О червях и нечестивцах

Посвящается моему детству. Хорошо, что оно кончилось. Проснувшись утром, он до последнего не верил, что бабушка потащит его в такую рань на кладбище. Солнце рылось по углам комнаты, вычищая их до блеска, слишком навязчивое, слишком жаркое; когда он, наконец, продрал глаза, оно рассмеялось ему в лицо: НЕ ЗАБУДЬ НАДЕТЬ ПАНАМКУ, МАЛЫШ. Неужели бабушке так необходимо тащиться на кладбище в такое пекло. И все же ему не стоило в ней сомневаться, она настроилась решительно и всем своим видом демонстрировала дутую радость от предстоящего мероприятия. — Сегодня так жарко. Может, отложим поездку? Есть вероятность получить солнечный удар. — У природы нет плохой погоды, — пропела она, — каждая погода благодать. Она не думает так на самом деле, ей просто хочется снова выставить его нытиком. Вчера она надавила на его чувства, якобы он, такой неблагодарный и совершенно бесчувственный, не хочет поехать навестить могилу деда, якобы ему все равно. Но, по правде говоря, ему действительно было все равно, прости Боже, ведь деда он практически и не помнил. Быть может, только его крики и бледное худощавое тело с налетом смерти; впалые щеки, иссохшие губы и глаза, полные ужаса — вот он, его дед. Он был еще совсем маленьким и очень жалел себя, потому что ему приходилось сидеть у постели старого больного человека и смотреть, как тот сжимает перекладину в изголовье кровати своими костлявыми белыми пальцами и вопит от боли. У деда были странные видения, мол внутри его груди зажглось солнце и светит ему там. Пусть оно светит на меня, зачем оно светит внутри? Дед смотрел ему в глаза, прося о помощи, и тогда он, совсем еще маленький, возненавидел своего деда за то, что тот не мог принять смерть достойно и втягивал его в свою зыбкую агонию; просил его, ребенка, разделить с ним страдания. Он зажмурился и стал молить Бога, Смерть, Дьявола, без разницы, кого, чтобы только это кончилось. «Горе-то какое» — пролепетала бабушка, он открыл глаза и увидел застывшее тело, сломленное под натиском смерти, уже совсем чужое и холодное; не было больше того живого безумия, он весь кончился и опустел. Вот он, его дед. Такие остались воспоминания, бабушка никогда не признает, как страшно ему было в тот вечер. НАДЕВАЙ ПАНАМКУ, НЫТИК. Бабушка никогда не согласится с тем, что кладбище угнетает, а он никогда не посмеет сказать ей, что, находясь у могилы деда, он не чувствует тоскливого присутствия его души. — Подойди сюда. Вся ее веселость куда-то испарилась, кто бы мог подумать; в конце концов, саму себя не обдуришь. Как будто ей хотелось трястись в раскаленном автобусе бок о бок с унылыми рабочими; как будто она любила смотреть в эти паспортные угрюмые лица, врезанные в могильные плиты. У нее ноги, давление и черт знает сколько еще причин остаться дома, просто бабушка знала, что такое «хочу» и что такое «надо», и все, что попадало под это беспрекословное «надо» для нее становилось нерушимым законом, соответственно, для него тоже. — Подойди сюда. Наверное, не стоит говорить о том, что идти ему совсем не хотелось, мальчик хорошо улавливал строгий тон ее голоса, он знал, что преодолеет нежелание, каким бы сильным оно ни казалось, потому что надо, и деваться некуда. Он засеменил на кухню, где она ждала его; перед ней на столе под солнечным светом переливались цветные стеклышки вперемешку с другим хламом. Его хламом. Тут же лежала курточка с вывернутыми карманами. — Зачем тебе весь этот мусор? Здесь были все найденные за последние три дня пульки, пластмассовая лошадка, несколько пивных крышек и осколки стекла. Могло бы выглядеть подозрительно, но бабушка уже видела такое однажды в карманах куртки ее дочери. И ей было все равно, что он сейчас скажет; какую ахинею начнет нести; она все это уже слышала. Его мать вечно рылась в земле, закапывала эти осколки, и невозможно было достучаться до нее, таков характер; она врала с тех пор, как впервые открыла рот. Сквозь синее стеклышко она видела море, сквозь желтое — поле, сквозь зеленое — еще черт знает что. Какая дурость. И к чему это привело. — Это всего лишь коллекция моих безделушек. Я играю с ними в земле. Она совершенно не видит сути, ей этого просто не понять, подумал мальчик, он же не вор какой-то. К чему вообще обсуждать какие-то стеклышки и пульки, если она не умеет их видеть и не умеет их держать. Именно держать вещь, а не хватать, словно хочешь убить ее. Бабушка всю жизнь закрывала вещи в сервантах и запрещала их трогать, чтобы глазеть на них через стекло, чтобы видеть лишь одну сторону и не ощущать ничего, кроме желания ощущать. Но что с нее взять, она жила в мире, в котором тактильность продали за мороженое по пять копеек. — Никаких стекол. Поранишься и умрешь, понял? — он кивнул. Бабушка смахнула на газету весь хлам и хотела было выбросить, но на секунду задержалась, вынула из кучи лошадку и бросила ее в раковину. Хоть остальные его богатства и оказались в мусорном ведре, он был рад, что бабушка сжалилась над пластмассовой лошадкой, другую такую он бы уже не нашел. Она вымыла ее с мылом и вернула ему. — Собирайся, нам уже давно пора. Он стоял во дворе в дурацкой панаме — ждал бабушку; тут же весело взвизгивая скакала Жужа. — Нет, мы не пойдем сейчас гулять, даже не проси. Мальчик обнял собаку. «Жужа, я так не хочу туда ехать» — прошептал он. Собака понимала его, а бабушка — нет. Ну что стоило ей, когда речь заходила о совершенно беспочвенной грусти, рефлексии, несбыточных мечтах, упомянуть, что и она, мол, такое испытывала, прошла через это, научилась с этим жить? А она никогда ничего подобного не говорила. Она врала. У природы нет плохой погоды. Бабушка умела себя держать — делать то, чего делать совсем не хочется, и улыбаться. Он же был как раскрытая книга, ему всегда было скучно, жарко, плохо, тяжело; но бабушка его не жалела, она сравнивала его с кем-то другим, в педагогических целях, конечно же. Будь то соседский мальчик или безногий калека, он проигрывал. Он всегда уступал «мужчинам, которые на войне воевали», а значит, не за что его жалеть. — Поздоровайся с дядей Колей, — шепнула бабушка и кивнула в сторону пошатывающегося соседа. Тот нетвердой походкой направлялся к их дому, голый по пояс, впрочем, как обычно. — Не буду, — ответил мальчик, — он же урод. Бабушка вскинула брови: — Как это урод? Нельзя так говорить! Он вспомнил, как позавчера она назвала дядю Колю «вонючим козлом», вслух не сказал. Она хотела продолжить, но не успела — дядя Коля, вальяжно облокотившись на калитку, прервал ее своим сиплым голосом: «Здрасьте». — Доброе утро, — весело отвечала бабушка, — как поживаете? От соседа разило перегаром, Жужа учуяла запах и грозно зарычала. — Ух, жучка, — дядя Коля отпрянул от забора, — смотри, пацан, будет без поводка бегать, я ей задам. Он ничего не ответил, лишь сдвинул козырек панамки на глаза. УРОД, ВОНЮЧИЙ КОЗЕЛ. — Эх, Коля, собака умная, чует, что ты уже с утра принял, — засмеялась бабушка. — Вообще-то, — сосед вновь прильнул к калитке, — я больше не буду пить, я талисман от алкоголизма купил. На шее у него болтался зеленый кругляш на шнурке, он оттянул его двумя пальцами, чтобы показать бабушке. Это была полупрозрачная сине-зеленая пластинка с нарисованным на ней глазом. Рублей двадцать он за нее отдал. — Ну что же, это замечательно, — ответила она, — нам пора. Они закрыли за собой калитку и двинулись в сторону остановки. Он чувствовал, как дядя Коля все еще стоит у забора и пялится им вслед. «Урод» — подумал он. — Если он больше не пьет, то почему от него так воняет? — Потому что он гниет изнутри, — сказала бабушка, — все его пагубная зависимость. Он задумался, представил гниющую резину внутри дяди Коли. — Что ему теперь делать? Бабушка тяжело вздохнула, она в который раз ощутила груз ответственности на своих плечах, перед ней заискрились тени прожитых дней и ее собственные поступки (почему-то она помнила только хорошие). Для себя она твердо решила, что прожила правильную жизнь, и только ей одной под силу заполнить пустой сосуд, выжав из многолетнего опыта самое важное и самое постижимое для него. Неправильного ответа быть не может, только не из ее уст. — Никогда не поздно начать жить по законам Божьим.