жизни у него так развилась способность всё драматизировать? Впрочем, ещё будет возможность об это подумать (и вряд ли спросить). Пока же можно водрузить на стол два поразительно сияющих чистотой стеклянных стенок стакана и чудом непочатую бутылку виски. Не то чтобы возможности приложиться к ней раньше не было, так что впору считать, что сама судьба берегла её для сегодняшней знаковой встречи. — С чего ты взял, что я собираюсь с тобой пить? — Вергилий разглядывает предложенный ему стакан так безразлично и в то же время с любопытством, что Данте ловит когнитивный диссонанс; как, чёрт побери, у него это выходит. — Даже дети знают, что за чем-то согревающим разговор идёт лучше. — Вряд ли дети имеют в виду пойло, которым ты себя травишь. — Это что, беспокойство? Ты меня не пугай, — приходится буквально впихнуть напиток в стянутую перчаткой руку. Что интересно, Вергилий от «отравляющего пойла» избавиться не торопится, — лучше заткнись и попытайся хотя бы в этом составить мне компанию. Братец и взглядом его не удостаивает, а Данте окатывает волной чужого раздражения. Стоит ждать новой драки. Или нет. Во всяком случае, сдержать удивлённого «о-о-о», когда Вергилий чинно опускается на видавший виды диван, закидывая ногу на ногу, не удаётся. Неплохое начало, стоит признать. Данте долго не думает, но перед тем, как плюхнуться рядом, по-прежнему мокрый из-за дождя и испачканный из-за стычки плащ снимает, оставляя на спинке стула. Это уже довольно широкий жест в сторону порядка, который когда-нибудь здесь воцарится (но это вообще не точно). Пускай со стороны себя не увидишь, а зеркал во весь рост здесь, к счастью или сожалению, не было, собранный Вергилий продолжает представлять из себя прямую противоположность расслабленно откидывающегося на спинку дивана брата — только вытянутого по струнке позвоночника не хватает для полноты картины. Не доверяет. Ждёт подвоха, и это бесит, потому что в идеальном мире Данте они пришли сюда не для того, чтобы смотреть друг на друга волком, постукиванием пальцев отсчитывая на рукояти оружия секунды до грядущей стычки. А ещё в идеальном мире прямо сейчас они разговаривают о том, где каждого носило все эти годы. Реальность, правда, бессердечная сука, так что на деле разговора не клеится от слова совсем — давай хотя бы погоду обсудим, думает Данте и едва ли сразу большую часть виски в себя не вливает. Конечно, ничего они не обсуждают. Разве что, Вергилий чужое действие зеркалит, и краем глаза Данте видит, как его губы смыкаются на прозрачной кромке стакана. Можно записать на свой счёт как маленькую победу. — Уж думал, ты этого не сделаешь. — Думать — не твой конёк, Данте. — Ха, подловил. Почему ты не появился раньше? — это именно тот случай, когда слова вырываются наружу раньше, чем их успевает обработать мозг. Хочется хорошенько приложить себя по лбу, потому что этот вопрос должен был прозвучать гораздо позже. Вергилий даже никак в лице не меняется. — Мог бы догадаться. Я говорил тебе, что случится — очевидно, всё время я был занят именно этим. Данте проблематично сказать, действительно ли тот не понимает, что он подразумевал, спрашивая об этом, или просто прикидывается идиотом. Легче, впрочем, не становится ни от одного из вариантов. — Я считал, что ты мёртв. Произнесённое горечью оседает на языке, во взгляде брата же на краткий миг мелькает нечто болезненно колющее сердце — и тут же затягивается пробирающим холодом. — Но ты ошибался, поэтому сейчас это не имеет никакого значения. — Шутишь? Для меня — имеет, да ещё какое. — Глупость. Изменить то, что уже произошло, ты всё равно не сможешь; если же это такой способ утопать в жалости к себе, то избавь меня от радости его наблюдать. Хочется зло и сухо рассмеяться. Хочется крепко выругаться, помянув скотство горе-родственника парочкой хороших эпитетов. Ещё хочется всё-таки подраться и выбить из этого парня показушное безразличие, но Данте только кривится, отплёвываясь нелестным «ну и придурок», да тянется за бутылкой, доливая виски в потерявшие в своём наполнении стаканы. Пьёт Вергилий гораздо меньше, но он ему всё равно добавляет и, дабы не двигаться за бутылкой в третий раз, ставит оную прямиком на диванный подлокотник. Опрометчивое решение, учитывая общую неустойчивость всяческой хрупкой утвари в подобном положении, но это последнее, что способно вызвать на данный момент беспокойство. Так было всегда — несмотря на внешнее тотальное сходство, они различались. Ещё будучи гиперактивным сопляком Данте любил до конца тратить переполняющую его энергию, носясь по дому. Вергилий предпочитал время от времени прятаться в библиотеке, окружив себя труднопреодолимой стеной из книг. Данте тянулся к отцу вплоть до его исчезновения, Вергилий же сильнее всего был привязан к матери. Из множества небольших различий формировалась разделяющая черта, подчёркивающая индивидуальность каждого из близнецов. Это было нормально, правильно — всегда необходимо как-то сепарироваться от человека, с которым буквально делишь одно лицо, — и никак не мешало им оставаться друг для друга близкими. Сейчас приходит понимание, что за годы та разделяющая черта разрослась, превратившись в зияющую чернотой пропасть. Пить продолжают в тишине. Пьянеет Данте обычно далеко не сразу и совершенно ненадолго — стоит сказать спасибо организму с его быстрым обменом веществ, — и время от времени сильно об этом жалеет; честно говоря, испытывает он это и сейчас, стоит вместо ленивого марева опьянения прийти приятной расслабленности. Он выдыхает и откидывает голову. Косится на Вергилия — не без радости отмечает, как чуть опустились напряжённые прежде плечи. Интересно, когда он в последний раз пробовал алкоголь? Данте не умеет забираться в чужие головы, но отчего-то ему кажется, что братец куда сильнее был сосредоточен на своих великих целях, а не на земных наслаждениях. Тот, тем временем, допивает, быстро облизывая губы — отвести от этого взгляд как-то слишком сложно. Данте неосознанно повторяет чужое действие. Последний раз он ощущал их прикосновение, когда они на спор поцеловались примерно за месяц до их восьмилетия. Не единожды видевшие, как это делают родители, они не могли однажды не поднять эту тему — тихо, тайком и между собой. Тогда это казалось чем-то невообразимо взрослым. Данте же хотел поскорее вырасти. А никого лучше, чем брат, он для изучения неизведанного просто-напросто не мог представить. — Если хочешь что-то сказать — говори. А, ну конечно, его повышенное внимание незамеченным не остаётся. Нужно было не пялиться так откровенно, хотя, не то чтобы это каким-либо образом смущает. — Да так, пришло в голову кое-что. Помнишь, как мы поцеловались в детстве? Вергилий к чему-то не шибко умному уже готов, однако всё равно оказывается застигнутым врасплох. Недоуменно вскинутая бровь, поджатые губы и окрепшее раздражение, в очень скором времени норовящее обзавестись физической оболочкой — целая квинтэссенция и абсолютный максимум всех его эмоций за этот вечер. — Не помню. — Врёшь. Такое не забывается, особенно со мной. — Ещё одно слово, Данте, и я клянусь, до утра ты будешь отращивать себе новый язык. — Удивительно, что ты до сих пор не воплотил свои угрозы в реальность. — Я говорил про одно слово, верно? Данте в ответ на это только смеётся. Искренне и во весь голос — должно быть, впервые не только за их недолгие столкновения, но и вообще за прошедший месяц. Волосы лезут в глаза — он небрежно встряхивает головой, да удобно устраивается на диване, но для начала прямо заглядывает в чужое недружелюбное лицо (о, похоже, старший таки тянется за катаной). — Знаешь, мне тебя не хватало. Кончики пальцев Вергилия застывают в миллиметре от рукояти Ямато. Ответить «мне тебя тоже» кажется невыполнимой задачей. Снова потребовать заткнуться отчего-то не поворачивается язык. Звук бьющегося стекла по грохоту и внезапности кажется грянувшим громом — по полу разлетаются осколки всё же не устоявшей на одном месте бутылки, между ними блестит прозрачная лужа прежде остававшегося на дне виски. — Так и думал, что надо было вернуть её на стол, — вздыхает Данте, раздосадованно почёсывая пятернёй собственную макушку. — Ладно, Верг, я это уберу, и мы продолжим. Он уходит искать какую-нибудь тряпку, слегка пошатываясь — виски, похоже, частично своё дело сумел сделать. Подавшись вперёд, Вергилий смотрит на битое стекло и чувствует себя слабым — это не то страшное бессилие, которое он испытывал, однажды стоя перед пылающим и рушащимся домом, только легче от этого не становится. Воспоминание накатывает вместе с тошнотой и рефлекторным желанием до скрипа сжать зубы — согласиться прийти сюда было дурной идеей. Осколки хрустят под подошвой сапог. Сквозняк от приоткрытой двери колышит занавески — дождь всё никак не желает униматься. Возвращаясь, Данте больше не различает чужого присутствия.