О червях и нечестивцах

Бабушка так и не ложилась спать. Когда утром он пришел на кухню, она медленно передвигалась и все время молчала. Мальчик сел за стол. – У тебя руки грязные, как у свиньи, – проворчала она, – не смей прикасаться к еде, пока не вымоешь хорошенько. Он посмотрел на свои руки, взглянул на тыльную сторону ладоней, затем перевернул их, чтобы заглянуть под ногти, вроде чистые. Лишь ощущалось прежняя тяжесть в запястьях, и пальцы немного сводило словно судорогой. А как иначе, восстать из мертвых дело не легкое. Той ночью в желтом доме он видел свет, исходящий из ладоней женщины. Нежный золотистый поток лился внутри его тела, и ему становилось все легче, и в сердце растекалось тепло. Это ли не чудо? Он снова свободно дышал. Женщина печально глядела на него, ее руки светились, но лицо было мрачным и бледным. Она жалела, что снова не смогла отказать. Нет, дорогой, это вовсе не богоугодный свет. Он двигает яд и заражение, двигает атомы и пространства. Здесь нет тайны, это неправильно, так не должно быть. Теперь он начинает понимать. Даже в теплой воде болезненные ощущения никуда не делись. Он разминал запястья и щелкал суставами, однако рези и ломота не отступали. Самое ужасное чувство – это осознание своей счастливой беззаботной жизни в час, когда эта самая жизнь наполняется неуемной болью. Затем идет стыд и страх. Если бы он мог отмотать время, пронестись сквозь пространство, чтобы просто наслаждаться жизнью. А ведь еще вчера утром все было хорошо – он прикрыл глаза ладонями – двадцать четыре часа назад он обнимал и гладил Жужу, как же было прекрасно. Почему он не ценил ту жизнь? Ему всегда было грустно, с этим можно было смириться. У него просто такая роль именно в этой вселенной, он поддерживает равновесие. В альтернативной ветке событий существует такой же мальчик, совершенно счастливый. Все честно. И грусть, и скорбь, и одержимость вещами можно было пережить, думал он, но только не эту нескончаемую боль в руках. Что-то выворачивало кости и разрывало мясо изнутри. Разве Бог мог сотворить с ним такое? Да, он наговорил много гнусностей, потому что был очень расстроен и зол, но разве это справедливо? Перед сном долго молился и просил прощения, а утром поднимал с пола иконы, виня во всем сквозняк. Сначала казалось будто это пчелиный рой распирает руки изнутри, но, когда он привык к боли, ощутил ее вес, понял, как умно она распространяется вдоль запястий и закручивается вокруг пальцев, все стало предельно ясно - это были черви. Он чувствовал их, как они копаются в мягких тканях, как разрушают своими зубами суставы, как извиваются в наслаждении, мучая его день за днем, взращивая в нем новые ткани и пожирая их снова. Бабушка давала ему святой воды и читала над ним молитвы, но это не помогало. Когда утром ему в очередной раз пришлось поднимать упавшие со стены и полок иконы, он понял, для него это больше не работает. Иконы он убрал в ящик и никогда снова их не доставал. Ему не пришлось долго привыкать, мальчику сразу показалось, что комната стала выглядеть опрятнее, на полках он расставил любимые игрушки и фигурки, не так-то плохо. Продолжал читать, но уже про себя и в своей спальне. Он хотел пару раз открыть библию, чтобы не расстраивать бабушку, но не смог себя заставить. Читал мальчик в основном книги, оставленные здесь его матерью, как и все, что ей пришлось оставить. Бульварное чтиво, говорила бабушка когда-то, складывая книги в ярких обложках в коробку. Он так мало еще понимал, что делают все эти люди на страницах дешевой бумаги с красивыми именами, что они чувствуют, каково им живется где-то там в Балтиморе, Нью-Йорке, Новом Орлеане. Но как же это было волнующе, уж точно поинтереснее библии. Спустя какое-то время мальчик заметил, что бабушке уже все равно, что он читает; она вообще не требовала с него больше ни чтения, ни заучивания стихов, не напоминала ему мыть руки или говорить «спасибо» за приготовленную ему еду. Впрочем, говорить «спасибо» было некому, он приходил на кухню, где его ждали завтрак, обед или ужин, но бабушка не ела вместе с ним, она в целом теперь не часто выходила из своей спальни. Мальчик стучался к ней, просил ее выйти, но бабушка прогоняла его. Уродец несчастный. Он даже слоников из шкафа вынул и стал с ними играть. Но игра как-то не задалась, видимо, слоники и правда не для глупых детских забав. К тому же, они уже не казались такими привлекательными, то ли от того, что ему было тоскливо, то ли от того, что все семь слоников, освободившись от застекленного заключения, вдруг осознали, мол, никаким социализмом здесь и не пахнет, и очень загрустили. Он был покинут, слонялся по пустым комнатам в удушающей тени тяжелых занавесок, поглаживая свои саднящие руки. Быть может, он умер тогда, и женщина из желтого дома ему только привиделась? Значит, бабушка сильно заблуждалась, думая, что ад – это черти и котлы, в которых варят грешников. Вот он, ад: жить так, словно сердце ударяет один раз в сутки, безответно стучаться в комнату к единственному живущему существу, в безразличной и вязкой вневременности скитаться по запустелым коридорам. Только боль всегда была рядом с ним, рука об руку. В основном, монотонная и тягучая, но порой она усиливалась, он называл это музыкой. Эвфоническая, идеальная, симметричная, она звучала для него одного. Стекала с запястий вниз, закручивалась вокруг пальцев и ввинчивалась спицами под ногти. Ни одно лезвие не способно приносить такие страдания. Порезы, укусы, даже обрубы зажили бы рано или поздно. И кровь – если бы на его руке выступила хоть капелька крови, ему бы стало значительно легче. Больше всего он хотел бы увидеть, как наворачивается лимфа и затягиваются раны. И когда ему приходилось пялиться в потолок, слушая эту музыку и обливаясь потом, он представлял, как же сейчас должны выглядеть его руки, если спроецировать на них болезненные ощущения. Они красно-синие, вздувшиеся, из-под ногтей сочится кровь; когда эта адская музыка входит в резонанс с пульсом, ткани просто лопаются, и рвется кожа. Он приподнимался, видел покойные кисти рук, бело-розовые детские пальцы, ему уже не было страшно. Спицы продвигались вперед. Просто каждый раз сложно было в это поверить. * * * Дождь барабанил по оконному отливу уже третий день. Он проснулся, долго слушал монотонный грохот разбивающихся капель, и стало вдруг совершенно ясно, что единственная мысль маячила у него в голове последние дни и теперь клокотала в такт тяжелому ненавистному стуку. Он хочет умереть. Густая влажность сдавливала стены дома. Ей удавалось проникать в комнату и обволакивать его слабое тело. Ночами он практически не спал, сопротивлялся, хотел вытолкнуть это прочь из своих легких, но сырость неумолимо струилась сквозь кожу и выливалась внутрь ледяной зацветшей водой. Он отвернулся к стене и поджал ноги. В тусклом свете кожа казалась болезненно-желтой, а тело совсем тонким и угловатым. Каждый день – это новая смерть, волнующая его только в часы боли, но в остальном - бледная и тягучая, бесчувственное влачение своего тела и мыслей в голове, будто в венах у него уже давно не кровь, а дождевая вода. Он уже ни о чем не мечтал, боль сожрала его волю, растворила его существование в себе. Эта темная комната. Этот бесконечный мрак и сырость. Я здесь как в могиле. Разница лишь в том, что мне все еще не все равно. Если черти решат сварить его в котле, он рассмеется им в лицо, у него в ладонях будто развернулись все войны за всю историю мира одновременно, и он чувствовал каждого разорванного, застреленного, забитого и заколотого. На кухне стояла одинокая тарелка с остывшей овсянкой. Он знал, что каша эта совсем пресная. Ее нужно было есть, проглатывая вкус, потому что готовилась она для еще одного бесконечного и безвкусного дня, а не для удовольствия. Он воткнул в нее ложку, каша уже практически затвердела. По поверхности стола тянулись темно-серые тени стекающих по стеклу капель. Он оставил кашу и стал всматриваться в серую скудность очередного утра. Какая грузная, томительная печаль вылилась в мир. Быть может, Богу тоже бывает тоскливо, подумал мальчик. – Нет, – ответил он сам себе, – это просто заканчивается лето. Ему было необходимо, чтобы кто-то заботился о нем. Он отыскал забытую всеми библию, уселся с ней под бабушкиной дверью; она запретила ему произносить слова из книги вслух, он читал про себя. Искал ли он какие-то ответы? Возможно и так. По крайней мере, он этого заслуживал. В коридоре скрипнула дверь, мальчик оторвал взгляд от книги – в дверном проеме стояла его мать. Ее лицо изменилось за эти годы, немного опустилось вниз под давлением тоски, побледнели губы, почти угасли глаза. – Бабушка не хочет меня видеть, – пролепетал он. Ему очень хотелось, чтобы она была настоящей, не химерой его истонченного разума, не призраком отдаленных воспоминаний, а той самой плотью и кровью, его отправной точкой. Первое, что она сказала ему это то, что боль останется навсегда. Черви будут с ним до конца его дней, и никто, даже женщина из желтого дома, не в силах что-либо изменить. Мама показала ему красные пятна у нее на шее и на плечах. – Тебе больно? – спросил он. В детстве она отравилась ртутью. – Больно людям, которые прикасаются ко мне, от этого в сто раз больнее, –он дотронулся до ее лица, но ничего не почувствовал, – Теперь мы можем быть вместе. Мама взяла из его рук библию и швырнула ее в сторону. Она объяснила ему, что это больше не работает для них, они просто не подчиняются правилам в выбранной ветке событий. Она протянула ему руку. В этой складке пространства для них больше не существует Бога. Он взял ее за руку. Его пальцы опять болели. – Наша ошибка в том, – говорила она, – что мы сами верим в эту боль. Страх порождает стыд. Стыд порождает страдания. Страдания порождают боль. Но боли не существует. Услышав голоса, бабушка вышла из своей спальни. – Явилась, не запылилась. Наконец-то приехала за своим ублюдком. По-твоему, я должна его содержать? Он никогда не видел ее такой, кипящей от ненависти. От ненависти к нему. Мама не удивлялась и не злилась, она обняла его за плечо. – Мамочка, я всегда буду помнить только то, что ты любила меня и что ты должна была любить меня и до сих пор, - тихо сказала она. Бабушка рассмеялась ей в лицо и махнула рукой будто это самая глупая небылица, какую она когда-либо слышала. Им, всем троим, так мало удалось полюбить друг друга конкретно в этой плоскости пространства. Виноватых нет, ряд принятых решений привел их в точку невозвращения. Все завершено, билеты аннулированы, не встретиться и не полететь сквозь облака. Когда женщина из желтого дома передвигает в теле яд, вместе с ним сдвигается что-то еще, что-то, что есть в воздухе, в небе, на земле, во всех адах и раях. Это очень важно. Это непрощаемый грех. Они сели в машину. – Я услышала это по радио, совершенно случайно, – сказала ему мама, поворачивая ключ зажигания, – Говорят, здесь много людей отравились водой. Этот противный сосед, дядя Коля, помер. Я просто хотела проверить, как вы.