(Анти)гравитация

Справедливости ради, Данте никогда не считал себя обделённым женским вниманием, и едва ли его мнение слишком сильно отличалось от реальной ситуации. Он был молод, силён, привлекателен и притягивал к себе взгляды, демонстрируя порой при этом просто преступное нежелание этим воспользоваться. За исключением тех нечастых ситуаций, когда развлечься хотелось немного отличным от большинства способов. Сегодня ничего не должно было измениться. Пиво казалось практически безвкусным. Тревожный знак, учитывая то, что в бар Данте зашёл как раз для того, чтобы пропустить стаканчик-другой и заодно отвлечься. И вот так незадача — первое не приносило ровным счётом никакого удовольствия, отвлечься же удавалось лишь номинально. Возможно, хотелось лезть на стенку, но это самую малость. Подсевшая к нему девушка вот-вот должна была заскучать, и Данте становилось почти совестно — ведь она была красивой и явно тоже планировала хорошо провести этот вечер. А он сам пускай и составлял ей компанию, но мысленно находился совсем не здесь. Стоит сказать огромное душевное «спасибо» любимому братишке, хах? Их столкновение в церкви закончилось, словно какой-то на редкость дурацкий фильм: даже драка в итоге не заладилась — пускай Вергилий и объявил, что его ждут безмерно важные дела, после чего благополучно свалил, Данте подозревал, что это всё было обыкновенным оправданием, дабы скрыться до того, как их встреча может обрести совсем другую окраску. Впрочем, перед кем Верг действительно оправдывался: перед Данте или самим собой — вопрос открытый. Девушка — он до сих пор так и не узнал её имени, — вертит в руках стакан, косится на него, явно хочет что-то сказать, но он пресекает попытку задорной улыбкой. Хватит с него головной боли хотя бы на ближайшие несколько часов. — Сделаем этот вечер чуть веселее, а? Предлагать дважды не требуется. Они пьют, Данте шутит, обнимает за плечи — она смущается чуть преувеличенно, но отвечает на все подаренные ей улыбки. Они выходят из бара, дыша значительно посвежевшим ближе к ночи воздухом. Она прислоняется к его боку, и парфюм её пахнет чем-то сладко-цветочным — в этом не так-то просто разбираться, когда сильнее всего привык к запаху крови. В её квартире стоит полумрак — она размыкает губы, когда он целует её, и обхватывает за шею, вся отзывчивая, мягкая и желающая. Это настолько по-правильному приятно, что сосредоточиться на процессе с каждым мгновением становится всё сложнее и сложнее. Если бы сейчас у Данте спросили, что именно не так, он не сумел бы ответить — или не захотел бы. Потому что не так было абсолютно всё — начиная от красивого изгиба женской талии в его руках и заканчивая тем, что даже сейчас, в чужих объятиях, он кончиками пальцами ощущал шероховатую поверхность церковных стен и плотную синюю ткань плаща. Как же глупо. Чистой воды идиотизм. Пряжка ремня на штанах позвякивает, когда туда ложатся её руки. Данте прикрывает глаза и пытается подумать о том, как совсем скоро ему будет хорошо. Расслабиться тоже получится, нужно просто отпустить себя и мысли о брате хотя бы ненадолго. Почему Вергилий не мог просто задержаться? В конце концов, Данте даже не настаивал на большем — ему бы хватило просто побыть рядом, пусть даже не прекращая драться. Какие у него планы? Что такого выдумал его гениально-тупой мозг, что исключает возможность нормального воссоединения? Впрочем, будто бы в их жизни присутствовало много действительно нормальных вещей — так с чего бы и связи после долгой разлуки налаживаться. Да пошло оно всё. Какого чёрта ты у меня в голове даже сейчас, Верг, когда я просто собирался потрахаться. Девичьи запястья недопустимо тонкие, словно могут в любой момент сломаться, а он уверенно удерживает за них свою без пяти минут любовницу. Очередной тревожный звоночек пронзительно трещит где-то в голове, когда возникают новые ассоциации, только на сей раз не в пользу разогревшейся красотки — у неё точно не могло быть сильных, натренированных постоянным владением оружием рук. О нет, делать что-то в таком состоянии просто невозможно. — Знаешь, у нас с тобой сегодня ничего не получится. Прости, крошка. Квартира вместе с неудавшейся подружкой остаются далеко позади. Данте остаётся вместе с неприятным комком досады в горле и здорово сбивающим с толку облегчением — как будто бы он едва ли не совершил нечто дурное, пускай и в последний момент остановился. Спрашивать себя, что не так, совершенно не хочется. Самая привлекательная теперь возможность — возможность возвращаться к себе, безрадостно подпинывая носками ботинок мелкие камешки, пустые бутылки и прочий мусор, которого на ночных улочках предостаточно. Этот вечер изначально шёл не по желаемому сценарию, так что конец у него соответствующий. Впереди улица изгибается углом, прячась за желтоватой стеной дома. Окна на первом этаже приоткрыты, и по-старинному потрескивающая джазовая композиция слышна настолько хорошо, насколько это возможно. Для Данте подобная музыка всегда была чересчур успокаивающей — дело вкусов, да и только. Джаз раньше звучал и дома, у них в детстве, пока отец с матерью медленно и до завораживающего красиво кружились посреди пустой гостиной. Они с братом к тому моменту обычно уже были уложены спать — что не помешало Данте однажды тайком выбраться из постели и, на цыпочках подобравшись к нужной комнате, подсматривать за родителями через щель не захлопнутой до конца двери. Не понимающий, зачем нужно было дожидаться, пока они лягут спать, он поделился своим недоумением с братом — тот лишь пожал плечами, натягивая одеяло почти до носа. — Взрослое время, наверное. А теперь давай спать, Данте. Только потом Данте осознал, что дело было не во «взрослом» или «детском» времени, а просто в возможности побыть наедине друг с другом. Забавно, что сейчас ему не хватало того же — только по отношению к Вергилию. На подступах к жилищу в руках звякают ключи. Раз уж всё обернулось так, всегда можно просто заказать пиццу и завалиться на остаток ночи на диван. Только бы доставка работала — ну не может же жизнь быть настолько к нему несправедлива, верно? Или может? Посторонее присутствие заставляет инстинкты бить тревогу. Данте останавливается на пороге, как можно более непринуждённо оценивая обстановку. Когда далеко не в первый раз нарываешься на чужака с неясными (и в большинстве случае недружелюбными) намерениями, это превращается в своего рода рутину. Но на сей раз что-то происходит не так, он чувствует это, не отводя взгляда от движения в темноте — и вдруг отчётливо понимает, кто его ждёт; ни с чем невозможно спутать это давящее ощущение. — Вергилий. Тот не вынуждает долго ждать своего появления. Силуэт возникает на фоне незашторенного окна, словно один из призраков в каком-то третьесортном фильме ужасов — с той разницей, что опасность вполне себе реальна, и для Данте она давно уже старая знакомая. Но почему-то оба не находят ничего лучше, чем просто стоять. Вергилий нападать не торопится, даже не тянется к извечной Ямато, а Эбони и Айвори так и не смотрят чернотой дула на незваного гостя. Обменяться ударами или получить пулю прямиком в лоб было бы гораздо проще, но когда это у них что-либо становилось простым? — Успел заскучать по мне с последней встречи? — «я ждал твоего возвращения» Данте не говорит, а Вергилий не даёт положительного ответа, в несколько шагов сокращая разделяющее их расстояние. — Ан нет, погоди, знаю, ты сейчас скажешь «не обольщаться». Брат его, однако, по-прежнему молчалив, своей едва ли не мучительной сосредоточенностью на лице здорово сбивая с толку. Если до этого понимать, что происходит у него в голове, было непросто, то сейчас это кажется едва ли не непосильной задачей; отсутствие реакции на вопросы вовсе начинает отплясывать чечётку на нервах — что не изменилось даже спустя много лет, так это нелюбовь Данте к игнорированию его попыток выйти на контакт. Находясь на грани того, чтобы выплеснуть недовольство очередным потоком на сей раз куда более провокационных вопросов, он было открывает рот, но так и не издаёт ни звука. За исключением сдавленного мычания, потому что Верг — тот самый разгневанный, сконфуженный его приставаниями Верг — в кулак сжимает отросшие волосы на затылке и горячим дыханием обжигает приоткрытые губы. Данте только и может, что тихо охнуть. Мысль о том, что это всё может быть плодом разыгравшегося воображения или сном, исчезает примерно в тот же момент, когда Вергилий, не получающий реакции на свои действия, требовательно кусается. Оставленные клыками ранки кровоточат, и знакомый металлический вкус во рту — самое прямое доказательство реальности происходящего. Когда брат отстраняется, вид у него до того мрачный, что остолбеневший Данте оказывается буквально выброшен из опешивающей мини-вселенной в бренный мир. — Если собираешься и дальше так стоять, то лучше забудь о только что случившемся. «Не такой реакции ожидал», — догадка приходит мгновенно; прежде чем в руках снова не окажется ничего, кроме пустоты, младший близнец мёртвой хваткой впивается в чужое запястье. Не позволяет снова бесшумно исчезнуть — только не сейчас — и к себе вплотную прижимает одним рывком. Вергилий носом почти утыкается в его щеку, из чистого упрямства больше не проявляя инициативы. Ну и ладно, Данте не привыкать рваться напролом к желаемому. — Не собираюсь, веришь? Больше он ничего не спрашивает и почти не говорит, зная: Вергилий всё ещё может изменить своё решение и уйти. Он мог бы вообще не приходить, но отчего-то поступил иначе — Данте не понимает, почему, но где-то глубоко, на уровне подсознания свербит дурное предчувствие. Но впервые за долгое время он позволяет себе отставить тревогу на второй план, ладонями обхватывая лицо, как зеркальное отражение похожее на собственное, и целует. Не так, как это было в разрушенной церквушке, гораздо глубже внезапного поцелуя минутной давности, куда осторожнее, чем сам Вергилий этого ожидает. Совершенно не ассоциирующаяся с младшим близнецом изучающая ненавязчивость не позволяет даже лишнего вздоха совершить. Только бы не спугнуть поселившееся внутри трепетное предвкушение. Прерываясь то ли для того, чтобы наконец вздохнуть, то ли чтобы переварить разом свалившиеся на голову впечатления, Данте знает, что это не конец, но всё равно сглатывает собравшуюся вязким комом в горле слюну. Голубой плащ снят и аккуратно сложен прямиком на столе, ведь диван им ещё понадобится. Жадность — смертный грех, но Данте не видит ничего дурного в том, чтобы изучать каждый миллиметр всё сильнее обнажающейся кожи, оставляя на ней метки-укусы. Пускай они быстро сойдут, но кому не плевать. Колено Вергилия недвусмысленно упирается между ног, то ли слегка удерживая от чересчур резких порывов, то ли давлением возбуждая ещё сильнее; а вот ладони у него прохладные. Каждое прикосновение — тысячи мурашек, бегущих по коже. Руки Данте упираются по обе стороны от головы опрокинутого на диван Вергилия. Несколько мгновений они просто друг на друга смотрят, словно дожидаясь безмолвного разрешения, а потом набрасываются друг на друга — одновременно. Вся былая осторожность растворяется, точно утренний туман, между сплетающимися телами. Вергилий сильно тянет брата за волосы, Данте на чужую грубость отвечает шипением и скалится, прокусывая беззащитно-тонкое местечко выше ключицы. — Животное. — Прости, упустил тот момент, когда ты превратился в нежность и ласку во плоти, братишка. — Данте широким мазком языка зализывает и так затягивающиеся ранки от зубов. Смотрит исподлобья вызывающим, тёмным, невыносимо хищным взглядом, и эта нескрываемая сексуальность ударяет Вергу в голову. Прямое попадание — точно выстрел в сердце. — Сегодня я всё сделаю сам. — Боишься, что напортачу, а? — Не дождёшься. Но всё портить — в твоём стиле, так что разумным будет тебя контролировать. Прежде чем Данте успевает мучительно закатить глаза, Вергилий обхватывает ногами его бёдра, изворачивается и резко позицию меняет, эти же бёдра седлая. Видеть, как удивлённо округляются его глаза, довольно забавно и даже вызывает на губах тень усмешки. Потом становится не до словесных перепалок. Сказав, что будет контролировать процесс, Вергилий не обманывает — более того, даже преуменьшает степень своего участия. Он самостоятельно избавляется от той одежды, что на нём осталась, самостоятельно вытаскивает из столика пачку презервативов, самостоятельно подготавливает себя, в конце концов — Данте остаётся только следить за тем, как покрытые лубрикантом пальцы один за другим оказываются внутри. «Без лишних прелюдий и сразу по делу», —думает он, созерцая преступную сосредоточенность на чужом лице, которая всё-таки уступает место лёгкому непониманию, стоит только Данте резко сесть и обеими ладонями сжать аккуратные ягодицы, слегка разводя их в стороны. — Не смотри на меня так. Кому вообще понравится лежать без дела, когда перед ним творится такое? — Твоё участие пока не обязательно, я... — Верг так и не успевает договорить; палец Данте оказывается в нём раньше, добавляясь к его собственным, уже находящимся внутри, и желание коротко, но выразительно ругнуться, становится невыносимым. А младшему хоть бы хны — светит только наглой улыбочкой и даже не думает останавливаться. Вергилий в нём это ненавидит и обожает в равной степени, но сейчас последнее чувство побеждает, поэтому он поддаётся, прикрывая глаза. Держать всё в своих руках становится сложнее. Данте оказывается талантливым любовником — из числа тех, которые могут без лишних усилий выпнуть все посторонние мысли из головы. Он вытаскивает пальцы, и здесь-то к Вергилию всё же возвращается самообладание, вынуждая приподняться на коленях и расстегнуть заметно топорщащуюся ширинку чужих штанов. Удивительно, что из них двоих именно он первым оказался полностью раздет. От полноценного проникновения — сильнее слиться друг с другом они смогли бы только если бы одновременно убили друг друга — перехватывает дыхание. Грудь Вергилия вздымается вместе с каждым судорожным вздохом, и всё же он не даёт ни себе, ни брату ни минуты на то, чтобы прийти в себя. Бёдрами двинув слишком резко, он морщится, но не останавливается — пускай от подобной неосторожности внутри что-то рвётся, все повреждения сразу же заживают. Из-под полуопущенных ресниц он смотрит на раскрасневшееся лицо Данте, на взмокшие белые пряди волос, прилипающие ко лбу. Но только стоит их взглядам встретиться, как Вергилий надавливает на чужую макушку, заставляя юношу уткнуться носом ему в шею. Тот лишь глухо посмеивается и откалывает какую-то глупую шутку про смущение, смысл которой проходит мимо всех органов восприятия, включая мозг. Совсем скоро он уже не просто движется, а буквально скачет, глубже насаживая себя на член в попытке быстрее достигнуть мельтешащего где-то на периферии чувственного восприятия оргазма. Сдавленные стоны сдерживать непросто. Данте под ним ощущается эпицентром всего жара, который может источать человеческий мир — и это заводит так, что страшно крепнет желание вцепиться в него, распотрошить, вырвать это тепло и забрать только себе. Вергилий уже и так позволил себе этой ночью слишком многое, поэтому идёт на поводу у желаний ещё раз, отросшими когтями снимая с широкой мужской спины полосы кожи. — Мать твою, Верг! — голос Данте звучит соблазнительно и зло. — Придержи грёбанные когтищи. — Слабак, — в ответ Вергилий чисто назло оставляет пять почти идентичных ран в опасной близости от чужого позвоночника. — Засранец. Занимательная пикировка продолжилась бы, если б мозолистая рука Данте не обхватила чужой член у основания и, стиснув в кольце пальцев, уверенными движениями принялась вторить раздвигающим нутро толчкам. Точно в ритм, снова и снова. Это до мучительного хорошо. Хвалёная выдержка Вергилия даёт сбой. Разгорячённый и принимающий всё, что позволяет себе осмелевший братец, он вдруг напрягается всем телом, рычит с надрывом — это становится одним из самых громких звуков, что он издал за весь раунд исступленного секса, — и кончает, невидящим взглядом широко распахнутых глаз уставившись в охватывающую комнату темноту. В послеоргазменном потрясении он не сразу обращает внимание на то, что его ссаживают с влажных от пота и смазки бёдер. Данте грубовато удовлетворяет себя ладонью, не сумев продержаться сильно дольше брата, а потом шумно и часто дышит, упираясь лбом ему в плечо. Чуть позже они всё так же лежат на чудовищно узком диване, переплетаясь руками и ногами. То непривычное спокойствие, зародившееся между ними, почему-то кажется Данте затишьем перед штормом. Но всё же, он решает ещё ненадолго остаться в этой иллюзии покоя, просто представляя, что тепло родного тела под боком — это навсегда. Жаль, что самообман сам по себе достаточно плохая, да ещё и имеющая свойство неприятно заканчиваться, опция. Разумеется, первым, кто возвращается к прежнему состоянию, становится Вергилий. Наблюдать за тем, насколько невозмутимо он садится и сразу же тянется за одеждой безрадостно и предсказуемо одновременно. Данте приподнимается, подпирая голову полусогнутой в локте рукой, и сверлит нечитаемым взглядом идеально ровную спину. Сейчас можно даже привести какую-нибудь банальную ассоциацию из разряда «позвоночник настолько прямой, словно его заменил стальной штырь», но вместо мысленных сравнений младший близнец роняет негромкое: — Уже уходишь? Всего на мгновение кажется, что потянувшийся за сапогами Вергилий застывает, но даже если это действительно так, уже спустя секунду он как ни в чём не бывало продолжает неторопливо одеваться. И молчать — отвратительно, долго, безжалостно молчать. Тишина пульсирует в ушах. — То, что случилось между нами только что... — когда брат отвечает, Данте с трудом сдерживает саркастическое «ого, ты умеешь говорить?»; пускай кое-кто после этого только попробует заявить, что он не может в самоконтроль, — никак не скажется на нашем позднейшем взаимодействии. — Это завуалированное «секс был ошибкой, забудь обо всём» ? Если так, то ты как-то поздновато спохватился, не находишь? Верг коротко и раздражённо выдыхает, выразительно зыркнув через плечо. Почему-то от того, насколько этот взгляд тяжёлый и серьёзный (не высокомерный, не презрительный и даже не насмешливый), Данте вздрагивает. — Не глупи. Это не было ошибкой, — он поднимется и берётся за плащ, — но наша следующая встреча будет другой. В чём ему никогда было не занимать, так это в прямоте, и это крыть точно нечем. Но и просто смотреть на то, как он благополучно снова собирается уйти, Данте не способен, резко вскакивая с дивана и натягивая попутно на себя первую попавшуюся одежду. — Тебе не обязательно это делать. Не обязательно. Преследовать сомнительные цели, забирать амулет, делать вид, что не было десятилетней разлуки. Достаточно просто отложить чёртовы шмотки в сторону и вернуться на видавший виды диван, а Данте позаботится обо всём остальном — Вергилий читает немую просьбу по глазам младшего, понимая, насколько она соблазнительна. Потому что не было смысла отрицать того, насколько хорошо им только что было. Он может просто согласиться. Он, конечно, этого не делает, медленно вдыхая и выдыхая через нос. — Смело предполагать, что ты сумеешь меня переубедить. — Ха, значит, мне просто придётся выбить из тебя всю дурь? Охренительный план, мне нравится. Тон Данте легкомысленный, но лицо неприятно застывшее. Такое несоответствие доставляет дискомфорт, и Вергилий отворачиваются то ли из-за чужих разочарования и горечи, выражаемых так ярко, то ли из чистого упрямства. А может, и того, и другого сразу. Такая (почти человеческая) жизнь — явно не то, что способно сделать его сильнее. Когда с тихим хлопком закрываются за спиной братца двери, младший сын Спарды не выдерживает даже минуты, прежде чем выскочить следом, однако пустая улица — всё, что доступно его полю зрения.

***

Несколько месяцев спустя, тщетно попытавшись схватить за руку падающего в недры преисподней брата, Данте непонятно зачем сохраняет рассечённую на внутренней стороне ладони перчатку. Равнодушно смотреть на своё отражение в зеркале тоже получается далеко не сразу. Гнетущего одиночества он (почти) не чувствует.