Попаданцы 3. Русальная.

Как-то с утречка, после очередной выволочки от ревнивой Катраминэ, и ночёвки в сарае на сеновале, Тагавор поинтересовался у друга: - Что ж ты всё холостяком ходишь? Может, женишься вдругорядь? Жена красавица, детишки пойдут. Что ещё человеку надо, чтобы счастливо встретить стар… - и осёкся, поймав на себе выразительный взгляд Аминтаса. - Издеваешься? – галатянин оценивающе присмотрелся к поникшему виду дружка. – Вчера уснуть не мог. Дворец содрогался от воплей твоей благоверной: «Опять по гетерам валандался?!» - Ну, ты хоть не начинай! – огрызнулся князь, но тут же сдвинул брови скорбным домиком и обиженно заныл: – Знаешь же, после пира у меня голова на части раскалывалась, и я мирно отсыпался... где-то… не помню. - Ага, где-то в гареме, у женского контингента. А дома вместо супружеского ложа: крики, битая посуда, непраздничное настроение, излитый на тебя богатый запас матерных слов и вдобавок ко всему фингал под глаз. Никакого удовольствия от супружества! На черта мне такое? И скрутив шиш под нос Тагавора, хлопнув дверями, Аминтас ушёл. Этот выразительный жест, оказался подобен стреле, которая попала в интимное место раздосадованного князя, и мысленно он пообещал другу, семейное счастье. Во что бы то ни стало! - Фигли тебе, дружище, а не свободу! – буркнул он себе под нос и отправился составлять план действий. Аминтас, что ни говори, правильный царёк. И порядок у него и чин-чинарём в стране. Не лютует, не зверствует, однако бдит в оба глаза, сидя в своём скромном дворце на самой макушке горы посреди столицы. Иногда пирует весело, но благопристойной. К тому же красив как Бог! Так он бог и есть, царь же. В общем Аминтас полон достоинств. Бедняге же Тагавору радость доставляет только одно: большая и чистая любовь. Ибо женщины для него – богини. Так хочется много и… со многими. Бедняжке Катраминэ, которую он искренне и больше всех любил, каждый раз доказывая в опочивальне, что он ещё ого-го, не хватало нервов и времени, чтобы уследить за пылким и любвеобильным супругом. Зато это предавало Тагавору уверенность в себе как мужчине и держало Катраминэ в тонусе, не давая ей толстеть и забивать на внешность. Супруг был самой сильной головной болью и печалью Катраминэ, оттачивая ей приобретённую в браке нервность и подозрительность. Иначе - стервозность. Своё отношение к любовным похождениям мужа она выражала громко и иногда рукоприкладствовала, награждая неверного оплеухами. Пыльный сеновал полный комариного писка и шебуршения мышей, был не самым страшным наказанием. Фингал! Вот это заставляло задуматься. Оскорблённая в лучших своих чувствах, Катраминэ, может сделать прощальный жест рукой и уехать… к маме. Встречаться же с тёщей, да ещё при такой щепетильной обстановке, Тагавору вовсе не хотелось. Она может серпик в руки взять и… прощай навек всё, что есть хорошего в бедном князе. Но есть в этом отбытии к маме и хорошие моменты. Примчаться к Аминтасу и с порога, радостно: «Братан, Катраминэ у мамы надолго залипла! Моя хата свободна! Давай хоть отпразднуем это по-нашему, по-холостяцки! С винцем, мясцем, деффчонками, цыганами, песнями и плясками под бубен!!» Отгуляв можно идти, сдаваться тёще в плен и возвращать жену в семейное гнездо. Эх! Чтобы вновь завоевать сердце Катраминэ на что только не пойдёшь. Ничего, что после такого весёлого времяпровождения может последовать демографический взрыв и прибавка населения в Галатии. Всё добро, всё на пользу стране. Вот только жалко Аминтаса оставлять и дальше пропадать в холостяках. «Я всегда рад помочь, другу». – Улыбался князь, мысленно набрасывая черновик плана по окольцовыванию приятеля. Без стука ввалившись в кабинет царя, а князь имел на это полные права, с порога заорал: - Сидишь, подписываешь грамоты и заверяешь печатью?! - Государево дело, - вздохнул Аминтас и потёр глаза. Ему самому до смерти надоело сидеть, скрючившись над бумагами. – Деваться некуда. - Есть куда! Сегодня у наших в Диканьке, русалочья неделя начинается. Бросай это грязное дело, махнём к ним на пару деньков, устроим себе уикэнд. - А кракен? Его ещё не поймали. Он тоже, до девок охоч, особенно раздетых... - съязвил галатянин. - Совсем как ты. - То девки, а то русалки! – многозначительно изрёк, подняв палец к небесам, Тагавор. – Они нечисть и кракену не по зубам. - Совсем-совсем? - Ага. - Тогда и разговор другой. Аминтас швырнул, куда подальше пергамент, стило и кольцо с печатью. Быстренько облачился в одежду подаренную Николой Гоголем: атласные шаровары с цветным широким поясом, рубаху вышиванку, сафьяновые сапоги и красный кафтан. Волосы заправил под шапку с конусовидным тумаком. - Тебе идёт, - одобрил наряд приятеля Тагавор. – Я тоже приоделся. Вперёд, нас ждёт Диканька, Николя и русалки!

***

Уже полчаса между Тагавором и доктором Блумбергом шёл спор по поводу хвостов и жабр у представительниц водной нечисти. - Наяды они всегда хвостатые! - князь даже покраснел. - Говорю тебе, Фома ты неверующий, у наших русалок хвоста нет! – последний довод доктора сопроводил ударом ладони о столешницу. Бутыль с мутной маслятской горилкой подпрыгнула, недопитый стакан опрокинулся, и создал на вышитой скатерти, дурно пахнущую сивухой лужицу. - Полно вам, господа хорошие! - Александр Христофорович встал между спорщиками. – Нашли, право, тему говорить об этих… тьфу, тьфу, не против ночи помянутых. Сделав широкий жест рукой, при этом отпихнув в сторону Бинха, эскулап, вперив руки в бока, с пафосом и надрывом, который видел у актёра странствующего театра на ярмарке, процитировал шекспировского героя: - Христофорыч, не стой между драконом и яростью его! - А чем же, если нет хвоста, наяды… щекотят? - Ручечками и… - Леопольд Леопольдыч смущенно замялся. - Мало ли чем ещё можно пошшекотать. - А слабо проверить? – не унимался Тагавор. - Угомонись ты! - наконец Аминтас разжал губы и одёрнул не к добру расходившегося от выпивки и спора, приятеля. – Я предполагал: мы попадём на праздник цветов, когда розы и девушки расцветают, даря возможность любоваться их красотой, а тут какие-то ластоногие, мокрые, пахнущие тиной, неупокоенные. Фу! Хватит орать, Тагик, домой пошли. - Не так уж и противны эти девы. Я с ними знаком. - Вставил слово Николай Гоголь. И когда вся дружная компания уставилась на него, робко добавил: - Не со всеми конечно. С одной. - Так чего ж ты молчишь? – Тагавор, от предвкушения будущего удовольствия даже подпрыгнул на табуретке. – Мы тут как пожарные шланги на пену исходим, а он – молчок! - Душа женская, она ведь тоже бунтует. Особенно если её обманули и… вот эти несчастные и мстят потом всем мужикам. - Так это правда, что они того-этого… - скис Тагавор. – после всего… топят? - Если соблазнишься и поддашься пороку, то утащат с собой в омут. - Зря ты так стремился повидать русалок! – при виде кислой физиономии друга, расхохотался Аминтас. - Облом, приятель. - Была, не была! – махнул рукой Тагавор и, подхватив под руку Николя, заставил его поднять отяжелевшее после маслятовки тело на ослабевшие, по той же причине, ноги. – Будем надеяться, не утопят. Ты же мне поможешь, Николай Васильевич? Тагавора сильно задел смех Аминтаса. Галатянин не отличался разговорчивостью и улыбчивостью, а вызвать у него смех было практически невозможно. И вдруг… Нет, насмешек над собой Тагавор не потерпит. Даже под страхом смерти! В конце концов, у подвыпившей команды родился план, как полюбезничать с русалками и избежать участи русала. - Они красивы, даже очень красивы. У них ноги, а не рыбьи хвосты или гусиные лапы! – странным, с подхихикиванием, голосом уверял остальных Гоголь. – Вокруг их запруды диканьковские мужики не один год ходят, как быки, табунами. Моя рассказывала, что у этих пенсионеров есть цель всей жизни: сделать хоть одного русолёнка и остаться в живых. - К диканьковским сувенирам кракена, другого в пару, сувенира не хватает? – саркастически ввернул Аминтас. - Да нет! Русалки, они ж не стареют, понимаешь? Она может уже по годам и пенсионерка, как их бабы, а зато с виду - красавица! Доктор, оставшись без внимания, допивая пятый стопарик, изрёк: - Петь душа просит! Бинх вздрогнул и, оторвав нежный и преданный взгляд от Аминтаса, кивнул кузнецу Вакуленко. - Заткни ему рот чем-нибудь, а то будет орать матерные частушки. Всех водных дев распугает. А нам к запруде нужно тихо подойти. Вакуленко тот час сунул в рот Блумберга яблоко. - Ой, вкусненькое попалось. – Тот, с удовольствием захрумкал закуской. - Ненадолго, - печально изрёк Бинх. - А ты ему ещё яблочек подгони. - Мне родственники прислали посылку. Вкусные, большие фрукты с чудным названием - гранаты. Хочу угостить тебя. - А я хочу груш с ещё более чудным названием Дуля! – заорал дошедший до кондиции доктор. - Хочет, так дай. После незрелых груш он точно к запруде не сможет пойти. Неделю в нужнике отсиживаться будет. - Сливы бы были действенней. Увы, не сезон. Так как насчёт гранат? - Они у тебя… – ловко увернулся от явно прозрачных намёков Христофорыча Аминтас. – Не той системы. Бинх непонимающе захлопал глазами. Воспользовавшись его замешательством, Аминтас ретировался поближе к Тагавору и Николаю. Гоголь увлечённо рассказывал князю о русалках. - В воде не видно, а как на берег выберется, ну, это… в полном неглиже. - Да ну! – присвистнул Тагавор. – Обнажённые? - Обнажённее не бывает! И какая краше, тоже не поймёшь, потому как танцуют вокруг тебя хороводом. Просто неприлично! Хи-хи… - Ах! – Тагавор от возбуждения хлопнул в ладоши. – Это ты и мой друг, - он кинул выразительный взгляд в сторону Аминтаса. – До неприличия холостые. Женить вас надо, батеньки! - У меня есть Лиза. - Доверительно шепнул ему Николай, и тотчас печально опустил голову. – Только я недостоин такой девушки. - Ой, эти причитания о достоинстве мне тоже знакомы. Ребятки, главное: погода в доме. Остальное мы сами добудем. – Он посмотрел по сторонам. Спящий сном младенца доктор, забившийся в угол и надувшийся как мышь на крупу Бинх. Возвышающийся под потолок могучий кузнец Вакуленко. – Мда… Доктора не берём, Бинх сам не пойдёт. Девы, пусть даже русалки, не его секс профиль. Остаёмся мы трое и кузнец в качестве охраны от местных пьяных собак. - Дык… - начал Гоголь. - Ну, дык, по-последней и пошли к русалкам, а? – лукаво подмигнул весёлый князь Тагавор. - Гм. - Аминтас указал глазами на Гоголя. Тот сидел, сгорбившись, уткнув лицо в ладони. - Эй, дорогой, ты чего? – заволновался князь. - Люблю я её-о-о-о… - в голос разрыдался Николя. – А она замужем! - Ничего, - сочувственно вздохнул Аминтас. – Разведётся. Тагавор присвистнул: - Неплохо день начался и ни фига себе закончится. Через час, когда луна взгромоздилась на трубу, торчащую из крыши местного шинка, а плакучая ива полоскала зелёные косы в воде, четверо «смелых» остановились на берегу русалочьей запруды.

***

Они уже подходили к пологому берегу речушки, когда, за их спинами, неожиданно, из тумана донёсся скрипуче-сиплый баритон Леопольда Леопольдовича выводящего, как заправский дьякон, некий мудрёный псалом: - А монашки молодыеее, будто соком налитыеее… Аминь! - Что эскулап там орёт? – навострил уши и повернул голову в сторону тумана князь. - Частушки, – хихикнул Николя. - Хорошо не матерные. Монашки, это на вроде ваших жриц. Аминь не мужик, а такое словесное восхваление богов. Вроде как аминь тебе Дионис и… выпиваем. Понял? - Понял. Однако этот воспеватель жриц нам всех русалок распугает. - А кого пугать то? Русалок вроде не видно. Из темноты раздалось бульканье, как будто кто-то, вспомнив золотое детство в ванночке, запустил бурбалки. Меж тем Блумберг миновал мостик через речушку и бодро виляющим шагом, сверкая в темноте белыми гетрами, с палкой посохом под мышкой, начал спускаться с горки вниз, к запруде и толпящимся на её заросшим ивняком берегу, компаньонам. Дорожка была узка. Старые, дуплистые вербы, с развилками толстых ветвей, густо росли по обеим её сторонам. Так как ноги Леопольда Леопольдовича выписывали кренделя кадрили, а дорожка имела наглую особенность вилять меж деревьев, гетры, то есть ноги, случайно, занесли его не в ту сторону и, бравая песня о нравах монастыря и монашках, неожиданно оборвалась, сопровождаемая глухим звуком: Бум! Через секунду после громкого трах-тибидох лба доктора о ствол вербы, последовало веское выражение: «Опт, твою мать!» Остальные нецензурные словеса потонули в громком, эхом прокатившемся над запрудой, смехе нескольких девичьих голосов. - Мамочки… - ахнул Николя. - Какие чудные лялечи! – восхитился князь Тагавор. - Ничего себе… - процедил Аминтас. - Свят, свят! - закрестился, побледневший кузнец Вакуленко. - От бля… - от изумления доктор Блумберг протрезвел. На поваленном в воду стволе дерева сидели четверо тонких, белокожих, с длинными волосами девушек. Одна из них сосредоточенно расчёсывала костяным гребнем, завязанные в длинный хвост, волосы. Вторая держала в руке, вдыхая аромат, цветок лилии. Третья болтала в воде стройными ножками, а четвёртая, покусывая от любопытства нижнюю губу, не сводила взгляда с незваных гостей. - Привидится же такое! - Леопольд Леопольдыч, как мокрая собака, сильно затряс головой. – Придётся-таки с маслятовки переходить на более благородные напитки. - Всем одно и тоже привидится не может. – Изрёк грамотей Гоголь. - Может! – не унимался эскулап. - Врачевателю видней, - при виде дев, взор князя Тагавора горел как у мартовского кота.- И горазд же ты, Николя, спорить. - Я маслятовку не пил, - произнёс Аминтас. – А вижу тоже, что и все. Пикировка про любимый диканьковский напиток вызвала у девушек ещё больший смех, чем близкое знакомство доктора с вербой. (продолжение следует)