О червях и нечестивцах

Жужа, бывало, говорила с ним, совсем беззвучно. Она доносила свои мысли прямо ему в голову, не разевая пасти. Часто ее слова пугали мальчика, он понимал, что эти идеи где-то глубоко мелькали и в его собственной голове, но только он боялся их обмозговывать. Жужа не боялась ничего. То лето выдалось очень сухим и жарким. В свободное время он слонялся по лесу в сопровождении собаки, собирал жуков, камни, цветы — все, чем можно набить карманы. Они вместе искали подходящее место для секретика, укромное и скрытое, где его не найдут эти странные и чумазые местные дети. Уродцы. Впрочем, так их называли собственные родители. Вообще-то они были его ровесниками, такими же детьми, только чересчур тощими и еще у них были странности, своего рода увечья. Бабушка говорила, мол, в церковь им надо ходить, а родителям плевать. У него же были свои основания их ненавидеть. Как-то они с Жужей закопали у ручья целую коробочку с пульками. Дети нашли его клад, разбили стекло и разворовали секретик. Он долго горевал и жалел свои предметики, за целую неделю не раскопал ни одной ямки и до краев набивал карманы новыми пустячками (а что толку, если они никогда не заменят старые?). — Разве мы не пойдем сейчас гулять? — Жужа задрала голову и вывалила горячий язык. Сегодня ей совсем не хотелось есть, она обнюхала кашу в тарелке и завалилась на бок. Он присел на корточки рядом с собакой и погладил ее по лапке. Жара с самого утра была какой-то, как ему показалось, плотной и глубокой. Жуже очень тяжело, должно быть, переносить такое-то пекло, думал он, мысленно она сейчас гуляет в тени сосен или купается в ледяном ручье. — Мы поиграем потом, но сначала я должен читать. На вечер были грандиозные планы — как только стемнеет, они найдут самый темный уголок в лесу и выпустят кучу светлячков, которых насобирали в саду прошлой ночью целый спичечный коробок. Ему показалось, будто собака глядит на него с укором. Сдалась тебе эта ИДИОТСКАЯ библия, разве ты не понимаешь, это всего лишь страшилки для взрослых. Нет никакого ада, да и рая тоже, они ведь не существуют на самом деле. А вот мы настоящие, здесь и сейчас, и настоящие наши улитки, которых тебе так нравится собирать в лесу. И ручеек наш тоже настоящий, а мне так хочется там поплескаться. Он покраснел до корней волос, эти слова отчетливо вылепились в его мозгу, и он испугался, что они могли бы быть его собственными. Жужа не сводила с него глаз, у нее был скучающий вид. Боишься? А ты не бойся за меня. Я же собака. Бабушка позвала его из окна кухни, и он зажмурился, представив себе ее монотонный назидательный голос. Потом он положит книгу на стол и вполоборота будет читать сам, ошибаясь в каждом предложении, и бабушка будет поправлять его и причитать, мол, неужели так уж ему сложно читать с выражением. — Мне тоже хочется погулять, — сказал он, — ты же понимаешь. Мальчик кивнул в сторону открытого окна, но Жужа даже не посмотрела на него. Она положила голову на передние лапы и опустила уставшие веки. Он считывал в ее позе разочарование, и не знал, что ему делать, выходит, такой вот он зависимый и ведомый в ее понимании. В конце концов, ему было не так уж много лет, чтобы принимать тот факт, что всем угодить невозможно. «Я тебя отстегну, можешь побегать вокруг дома, — прошептал мальчик, склонившись к ее голове, — бабушка не узнает». Это же всего на полчасика. * * * Иногда вдох где-то теряется, стоит забыться, и вот он уже растворился, не дойдя до нижней точки горла и не насытив легкие. Тогда приходится дышать самому, то есть помогать мыслью, искать вдох и вести его до конца, снова и снова. Иногда в темноте появляются фигуры и рождаются звуки, кто-то садится на пустой стул (все знают, что стулья нужно задвигать на ночь, иначе на них кто-нибудь сядет), и страхом пронизывает все тело так, что невозможно пошевелиться. Иногда кажется, что предметики не приносят удовлетворения, и возникает желание их разложить, посчитать, куда-то записать; стекла в одну сторону, пластик — в другую. А в итоге только разочарование, и хочется зачеркнуть и сжечь сухие цифры, выкопать и закопать снова, и все перемешать или выбросить, и задуматься о своем бессилии перед этими вещами. И почему мир его, где он волен пока еще беззаботно слоняться по лесу, отсчитывая время в полчасиках и гадая на стебельках полевицы, уже так бесчувственно с ним обходится? Неограненный, неидеальный со своими волчьими ягодами и быстрыми течениями, что ему до человеческих жизней и их искалеченных судеб, он прорастает сквозь них как сорняк. Все эти тела, не знавшие, как дышать и как жить, и как жить без матери, и как терпеть боль, они все где-то в недрах мира, на их костях растет волчья ягода, над ними бежит быстрая река, но они все еще здесь, крепко держатся всеми своими атомами. Женщина из желтого дома все время возилась с сорной травой у себя на прогнившем крылечке. Ежедневно она терла и скребла, выводила запустенье, но дом не поддавался, он умирал. Ах, какой это был дом, самый большой и красивый в округе, говорила бабушка, а в нем жила красивая женщина, совсем одна. У нее была какая-то отвратительная тайна, и люди бежали, измученные в попытках не замечать ее. Всем известно, что со страшными тайнами рядом жить невозможно, именно поэтому перед сном люди задвигают стулья или накидывают на них вещи, лишь бы ни за что не узнать, кто сядет на них ночью. Она честно боролась с буйством природы, но совсем как будто бы и не злилась на нее. Чертополох пробивался сквозь дощатый пол в ее спальне, плесень метр за метром покрывала стены и потолок. Женщина из желтого дома смиренно принимала эти удары, она знала, что чернила в книгах расплылись от сырости, а наряды ее пожрала моль, мир был зол на нее, а она упрямо смотрела ему в лицо, и терла, и скребла. * * * Он говорил себе, вот сегодня, кровь из носу, сегодня он будет слушать бабушку, не отвлекаясь ни на какие мысли. Только изредка поглядывать на часы. Ему так сложно просто слушать, он думает не о том, куда-то проваливается и словно из-под воды слышит далекий голос, а слов никак не разобрать и не соединить в единое послание. Поэтому сегодня он напрягся и свел брови к переносице, но иногда смотрел на часы. Когда длинная стрелка сделала полукруг, отмерив полчаса, он понял, что прошло слишком мало времени, примерно треть, и перестал слушать. В голове запестрили тревожные мысли. Он сказал Жуже, что будет через полчаса, ему казалось, что их ежедневное чтение длится полчаса, но он ошибся, запутался во временных интервалах. Жужина миска с водой должно быть уже сильно нагрелась. — Держи-ка, — бабушка положила перед ним книгу, — читай, а то совсем не слушаешь. Он склонился над библией и стал тихо и медленно читать, то и дело сбиваясь и коверкая незнакомые слова. Из тела нечестивца во множестве выползали черви, и у живого выпадали части тела от болезней и страданий; смрад же зловония от него невыносим был в целом войске. Его затошнило, он поднял глаза, чтобы лучше уловить прочитанное. Мысли о густой жаре снаружи и о железной миске с водой вцепились в мозг с новой силой. Мысли о Жуже и Жужины мысли. Сказки для взрослых, чтобы ты никогда не смог радоваться. — Ну что ты, это же метафора, — сказала бабушка, — Бог наказал человека за гордыню. Он не понял, что за метафора такая, перед глазами у него стоял образ человека с полуразвалившимся телом, рваными ранами, из которых вырывались черви, и он знал, что уже никогда этого не забудет, как бы ему того ни хотелось. Ему не раз снился один и тот же сон. Много женских голосов, но говорят как бы нарочито тихо, даже сдавленно. Звон стеклянной посуды, лязганье столовых приборов. Потом снова голоса, но уже мужские громкие и беспардонные. Он лежит в открытом гробу у себя дома. Рядом стоит бабушка и еще с десяток незнакомых пожилых женщин в черных шифоновых платках, они перешептываются, смотрят на него. Бабушка, кто это? В углу комнаты сидели двое мужчин и пили коньяк из рюмок без интереса. Им не терпелось поскорее вынести гроб и пойти по домам. Как кто? Это люди. Он заплакал. «Ну что ты плачешь?» — спрашивает бабушка — «Ты же мужчина». Мужчины не плачут. Смерть: в лицах старух, в рюмках мужиков, в ситцевой обивке гроба. Запах церковной свечи, старости и коньяка. Он такой свежий, чистый, легкий как былинка, но ему тяжело дышать, вместо воздуха со вдохом в легкие тянется черный шифоновый платок. А как мужчины на войне умирали? Всем страшно, как ты хотел? Женщины без конца поправляли саван, разглаживали обивку. Ему только хочется, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы накрыли крышкой и унесли туда, на кладбище. А дальше земля, земля, земля. И не видеть недовольных, уже порядком похмелевших мужиков. И не видеть испитые желтые лица старух, нависших над ним. Черви и глина. Как хорошо, на вырост. Это гроб его деда, а дед был под два метра ростом. Бабушка вложила ему в руку горсть конфет. Твои любимые. Гусиные лапки. Ну что, с Богом! Такой был сон. * * * Захлопнув книгу, он тут же выскочил из дому, но, по правде говоря, ему как будто уже заранее было известно — что-то не так. Так бывает, из какой-то складки гиперпространства сюда выпали звоночки и знаки грядущего, и он ощущал в наэлектризованном воздухе плотную энергию экзотической материи, она тянула его и шептала: «что-то не так». Где-то на теле мира возникла червоточина, но это было и не важно, да и он этого особо не понимал, только чувствовал, что судьба его решена. Ветер душил его, но это был вовсе не здешний ветер, он слишком сырой и пах лесом и чем-то жутким и неизбежным, этот ветер пришел из тех мест, где о нем уже все знают, где были приняты конечные решения, причем им самим. Ветер шептал, что прошлого уже не вернешь, но мальчик не мог понять, к чему бы это, ведь прошлое для него (в ту еще минуту) не наступило. Жужи не было. Ни во дворе, ни за домом, он кликал ее, но она не появлялась. Обычно Жужа не гуляла сама по себе, но, ведь правда, собаке тяжело переносить такую жару, особенно если она знает место попрохладнее. Так он думал, и ему хотелось крикнуть это навязчивому ветру, мол, нечего нагнетать, у него и так настроение ни к черту после этой истории о червях и нечестивцах. Голова у него отяжелела, он брел в сторону ручья, не разбирая дороги. Он мог бы предположить, что Жужа где-то в другом месте, однако его со зверской силой тянула вырвавшаяся из кротовины линия жизни туда, где ему суждено быть. Сердце у него забилось быстрее, он подумал, а что, если он увидит сейчас Жужу, лежащей на земле с окровавленной шерстью и потухшими глазами? Нет, зачем, зачем он так думает? Какой вздор. Он снова пугает самого себя, как бывало ночами доводил себя до судорог страшными мыслями. «Разве ты это подумал? — прошелестел ветер, мальчик сорвался на бег, он почти добрался, уже слышно было отдаленное журчание воды — «Ты не подумал, ты это ВСПОМНИЛ из будущего. Не веришь? Смотри». Он прошел еще немного, спустился со склона к самому ручью, хотел окликнуть собаку, но не смог выдавить ни звука. Шагах в семи от него в высокой траве лежала Жужа с окровавленной шерстью и потухшими глазами. * * * Ты всех любишь? Жалеешь? А собачку мою не пожалел! И я тебе ничего не должен после этого, отправь меня хоть в свой дурацкий ад, мне все равно! Я ненавижу тебя, Господи! Он припал к телу бездыханной собаки. Ему хотелось пасть замертво тут же подле Жужи. Рыдания перешли в крик, да, пусть он лучше умрет, чем произнесет хоть одну молитву этому палачу. Ведь Жужа не могла поносить имя Господне, не могла грешить. На все воля божья. Но почему же именно эта собака? «На все воля божья» — так говорят люди о чужом горе. У него нет матери. Нет отца. Теперь нет и Жужи. Воля Бога — сокрушить его, несчастного мальчика, сироту. За что же ее? За что же меня? Да он молился каждый вечер, читал библию и ради чего? Конечно, он помнил, что сосед несколько раз грозился пристрелить Жужу, если она будет бегать без поводка, но, если Бог все видит, почему же он не разглядел в соседе плохого, не остановил его. И кто ответит за то, что эта тварь будет и дальше коптить землю, за то, что испуганная Жужа умирала в одиночестве здесь, на их любимом ручейке, где им бывало так весело вместе. Кто-то же должен ответить. Он обхватил тело собаки и уложил ее поперек ручья. Тогда-то все и закрутилось, все началось. Где-то на теле мира схлопнулась червоточина, которая, по правде говоря, и не должна была появляться, однако открылась вопреки всему. Так не должно быть. Но то, что делал в этот самый момент он, было куда более страшнее какого-то межпространственного тоннеля, возникшего по глупой естественной случайности. Он разорвал линию жизни и стал менять будущее, так не должно быть. Мир пошатнется, ничтожно в масштабе бесконечности, но весьма ощутимо для него самого. Его судьба уже не будет такой, какой она была ему предначертана. Спокойная жизнь и спокойная смерть остались в той складке гиперпространства, где он решил убежать домой и рассказать о случившемся бабушке. Но здесь, в этой реальности, где он возомнил себя Богом и право имеющим судить других, спокойно уже не будет. Он посчитал, что так нужно, так правильно, так ему будет легче. Не только Богу известно, что хорошо, а что плохо. Мальчик тоже кое-что в этом понимает. Он знает, душа Жужи поплывет по течению и обязательно накажет обидчика, она окажется там, где ему захочется пить или умыть лицо, а потом все будет кончено. Именно так и работает природа. Местные травятся сплошь и рядом. У детей, тех самых, что расхищали его секретики от нечего делать, вырисовывались кое-какие уродства то здесь, то там. Он избегал их, презирал, ведь они были неправильными, словно их и вовсе не должно быть. Дети собирались в компании и играли с утра до ночи, худые и грязные, будто родители о них и не вспоминали. Стая маленьких уродов с узловатыми вздутыми венами, или крючковатыми пальцами, или пятнами по всему телу. У одной девочки вся голова была покрыта маленькими шишками, а у ее брата отсутствовала добрая половина коренных зубов. Взрослые называли это менингитом, но, само собой, лукавили. В больнице говорили, что это не менингит, может, и был когда-то, но теперь его точно нет, вылечился. Как странно. Детей водили к местной целительнице. Ее желтый дом, стоящий на отшибе селения, был гостеприимным, однако прямолинейным и падким на подаяния. А в нем жила женщина, впрочем, она не стоит длительных описаний, достаточно того, что она творила чудеса исцеления и возвращала души в тело. Но эти уродства она вылечить не могла. Он отмывал шерсть собаки от запекшейся крови, вода краснела и утекала в сторону домов. Дело не просто в том, что Жужа была верным другом, она прочно связывала его с матерью, была ее последним проявлением. Он опустил лицо в ручей в девяти сантиметрах от места, где лежала мертвая собака, и стал кричать под водой. Именно так и работает природа. * * * Бабушка отломила кусочек пастилы и, задержав дыхание, чтобы белые песчинки пудры не посыпались на страницы книги, аккуратно положила его в рот. Она отерла пальцы салфеткой. Совсем не такой, как в детстве. Этот вкус напомнил ей о юношестве, о том, как она проводила лето у моря. Перед ее глазами возникли образы заторможенных южных людей, их приторно лживые улыбки и гулкие голоса. В те дни ее омрачал только предлинный список литературы перед десятым классом. Что же она тогда читала, отвлекаясь на крики чаек и шум морской волны? Ах да, «Железный поток», возможно сейчас он бы вовсе и не показался ей скучным. Бабушка тяжело переносила жару. Как только мальчик побежал гулять, она поставила библию на полку и рухнула на диван. «Как мне дать ему достойную жизнь?» — она прикрыла глаза и приложила анемично-холодную ладонь ко лбу, — «Его мать присылает достаточно денег, но дело в другом. Я не поспеваю за ним». Последнее время она все чаще погружалась в меланхолию. Больше всего бабушка боялась, что не сможет повлиять на него, когда он станет взрослее и разнузданнее, а она — старее и немощнее. Ему захочется алкоголя, он будет испытывать влечение к девушкам — это неизбежно, но, если он перегнет палку, она не сможет его остановить. Она точно знала, как определить, что ребенок врет — его рот открыт, а губы шевелятся. «Может, я слишком наседаю на него» — в памяти всплыла глава в библии о нечестивцах, — «Но, если у него в душе будет жить Господь, мне будет не так страшно умирать». Вскоре мысли эти поблекли, а затем и вовсе растворились. Когда мальчик залез в подвал, а потом выбежал с лопатой и куском оконного стекла, бабушка уже крепко спала. Яма получилась глубокая. Ему пришлось выкопать ступеньку в земляной стене, чтобы выбраться из могилы. Он поднял Жужу на руки и снова заплакал — не мог бросить ее тело в холодную одинокую яму. Бабушка говорила, что с дедом она рассталась легко, потому что знала, что душа его улетела, а закапывать нужно только пустой человеческий корпус. Пусть так, он любил этот корпус, и мягкую шерсть, и глаза, и мозги. Руки не разжимались, уши изнывали от страха услышать звук удара мягкого тела о землю. Пуф. Уши запомнили бы его навсегда. Он сам спрыгнул вместе с Жужей. Колени у него подкосились, и все тело напиталось пьянящей дурнотой. Тогда еще он не придал этому значения. Дело было кончено. Он бросил лопату на землю и по привычке сунул руки в карманы штанов. Предметики, они уже не приносили того удовольствия ему, превратились в обычные предметы, которые хватают, не задумываясь о размере и форме. Он выложил их вперемешку с полевыми цветами под стекло на могиле, но не испытал того благоговейного чувства особой интимной тайны. Его зависимость исчезла, ее вытеснила, казалось, бесконечная скорбь. В конце концов, он был маленьким мальчиком, в нем пока не могло уместиться столько пороков. Этот секретик стал последним, однако сокровище лежало не в ямке под стеклом, а значительно глубже. А что касается его матери, черт бы ее побрал, она могла бы уже понять, что есть вещи поважнее зарывания всякого мусора в землю. * * * Он пришел домой поздно, отказался от ужина — кусок в горло не лез, отказался читать на ночь молитву — пошло бы оно к черту. Бабушка вскинула брови и сложила руки на груди: «Как это ты не хочешь, надо!». Впервые она казалась ему такой жалкой дурой, совершенно слепой в своем упоении. Она даже не спросила, почему он не покормил собаку вечером. Ей было бы не все равно на Жужу, разве что та бы вдруг замироточила. Он попытался выразить злобу на лице, но получилось вымученно и болезненно. Мальчик был бледен, глаза у него болели, он думал, что от слез. — Ты не здоров? Как ты себя чувствуешь? — спросила бабушка. Чего она от него хочет, почему он просто не может уйти в свою комнату, побыть наедине, не отвечая на тупые вопросы? Он измучился, устал и, откровенно говоря, он был сломлен. Перед глазами у него сгущалась тьма, и мальчик даже не заметил, как ноги его подкосились, и он рухнул на пол. «Что с тобой? Боже…» — доносились бабушкины возгласы откуда-то издалека, но он уже был глубоко в забытье и не разбирал слов. Так сильно болели глаза, и горло, и живот, да и весь он одним словом болел и снаружи, и внутри. Веки опухли, губы, глотка. Вдох. Нет его, вдоха, он вовсе не зацикливается на дыхании. Кожа на нем горела и так хотелось спать, будто он полуночничал всю жизнь, а теперь пришло время уснуть, так как жизнь вся в нем кончилась. Вот он, конец. Бог наказывает его, ну и пожалуйста! * * * Как черви? Выползали черви из живого человека? У женщины из желтого дома был какой-то гадкий секрет. И дело даже не в том, что она наверняка знала, кто приходит сесть на пустующий стул в ночи и, кто издает звуки в темноте. Тайна, которую она даже не скрывала, была настолько противоестественной, что люди избегали всяких раздумий на этот счет. Когда двадцать три года назад бабушка принесла этой женщине умирающую девочку, свою дочь, она даже не задумалась о том, что теперь и она причастна к этой тайне. Бабушка очень любила свою дочь, и ей казалось, что ничего на свете не способно разрушить это трепетное чувство. Она отравилась ртутью. Женщина из желтого дома никогда не врет, она не скрывает свой секрет, но люди не верят. Она говорит, что секрет в том, что иногда лучше отпустить. Бабушка очень любила своего внука, женщина и в этот раз ей не отказала. Ему осталось немного. Я не могу вывести из него трупный яд. Но я могу сосредоточить его там, где он не коснется сердца. Бабушка кивнула и закрыла лицо руками. Она только поняла, что женщина из желтого дома так и осталась женщиной, хотя двадцать три года назад они были ровесницами. Ты все и так знаешь. Женщина унесла мальчика в дальнюю комнату. Бабушка опустилась на пол, она старалась услышать или почувствовать, как эта неведомая сила прорезает пространство, как она врывается в организм ее внука и (что самое важное) в нее саму. Что-то поменяется, что-то никогда теперь не будет прежним, таковы правила, такова разгадка гадкой тайны женщины из желтого дома. Кажется, ему дали второй шанс, его простили, так он думал. Мальчик выглядел очень уставшим, валился с ног, но он не умирал. Он не помнил, сколько времени он провел наедине с женщиной из желтого дома, и что она в точности с ним делала. Казалось, это странный сон. Он хорошо помнил боль в животе, горле, глазах, вкус смерти на языке, а сейчас ему было легко, только руки ломило, и в пальцах ощущалась тяжесть.