(Анти)гравитация

Их следующая встреча происходит, когда под ногой Данте с чавкающим звуком трескается голова вылезшей откуда-то из адских закромов твари. Серый бетон тут же заливает тёмной и вязкой жижей вперемешку с кровью и мозговой жидкостью — или что там может находиться в черепушке одного из низших демонов. Убойный запах тут же щекочет острое обоняние — кажется, ещё немного, и насыщенная, пропитанная железом вонь станет ощутима на вкус. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что испытываешь к этому отвращение, но нечто внутри тебя — нечто очень далёкое от человеческого мира с человеческими проблемами, — будет всегда тянуться к хищной жестокости. Такова правда собственной природы. Тыльной стороной запястья Данте вытирает со щеки размазанный бурый след; запачкаться в бою — практика обычная. Идёт дальше, прекрасно зная, что искать. Или, вернее сказать, кого. Предлогом (даже больше для себя самого, нежели для интересующихся — очень смелое предположение, что кто-либо узнал бы о его делах без непосредственного желания на то Данте) выбраться за окрестности города для Данте стала охота. Поиграть в благородного рыцаря, очистить мир от пары-тройки десятков чудовищ — достаточно хороший повод. Особенно, когда истинная причина небольшого путешествия не так давно сбежала у тебя из дома, оставив после себя лишь растоптанное стекло и растущее в геометрической прогрессии чувство одиночества. Церквушка, к которой его привела дорога, могла смело носить звание забытого богами места. — Ну же, я знаю, что ты здесь. Долго будешь прятаться или наконец поздороваешься с братишкой? Стрельчатые окна скалятся острыми углами частично разбитых витражей; с правого верхнего угла и вниз по диагонали тянется, покачиваясь на ласковых потоках воздуха, тонкая серебристая сеть паутины. Всё дышит покоем — это прекрасно и обманчиво. Крыша наполовину обвалилась, теперь из образовавшегося проёма небо подмигивало недавно появившимися звёздами. Через каких-то полчаса весь небосвод будет ими усыпан полностью; можно было бы найти хорошее местечко, закинуть руки за голову и смотреть-смотреть-смотреть, пока глаза не начнут слипаться. Постороннее движение Данте улавливает рефлекторно, успевая рывком переместиться в другую сторону, прежде чем в стену — как раз там, где он мгновение назад стоял, — легко входят несколько источающих тусклый свет спектральных мечей. — Что, даже не поприветствуешь обнимашками? Уцелевшая часть витража, пропуская через себя свет, играет причудливыми тенями на синей ткани плаща. Вергилий не выглядит как тот, кто рад очередному семейному воссоединению, Данте же это не задевает. Широкая усмешка сейчас больше похожа на оскал — выслеживание брата и попутное убийство мелких тварей были как никогда приближены к понятию охоты. Вергилий под описание «добычи» не подходил от слова совсем. Охота Данте, тем не менее, завершается именно на нём. Сражавшиеся неисчислимое количество раз с самого детства, они сходятся и сейчас. Адреналин, бурливший в крови и до этого, сейчас разгоняет по всему организму жидкий огонь; Данте атакует сильными замахами, пытаясь задавить оппонента напором, но попытки его успешно парируются — в какой-то момент создаётся отчётливое впечатление, что Вергилий даже не серьёзен. Вот это уже можно принимать за настоящее оскорбление. Данте доносит своё негодование очень просто и даже без помощи меча. Легкомысленное поведение в бою никогда не отменяло его умений анализировать и выжидать наиболее выгодных для себя моментов — так происходит и сейчас. Несколько выпадов, загоняющих, казалось бы, в угол, оказываются тем, что положение круто меняет, потому что Данте освобождает одну руку и ей же награждает брата тяжёлым ударом в лицо. Тот даже отшатывается, всего на мгновение теряя устойчивую позицию. Для успешного выведения из себя этого оказывается достаточно. Что катаны, что меча становится чересчур мало. Данте вгоняет Мятежник в землю, рукоять Ямато до сих пор зажата в мертвенной хватке близнеца, но набрасываются друг на друга они врукопашную. Свободная ладонь Вергилия хватается за чужое горло, безжалостно впиваясь в кожу ногтями; они почти падают на землю, шипя и пытаясь едва ли не разорвать друг друга. Так драться доводилось лишь в детстве, когда становилось слишком скучно пользоваться тренировочными мечами, и уже тогда они позволяли по отношению друг к другу ту жестокость, что непростительна была по отношению к обыкновенному ребёнку их возраста. На какой-то миг лидерство переходит именно к Данте, пользующемуся недолговременным преимуществом и вжимающему Вергилия в стену. Тот прикладывается о шершавый камень затылком и глухо рычит — после прошлого удара его губы разбиты, и пускай регенерация совсем скоро не оставит от повреждения ни следа, вниз к подбородку тянется тоненькая струйка крови. — Один-один в мою пользу, — ухмыляется. Чужая хватка на шее по-прежнему сильна, и отомстить за это хочется безмерно. Приходится и его удержать за глотку — пускай побудет в положении брата. — Кстати, ты в курсе, что уходить не попрощавшись — дурной тон? Теперь на источающем неприязнь лице Вергилия проступает ещё и насмешка. — Это ты говоришь мне о манерах? — Неожиданно, правда? — чужой кадык прямо под большим пальцем Данте. Он надавливает сильнее, пристально следя за тем, как сходятся к переносице тонкие брови. — У меня достаточно дел, в которых не входит трата времени, путём длительного посещения твоего жилища. Данте уже открывает рот, чтобы ответить, но красная пелена встаёт перед глазами абсолютно спонтанно, сопровождаемая извечной спутницей — болью. Ауч. Твою же мать. Ах да, не стоило как-то упускать из виду то, что Ямато всё это время по-прежнему находилась у своего владельца. Теперь же она с неприятно хлюпающим звуком входит ему в бок, разрывая мышцы и внутренние органы, а мстительное удовольствие отражается во взгляде Вергилия уж чересчур откровенно. За каждую допущенную ошибку придётся расплачиваться. — Два-один в мою пользу, — сообщает он настолько доверительно, что младший тут же звереет. На языке солоно, одежда, отяжелевшая и неприятно липнущая к свежему ранению, пропитывается кровью. Даже дышать становится трудно, но Данте держится на упрямстве и желании поскорее стереть это удовлетворение со слишком похожего на собственное лица. Он сжимает пальцы вокруг горла сильнее, теперь уже намеренно ударяет брата о камень головой. Ответом на это служит тихое шипение и катана, ещё глубже вонзённая в почти вплотную прижимающееся тело. Губы Вергилия почти зажили. Данте это не нравится, поэтому он действует до того, как его оттолкнут. Дыхание смешивается, шумный выдох выдаёт чужую растерянность. Возможность вгрызаться в чужой рот стоила Данте одного рывка вперёд и сквозного ранения в туловище — если так подумать, пустяковая цена за столь редкую возможность. Под пальцами отчаянно колотится пульс; если б его тело сейчас снова решило измениться, как это иногда случалось, заострившиеся когти могли бы вспороть сонную артерию. Тогда бы не он один здесь истекал кровью — в этом присутствовала бы своеобразная справедливость. А пока жажда справедливости оставляет за собой только глубокие царапины. Происходящее между ними даже поцелуем не назовёшь, ведь Данте впивается в тёплые губы с таким напором, словно не желает, чтобы Вергилий совершил ещё хоть один вздох. Жадность на грани с чем-то сумасшедше-диким; так не должны целовать близких родственников, однако даже это — чересчур поверхностное описание связи тех, кому изначально было суждено родиться одним человеком. Плечи брата слегка вздрагивают, и от этого вдоль позвоночника пробегает холодок. Сумев стряхнуть с себя кратковременный ступор, Вергилий действует единственно верным по его мнению способом. Ямато покидает тело до того резко, что способность уверенно держаться на ногах подводит. Пошатнувшись, Данте сразу же получает за свой финт по заслугам. Рука у Верга (который, похоже, в ярости) тяжёлая, иначе быть и не может, так что оказаться отброшенным к противоположной стене — один из самых очевидных исходов. — Решил надо мной посмеяться? — А похоже? — Данте действительно хочется рассмеяться, жаль только, что Вергилий однозначно не примет истинную причину его веселья, да и в боку ещё тянет; притворяться, что не больно — чересчур важно, пускай и бессмысленно. — Для того, кто считается умником, ты сейчас слишком сильно тормозишь. — Дерись. — Не очень ты любишь словами разговаривать. Вергилий вытирает губы тыльной стороной ладони, но его грудь тяжело вздымается. Для него их сражение ни на секунду не прекращалось, общая взбудораженность — не больше, чем последствия столкновения. К его несчастью, брат прекрасно умеет отличать сексуальное возбуждение от боевого ража, но это уже другая история. — Будь по-твоему, — продолжает Данте, близнеца одаривая одной из тех лукаво-ехидных улыбок, которые часто видели те, кому доводилось иметь с ним дела, — но целоваться ты так и не научился. Вергилий заставляет себя не отводить взгляд.