Глава 3
26 июня 2026 г., 21:54
Примечания:
* - это магическая аптечка.
Идя по дороге в райские сады, можно дойти до адово пепелища…
Автор
***
Карета тронулась, покачиваясь на неровностях мощеной дороги. Иерофей, не расположенный к пустым разговорам в пути, откинулся на спинку сиденья, опершись локтем о резной подоконник из темного дерева — такого же, как и вся карета. Взгляд его скользнул за окно, где у обочины торговал газетами мальчишка, выкрикивая свежие новости. Среди них, конечно же, были и криминальные сводки — то, что так привлекало простой люд у продовольственных лавок. Это было обыденно, как вид стариков, торгующих изысканными светскими газетами у входа в салоны или рестораны. Такие издания стоили в разы дороже уличных, ведь их покупали аристократы, вельможи и прочие состоятельные господа. Газетные издательства давно наладили связи с владельцами подобных заведений, обеспечивая себе выгодные точки сбыта. А у рынков и лавок всегда находились любители новостей, готовые обсудить последние события с торговцами. Те, в свою очередь, охотно поддерживали разговоры — кто знает, может, покупатель, разгоряченный услышанным, возьмет лишний товар. Да и газетчики ловили момент, зазывая прохожих, только что вышедших из магазинов или трактиров. Ничего предосудительного — просто деловая хватка. Все друг другу были полезны. Узкие, но ухоженные улочки столицы были застроены домами, выдержанными в едином стиле — аккуратной каменной кладкой с тёмными дубовыми балками. Лишь кое-где встречались более широкие особняки, чьи фасады украшали мраморные барельефы и витражные вставки в окнах — признаки достатка знатных семей. Но истинное разнообразие царило в торговых рядах: модные бутики с шёлковыми шторами, салоны с позолоченными дверными ручками, и, конечно, магические лавки, каждая из которых напоминала маленькое произведение искусства. Одна из них привлекла внимание пожилого Иерофея. Над входом покачивалась резная вывеска из красного дерева, покрытая затейливой вязью букв. Надпись светилась приглушенным мерцанием — краска была замешана на пыльце лесных фей, сохраняющей сияние даже в глухую ночь. Дверь лавки, выкрашенная в нежный розовый оттенок, казалась живой — ее оплетали вьющиеся растения с мелкими лиловыми цветами. Побеги карабкались по стене, покрывая половину фасада двухэтажного дома густым ковром зелени. Казалось, сама природа благоволила этому месту, защищая его от городской суеты. В воздухе витал сладковатый аромат, смешивающийся с запахом старых книг и трав — магическая лавка дышала, жила, манила зайти внутрь… — Надо будет потом сюда зайти и обновить мою лакрамэуну*. Сказал Иерофей и протянул руку к чашке с чаем что стояла на подоконнике. В ней находилось пару углублений с небольшими бортиками под чайный сервиз. Но некоторые молодые люди в чьих жилах ещё играла горячая, юношеская кровь использовали данные углубления для распития спиртных напитков или коктейлей. Через пару кварталов карета проехала мимо красиво выполненной церкви из гнейса и мрамора. И витражей с ликами святых прошлого, настоящего, а также с всемирно известными пророчествами. Рядом с которой собрались бедняки у пункта помощи нуждающимся. Сегодня также был день выдачи еды, одежды и малой суммы денег на первое время. Хотя на деле более ушлые группы людей ловили на улочках детей и стариков дабы отбирать всё что те получили на этих пунктах. В том числе и лекарства, которые также выдают на пунктах помощи. Стоило карете подъехать к воротам замка, как охрана тут же пропустила их внутрь. — Он опять кого-то убил. И судя по тому как нас легко пропустили, старший сынок короля Артура решил провести «чистку»… Проговорил с мрачным выражением лица Иерофей, потирая переносицу. — Он вообще когда-нибудь бывает вменяемым? Взвыл Маркус. Ему уже порядком надоели выходки старшего брата Мордреда, Кириакии. — Почему наш император столь добр с ним? Он явно не заслуживает находиться в любом возможном обществе. Он же не адекватный, нарциссичный ублюдок. — Подбирай выражения внук мой. Ты слишком импульсивный. Если ты не поработаешь над этим, то это когда-нибудь выйдет тебе боком. Не вздумай говорить о подобном за пределами кареты, или в тех помещениях где ты точно будешь уверен что можешь доверять людям в этом помещении. А также что там нет подслушивающих канареек. Иначе тебя казнят за оскорбление королевской семьи. Строго проговорил свои наставления старец. Стоило им покинуть карету, как их тут же повели в правое крыло дворца, где также жила возлюбленная Мордреда. Это настораживало и пугало одновременно. Когда они достигли места, перед ними разверзлась настоящая мясорубка. Пол, стены — всё было залито липкой, тёмной кровью. Обрубки тел слуг и стражников валялись в беспорядке, будто чья-то невидимая рука разорвала их на куски. Некоторые ещё жили. Словно обезумевшие тени, они выскакивали из-за углов, их лица искажены животным ужасом, а крики разрывали тишину. Маркусу, стоявшему ближе всех, «повезло» увидеть, как служанка, спотыкаясь, пыталась убежать — но меч Кириакии настиг её. Лезвие вонзилось в затылок с мокрым хрустом. Девушка рухнула на колени, алая струя хлынула из раны, заливая лицо. Её глаза, широко раскрытые, остекленели, застыв в немом вопле. Последнее, что она увидела, — перепуганное лицо Маркуса. Который казалось уже должен был привыкнуть к подобным выходкам Кириакии, но он не мог. Он просто не мог спокойно смотреть как невинных людей убивают. Тем более таким жестоким и безжалостным способом.POV Маркус
Я сделал шаг вперед, заворачивая за угол длинного, подозрительно тихого, коридора. И сапог с хлюпом погрузился во что-то тёплое, скользкое и едва вязкое. Мой взор невольно упал вниз.Кровь.
Не лужица —Волна.
Горячая, кислая. Я сглотнул — слюна была густой, противной. —Дыхание.
Я задышал ртом — коротко и часто. Воздух был пропитанЕще одна волна… Сильнее…
Я «согнулся пополам», упершись руками в колени. — Тьфу… Слюна, густая и тягучая, капнула на окровавленный пол.Хруст.
Голова сама дернулась вверх. Мой затуманенный взгляд едва смог проясниться, как я увидел её… Молодая служанка, Лора. Её ноги подкосились. Она упала лицом вБлеск стали.
— Омелия Д… Меч Кириакии «вонзился» ей прямиком в затылок, и её голова противно хрустнула. Я пытался подхватить её тело, от чего сам оказался на коленях по локоть в крови. Я пытался ей облегчить страдания как мог, но всё равно чётко осознавал, что моя помощь была излишней. Ведь я не успел.Кусочки.
Кусочки мозга. Кусочки кости. Они попали мне на сапоги. На руки, пока я держал умершее тело Лоры.Рвота
Вдох… Выдох…
{Я не трус. Я не трус. Я…} Я зажмурился, молясь всем богам которых знал. Мои ноги практически механически поднимали меня от пола. Но когда я вновь открыл глаза, надеясь что всё чему я стал свидетелем, лишь дурной сон или наваждение. Меня ждало разочарование — на полу всё ещё лежали куски тел. А мои сапоги былиХолод
Внутри всё похолодело. Не от страха — от осознания. Я видел смерть раньше… Но не это… Не так… — Каким бы чудовищем ни был Кириакия… Голос дедушки Иерофея резал тишину, как нож. — Он не убивает просто так.Дедушка Иерофей стоял спокойно. Это пугало и «отрезвляло» меня одновременно.
Ни морщинки на лице. Ни дрожи в руках. Только глаза… {Боже, его глаза…} Пустые. Мёртвые.***
За несколько часов до прибытия Маркуса и Иерофея во дворец…
Кириакия: Танец расчленённой плоти
{Ох, какая прелестная картина… Братец мой, оказывается, не только в государственных делах импотент, но и в постели. Его драгоценная невеста, вся в поту, с размазанной по подбородку слюной, скачет на члене какого-то вонючего садовника. Ха! Хотя… чернокожий, говорите? Ну хоть не последний нищий с улицы. Но всё равно — позор. Чистейший позор для нашей крови} Он прижался ухом к двери, вдыхая запах секса, смешанный с потом. {Как же сладко пахнет разврат…} Его язык медленно провёл по губам, словно пробуя этот аромат на вкус. {Можно подождать…пусть кончат. Пусть она почувствует, как его сперма заполняет её грязную матку. А потом… О, потом я заставлю её вылизать каждую каплю с пола, прежде чем отрежу ей язык. Или ворваться сейчас? Да, сейчас будет веселее. Посмотреть, как она попытается прикрыть свою дрожащую, покрасневшую от похоти плоть} Его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча. Уже представляя как же он будет наказывать неверную «любовь всей жизни» его младшего братишки Мордреда. {Может мне просто их прирезать?.. Нет, знать и так ненавидит меня. Хотя… кто сказал, что они вообще что-то узнают? Трупы, знаете ли, очень молчаливы. А я так давно не резал кого-то по-настоящему, не торопясь… Не с тех пор, как заживо освежевал того посла. О, как сладко он визжал…} Кириакия выпрямился, его ухмылка стала шире, обнажая слишком белые, слишком острые зубы. Готовый воплощать свои жестокие фантазии в жизнь, мужчина резким ударом ноги, выбил дверь в покои Омелии. Деревянная дверь с громким стуком ударилась об стену, задрожав. От удара двери об стену даже посыпалась краска и щепки. Грохот эхом пронёсся по коридорам замка, осведомляя не только «пару», но и всю присутствующую в этот замечательный день, прислугу. — Развлекаешься, шлюха? Голос Кириакии звучал сладко, как мёд, смешанный с ядом. — Братец, видимо, не только в политике ничтожен, но и в постели? Или тебе просто нравится запах навоза с члена этого чернокожего выродка? Омелия замерла, её тело задрожало, грудь тяжело вздымалась, а между бёдер ещё сочились соки разврата. — Это… это любовь! — выкрикнула она, цепляясь за Рахатэ, чей член уже бессильно обмяк. — Любовь? Кириакия рассмеялся, и этот звук напоминал скрежет ножа по кости. — Ооо, милая, давай проверим. Меч сверкнул, и первый удар пришёлся не по Омелии, а по Рахатэ. Что вскочил со своего места, грубо столкнув с себя девушку. Но это его не спасло и лезвие вошло в живот садовника с мокрым хлюпом, разрезая плоть, как спелый плод. Кишки вывалились на пол, ещё тёплые, дымящиеся в прохладном воздухе. — Вот видишь! Притворно торжественно протянул Кириакия. Наблюдая, как Омелия в ужасе кричит, а её лицо заливается слезами отчаяния. — Это твоя любовь~ Он поднял окровавленный меч к её лицу, позволяя каплям упасть на её обнажённую грудь. — А это… Его свободная рука вцепилась ей в волосы. — …твоя расплата. Он прижал её лицо к окровавленному полу, заставив целовать кишки её любовника. {И ведь всё ради тебя, брат… Всё ради нашей «чести». Но я уже в полной мере предчувствую что ты как обычно не оценишь моих трудов. Поэтому чего мелочиться? } Налюбовавшись на сей мерзкий и жуткий процесс, Кириакия намотал окровавленные волосы Омелии на свой кулак и резко дёрнул девушку на себя, заставляя её вскрикнуть от боли. Развернувшись на своих чёрных лакированных каблуках он зашагал прогулочным шагом, неспеша, до роскошной кровати в покоях невесты его младшего брата. Таща её за собой по полу за волосы. Когда его обувь остановилась напротив кровати, он поднял девушку грубо за волосы и резко, грубо кинул ту на кровать. Заставляя кровать невольно скрипнуть от жёсткого толчка. Омелия оказавшись на кровати с ужасом обернулась на Кириакию, и постаралась отползти от него на кровати как можно дальше. Она отползла в угол кровати между стеной и изголовьем, и спина упёрлась в холодную стену. Где-то внизу, на полу, лежал труп её любовника — его стеклянные глаза всё ещё смотрели на неё. Но не смотря на шок и ужас из-за ситуации в глубине души она прекрасно понимала что от такого как ОН ей не будет спасения. — П-пожалуйста… Её голос сорвался на шёпот. Кириакия рассмеялся. — «Пожалуйста»? — он рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли тепла. — Милая, просьбы — удел дам. Ты же добровольно спустилась до уровня шлюхи. Так что не обессудь. Раз уж ты решила выставить себя куском мяса, не удивляйся, что с тобой будут обращаться соответственно. Раздвигай ноги. Его окровавленное меховое пальто с глухим стуком упало на пол. Медленно, нарочито, он расстегнул ремень, и лязг металлической пряжки прозвучал как щелчок взведенного курка. Расстегнув ширинку, он грубо оттянул край своих холщовых штанов, высвобождая свой член. Он был еще не до конца готов, но уже внушителен — те самые знаменитые одиннадцать дюймов, твердевшие на глазах — не от желания, а от антиципации, от того, как по лицу Омелии ползла гримаса ужаса, как ее глаза расширялись, словно у загнанного зверька. Он видел каждую ее дрожь, и это лишь подстегивало его. Мысль о том, какие ужасные вещи он сейчас совершит, была для него не угрозой, а обещанием. А когда его что-либо останавливало? Стеклянный ужас в её глазах был не просто зрелищем. Это был катализатор. Первая искра, от которой вспыхнуло пламя в его жилах. Он наблюдал, как её зрачки расширяются, как в них тонет последний проблеск надежды, и почувствовал, как его собственное тело отвечает на это лихорадочной, тёмной волной возбуждения. Он шагнул вперёд, и его колено врезалось между её бёдер не просто грубо, а с расчётом, с желанием услышать хруст. Резкий, приглушённый щелчок суставов, и следующий за ним сдавленный визг Омелии заставили его член дёрнуться и налиться свинцовой тяжестью. Ах, этот звук! Слаще любой музыки. — Громче, — прошипел он, и его голос был хриплым от нарастающего вожделения. Его пальцы впились не в её подбородок, а в челюсть, сжимая до хруста в костях. Слеза, скатившаяся по её щеке, казалась ему росой на долгожданном плоде, готовом лопнуть от боли. Он вошёл в неё одним резким, разрывающим движением, и её крик — не просто крик, а полноценная агония, сорвавшаяся с самых глубин, — обрушился на него, как наркотик. Его собственное дыхание перехватило. Да. Вот оно. Её тело сопротивлялось, сжималось в спазме, и каждое её конвульсивное движение, каждый прерывистый всхлип заставляли его член пульсировать внутри неё с новой силой. Он начал двигаться, и это уже не было механическим актом. Каждый толчок теперь был ударом, каждое движение — пыткой, тщательно выверенной, чтобы причинить максимум боли, а не просто заполнить пространство. Он менял угол, искал самые уязвимые, самые глубокие места, наблюдая, как её лицо искажается новыми гримасами. Когда он одной рукой схватил её за запястье и отжал назад, услышав тревожный хруст напряжённых связок и её новый, пронзительный стон, его собственное тело сотрясла волна такого интенсивного удовольствия, что на глаза на мгновение накатила чёрная пелена. — Кричи! — приказал он, и в его голосе уже не было холодной рассудочности. Там бушевал восторг. — Покажи мне, как горит твоя предательская душонка! Вся твоя «любовь» сейчас вытекает из тебя вместе со стонами! Он ускорился, и его движения стали хаотичными, яростными. Он не просто использовал её тело — он крушил его изнутри, напитываясь каждой секундой её отчаяния. Его взгляд жадно ловил конвульсии её живота, дрожь в бессильно раскинутых пальцах, беззвучное движение губ, на которых уже не было слов, лишь пузыри слюны и крови от прикушенного языка. Агония была его любовницей, и в этот момент он сливался с ней в экстазе. Когда кульминация наконец накатила на него, это был не просто оргазм. Это был взрыв. Взрыв тьмы, власти и абсолютного, неприкрытого торжества над всем хрупким и живым. Он вонзился в неё в последний раз с такой животной силой, что её тело оторвалось от матраса, и в тишине комнаты прозвучал глухой удар её головы о деревянное изголовье. Её беззвучный выдох в этот момент стал для него финальным, сладчайшим аккордом. Он замер, тяжело дыша, и капли пота, смешанные с запахом крови и страха, стекали с его подбородка на её грудь. Он ощущал, как её внутренности ещё судорожно сжимаются вокруг него, выжимая последние капли, и это последнее подрагивание умирающей плоти довершило наслаждение. Вытащив себя, он посмотрел вниз. Она лежала без движения, глаза закатились, только прерывистые, хриплые всхлипы вырывались из горла. Он почувствовал мимолётный укол разочарования — спектакль, казалось, закончился. Но нет. Это было лишь начало. Первое действие. Вторым актом ему предстояло избавиться от свидетелей и прибежавшей на шум стражи невесты первого принца. И вот оно! Воздух разорвал душераздирающий крик. Не Омелии — тот был тихим и хриплым. Этот был высоким, пронзительным, полным чистого, неразбавленного ужаса. Марта. Кириакия глубоко вдохнул, и его ноздри расширились, словно вдыхая аромат редких духов. Запах панического ужаса. Он был для него слаще роз, острее дыма, опьянял сильнее самого выдержанного вина. Адреналин, едва утихший после оргазма, снова зажёг в жилах холодный, ясный огонь. Это был аромат абсолютной власти, и он заставил его член, ещё влажный и липкий, дёрнуться в последней судороге похоти. Но времени на её истязание не было. Из коридора уже неслись не бряцания, а тяжёлая, пьяная от адреналина топотня. Шесть стражников в латах принца Мордреда, не крича, не спрашивая, ввалились в дверь. Их лица под забралами были бледны, глаза дики. Они увидели не сцену — они увидели геенну. Распоротый от паха до грудины труп садовника, из вывернутой брюшной полости которого выпали сине-багровые, дымящиеся внутренности, запутавшиеся в собственных петлях. Обнажённого, с головы до ног в алой жиже, принца-изверга. И на кровати — то, что ещё недавно было невестой, а теперь походило на разорванную куклу, залитую белой и красной слизью. У первого стражника, переступившего порог, сработал не разум, а желудок. Его шлем с грохотом откинулся, он наклонился и его вырвало водопадной, жёлтой струёй прямо на окровавленный пол. Звук рвоты, кислый и отвратительный, стал сигналом. Кириакия не стал ждать. Он даже не поднял меч как следует. Он просто ринулся вперёд, как раненый кабан, и вонзил клинок не в противника, а сквозь него. Удар пришёлся ниже пояса, под юбку кирасы. Лезвие вошло в мягкое брюшное мясо с глухим чавкающим звуком, разрезая кишечник, мочевой пузырь. Стражник взвыл — высоко, по-бабьи, и тёплая моча хлынула ему по ногам, смешиваясь с кровью. Кириакия, не вытаскивая меча, навалился всем весом, проталкивая его глубже, пока лезвие не упёрлось в позвоночник с отвратительным хрустом. Он провернул клинок, разрезая всё на своём пути, и вытащил его вместе с клочьями сальника и обрывками кишок, которые поволоклись за лезвием, как отвратительные серые гирлянды. Второй стражник, шагнувший через корчащегося в луже собственных внутренностей товарища, занёс меч для удара. Кириакия, присев, поднырнул под удар и, выпрямляясь, ткнул окровавленным кулаком с рукоятью меча ему в забрало. Металл вмялся, раздавив нос и скулу. Кровь хлынула из решётки шлема. Прежде чем тот упал, Кириакия подсек ему ноги и, когда стражник рухнул навзничь, наступил ему на горло. Хрящ трахеи хрустнул, как сломанная тростинка. Третий и четвёртый напали вместе. Третий ударил мечом — Кириакия парировал, и лезвие, соскользнув, впилось в стол, застряв в дереве. Чем и воспользовался Кириакия, мгновенно дёрнув рукой вправо, снося голову с плеч стражнику. Что с мягким, но тупым звуком отлетела прямо в грудные латы четвёртого, что на секунду замер из-за удара головы товарища. Этого мгновения хватило, чтобы Кириакия бросился на четвёртого, обхватив его за шею голой рукой. Не чтобы задушить — чтобы схватить и прижать. Его пальцы впились стражнику в глаза, продавливая их сквозь щели забрала. Раздался мягкий, сочный хлопок, как от лопнувшего винограда. Стражник завизжал, и Кириакия, пользуясь его слепой агонией, выхватил у него из ножен короткий кинжал и всадил ему под челюсть, направляя остриё вверх, в мозг. Тело затряслось в немых конвульсиях. Пятый стражник, матерый детина с секирой, ударил с размаху. Кириакия отпрыгнул, и секира вонзилась в тело его только что убитого товарища, почти рассекая того пополам. В воздух брызнула алая пыль и ошмётки лёгкого. Воспользовавшись секундой, пока секира застряла в мясе и костях, Кириакия метнулся вперёд и ударил своим мечом по руке детины. Удар пришёлся не по латам, а по кисти, державшей древко. Пальцы, перерубленные в суставах, отлетели в разные стороны, белые обрубки костей на миг мелькнули в воздухе, прежде чем их затопила алая волна. Детина заревел, хватая культю второй рукой, и Кириакия, не медля, всадил ему меч в открытый от крика рот. Остриё вышло из затылка, увлекая за собой осколки зубов и клочья языка. Шестой, последний, был юн. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. По его латам стекала струйка мочи, звеня каплями о сталь. Он не атаковал. Он просто смотрел, и в его широко открытых глазах плескался такой первобытный ужас, что разум в них уже умер. Кириакия, тяжело дыша, подошёл к нему. Он был не человек, а окровавленное чудище. С его волос, груди, рук стекали густые капли, на полу за ним оставался след из кровавых отпечатков и слизистых брызг. Он поднял окровавленный, зазубренный меч. — Прости, — хрипло прошипел он, и его дыхание пахло железом и смертью. Удар был почти милосердным — быстрым, по шее. Голова отскочила от плеч, ударилась о стену и покатилась по полу, оставляя за собой алую дорожку. Безголовое тело медленно осело, из культи хлынул фонтан, ритмично бьющий в такт ещё работающему сердцу, забрызгивая потолок и стены. Тишина. Только бульканье крови, вытекающей из перерезанных глоток, да прерывистый хрип Омелии. Комната превратилась в скотобойню. Пол был скользким от луж крови, мочи, рвоты и экскрементов. Воздух был густым, сладковато-трупным, с кислыми нотами страха и испражнений. Кириакия стоял среди этого ада, его голое тело было одним сплошным багровым пятном. Он медленно повернулся к Марте. Она уже не смотрела. Её глаза были остекленевшими, рот открыт в беззвучном крике. С ней случилось то, чего боятся больше смерти — разум, не выдержав ужаса, просто сломался, оставив пустую, дышащую оболочку. Он шагнул к ней, его ступня шлёпнула во что-то мягкое и тёплое. Он даже не посмотрел, что это. Поднял меч. И опустил. Не с силой — просто вонзил остриё ей в живот и потянул вниз, до паха. Разрез получился аккуратным, как у опытного мясника. Внутренности, ещё живые и тёплые, медленно вывалились к её ногам с тихим, влажным шорохом. Он вытер меч о её юбку, оставив алый размазанный след. «Семь», — мысленно подсчитал он, оглядывая своё творение. В горле стоял комок — не от отвращения, а от восторга, такого острого, что от него перехватывало дыхание. Это было прекрасно. Это было так жестоко, так грязно, так по-настоящему, что любая придворная интрига меркла перед этой простой, честной работой мясника. Он наконец натянул штаны, чувствуя, как грубая ткань прилипает к липкой коже. Сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие запахом бойни, и вышел в коридор, оставляя за собой лишь тихий звон последних капель, падающих с клинка на каменные плиты. Звон, который растворялся в тишине, теперь навсегда пропитанной смертью.***
Входная дверь в покои Омелии распахнулась. И в золотом срезе дневного света, что пробивался из высоких окон с резными рамами из светлой, практически белой древесины, показалась высокая мускулистая фигура эрцгерцога. Кириакия стоял в проёме, залитый кровью так густо, что она стекала с него непрерывными тёплыми ручьями, отливая на солнце багровым лаком и тусклой чернотой в тенях. Его светлые волосы превратились в спутанные сосульки запёкшегося железа. Каждая выпуклая мышца на торсе, каждое сухожилие на руках были подчёркнуты липкой плёнкой, делая его анатомической гравюрой из плоти и кармина. Он вдохнул, и его грудная клетка расширилась с влажным звуком — воздух ворвался в лёгкие, неся с собой сладковато-медный запах только что вскрытых полостей, и пряный, возбуждающий аромат абсолютного, животного страха. В коридоре их застыло с полтора десятка. Слуги, горничные, мальчишки-посыльные. Они прибежали на грохот, заворожённые ужасом, как мотыльки на пламя свечи, и теперь замерли, застигнутые в самый разгар дня, в луче солнца, которое должно было нести жизнь, а несло лишь отражение мясной лавки. Их лица, освещённые жёстким дневным светом, были учебником по немым эмоциям: челюсти отвисли, глаза выкатились, белки налились кровью от напряжения; у одной из служанок из носа тонкой струйкой потекла алая слизь — лопнул капилляр от задержанного крика. Надежда — хрупкая, глупая надежда на шесть стражников в латах — испарилась в ту же секунду, сменившись пониманием. Пониманием, что струилось под кожей холодными мурашками, сковывало кишки в ледяной ком и наполняло рот вкусом старой медной монеты. Они видели не принца. Они видели итог. Живое, дышащее доказательство того, что все слухи, все шёпоты в тёмных углах были не метафорой, а скромным преуменьшением. Мир в коридоре рухнул не со звуком, а с запахом. Волна тепла, несшая зловоние разорванных внутренностей, накрыла их, и у нескольких горло сдавили спазмы. Повар-подмастерье, стоявший впереди, просто развернулся и его вырвало водопадом полупереваренной овсянки прямо на отполированный пол. Звук рвоты, влажный и позорный, разбил оцепенение. И тогда началось. Дворецкий, седой и костлявый, прослуживший дворцу сорок лет, не упал. Он осел, будто кости внутри него внезапно обратились в воду. Он сполз по стене, и застыл, уставившись в пространство. Его глаза были чисты, ясны и абсолютно пусты. Разум, не выдержав натиска реальности, просто отключился, оставив лишь оболочку, тихо бормочущую обрывки молитв. Молодая горничная Элис, с лицом, на которое ещё ложился румянец от утреннего бега по лестницам, издала звук. Не крик, а тонкий, пронзительный свист, словно из неё выпускали воздух. Она прижала руки к груди, будто пытаясь удержать внутри бьющееся, перепуганное сердце, и её тело затряслось в мелкой, неконтролируемой дрожи — предвестнице того, что её нежные неокрепшие нервные клетки не были готовы к увиденному. А оруженосец Лео, молодой парень, всё ещё мечтавший о рыцарских подвигах, упал на колени. Звонко, болезненно, рассекая кожу на коленях о камень. — П-принц… ваша милость… — его голос сорвался на визгливый шёпот, изо рта летели брызги слюны. — Я… я буду молчать… я сольюсь с тенями… видеть не буду… слышать не буду… — Он полз к Кириакие, протягивая руки, словно мог прикосновением вымолить жизнь у этой окровавленной статуи. Но была и Лора. Служанка из прачечной, с мозолистыми руками и упрямым взглядом. Она не смотрела на молящегося молодого парнишку. Она смотрела на меч в руке Кириакии. На острый, густо покрытый жиром и волокнами мяса, клинок. И её ум, не отягощённый излишней философией, выдал единственно верный вердикт: БЕГИ!!! Её тело среагировало раньше, чем страх парализовал её. Она рванулась с места не в сторону главной лестницы, где уже слышались голоса, а к узкой, почти забытой лестнице для слуг, что вела вниз, в подвалы и дальше, к потайной калитке у крепостной стены. Её бегство, отчаянное и стремительное, стало сигналом к началу бойни. Кириакия улыбнулся. Это движение заставило уже подсыхающую корку крови потрескаться на его лице, и осыпаться. Обнажая на миг почти белую кожу, прежде чем её снова залила свежая кровь с его волос. В его глазах вспыхнул не гнев, а удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие охотника, увидевшего, как самая шустрая лань делает отчаянный прыжок. Он двинулся. И начался танец. Его первый удар был не на бегу. Это был довод, заключение, точка в диалоге с молящимся Лео. Меч описал короткую, плавную дугу. Не рубящую — режущую. Он прошёлся по мальчишечьей шее, как по мягкому сыру. Голова отлетела в сторону с мягким хлюпающим звуком, ударилась о стену и покатилась по полу. Её глаза ещё были широко открыты, губы сложены в последнем, невысказанном «пощадите». Туловище рухнуло, и из обрубка шеи ударил в потолок тёплый алый фонтан, заливший свет из окна багровым фильтром. Капли падали на лица оцепеневших слуг, как кровавый дождь. Элис, увидев катящуюся к ней голову, наконец закричала. Настоящим, разрывающим глотку воплем, в котором был весь ужас её семнадцати лет. Кириакия повернулся к ней. Он шагнул, подошёл вплотную, пока она заливалась этим пронзительным звуком, и просто ткнул мечом ей в открытый, кричащий рот. Лезвие вошло мягко, вышло из затылка, пригвоздив её голову к дубовому панелю стены. Крик оборвался с булькающим всхлопом. Он выдернул клинок, и её тело сползло, оставляя на дереве тёмную дыру и стекающую по стене розовую кашу. Коридор взорвался хаосом. Кириакия перестал ходить. Он заплясал свой сатанинский балет среди суматохи. Его меч пел свою песню — не звонкую, а хлюпающую, чавкающую, хрустящую. Он не рубил врагов — он разбирал материал. Слуге, пытавшемуся высадить плечом дверь в кладовую, он снёс руку выше локтя. Кисть с растопыренными пальцами упала, ещё сжимаясь в кулак, и отскочила, как живая. Мужчина, не сразу поняв, смотрел на хлещущую из культи струю, пока следующий удар не раскроил ему череп от виска до виска. Полушарие мозга, серое и извилистое, вывалилось на пол с тихим шлепком и покатилось, оставляя за собой слизистый след. Другому, споткнувшемуся о собственные ноги, он провёл лезвием по животу. Неглубоко, рассекающим движением. Кожа и мышцы разошлись, как занавес на сцене, обнажив пульсирующие, сиреневые петли тонкого кишечника. Мужчина упал на спину и, ещё живой, судорожно пытался запихнуть вываливающиеся кишки обратно в разрез, издавая булькающие, нечленораздельные звуки, пока не захлебнулся собственной кровью. Воздух наполнился не криками, а звуками мясницкой: хрустом рассекаемых хрящей, сочным шлепком отрываемых конечностей, тихим шорохом выпадающих на камень внутренностей. Меч работал как скальпель безумного хирурга: отсекал ступни, чтобы жертва не могла бежать; вспарывал животы, чтобы замедлить; снимал скальпы вместе с клочьями волос — один такой клочок с прилипшей белой кожей черепа прилип к стене, как отвратительный трофей; выбивал глазные яблоки точными ударами рукояти. Одно такое яблоко, вылетев из орбиты и болтаясь на кровавом нерве, как маятник, ударилось о щеку другой служанки, и она, сойдя с ума, начала рвать себе лицо ногтями. Солнечный луч из окна, некогда золотой, теперь был рассечен на багровые и чёрные полосы тенями от тел и залит алым туманом брызг. На стенах, в этом жёстком дневном свете, во всех деталях проступали отпечатки бойни: идеальный силуэт человека, откинутого на стену ударом; веер брызг от перерезанной артерии, застывший, как коралловый узор; длинный, скользящий след от волочащегося тела с выпавшими кишками. Лора бежала. Она не оглядывалась. Её мозг выбросил всё, кроме белого пятна двери в конце маленького коридорчика у служебной лестницы. Она слышала за собой музыку резни — хлюпы, хруст, короткие, обрывающиеся визги. Она чувствовала, как по её спине ползет ледяная полоса ужаса. Ещё несколько шагов. Ещё. Кириакия, стоя в центре основного коридора, среди груды ещё дёргающихся останков, увидел её. Узкую спину в сером платье, мелькающую в проёме дальнего коридора. На его лице не появилось ни досады, ни злости. Лишь лёгкая, почти профессиональная заинтересованность. Он оценил дистанцию. Рассчитал траекторию. Увидел в уме точку на её затылке, чуть ниже пучка сбившихся каштановых волос. Он даже не побежал за ней. Он просто развернул запястье, перенеся вес тела с одной ноги на другую, и метнул окровавленный меч. Не с размаху, а с короткого, хлёсткого замаха, вложив в бросок всю сокрушительную, нечеловеческую силу своих мышц, силу, взращённую не тренировками, а самой тьмой. Клинок полетел не дугой, а почти по прямой, стремительный и неумолимый, как выпущенная катапультой стальная болванка. Он прошил воздух с тихим, свистящим воем, миновал проём коридора и настиг её ровно в тот миг, когда её пальцы уже коснулись шершавой древесины двери. Лезвие вошло в затылок с такой огромной силой, что не просто пронзило — оно раздробило кость, прошло навылет через горло и с гулким ударом вонзилось в половицы дорца, пригвоздив к ним её тело, которое дёрнулось один раз и замерло, повиснув на клинке, как на жутком гвозде. Из её открытого рта хлынула алая пена, смешанная с осколками зубов, выбитых ударной волной. И всё это вместе с её последними булькающими словами вылилось прямо на ладони Маркуса, что прибыл слишком поздно. Он не успел её спасти и кровь служанки по локоть покрыла руки молодого внука Иерофея. Тишина. Абсолютная, кроме бульканья крови, сочащейся из десятков источников, и далёкого, нарастающего гула тревоги со двора. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь алое марево, упал на рукоять меча, торчащую из затылка Лоры, последней надежды, погасшей в двух шагах от спасения.***
Кириакия стоял среди моря плоти и костей, его грудь равномерно вздымалась. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом, густым от запаха свежей смерти, прежде чем увидел прибывших на звуки резни — старика Иерофея с его внуком Маркусом. Перспективным юнцом. В глазах которого помимо усталости от постоянных бредней Иерофея, всё ещё горела жизнь. Так было ровно до тех пор пока за секунду он увидел то, об чём знал только из уст коллег по несчастью. Так называемые «Бесчинства и истерики» Кириакии. От вида и кровавости которых желудок Маркуса вывернуло на пол, после того как его тело рефлекторно дёрнулось от умершей на его руках Лоры.
