Попаданцы 3. Русальная.

— Эх, нет здесь Христофоровича… — тараща глаза на русалочьи беленькие ножки с маленькими ступнями, взбивавших водную пенку, изрёк доктор. — Он мне рубль проспорил. Это ж цельная четверть маслятовки! — И повернувшись к приятелям, с любопытством созерцавшим дев, через тела которых просвечивала луна, завопил: — Нет у них хвостов! — Гарненькие какие, да ладненькие. — Едва не мурлыкал Тагавор, за несколько приходов в Диканьку освоивший местный говор. — Как ты думаешь, — он толкнул в бок Аминтаса. — Вон ту, милую крохотульку с цветком и… он закатил от удовольствия глаза, — грудью, зовут Ганна или Оксана? — Спроси у Николя. — Буркнул галатянин отодвигаясь от раскалившегося словно утюг с горячими углями князя. — Он с нечистиками давно знается. Призывный смех и томные взгляды дев бывших некогда загорелыми диканьковскими дивчинами, не растревожили сердце Аминтаса. Он мечтал о своей лучазарной армянской красавице, жившей где-то в княжестве Карин и окончательно забывшей о его существовании в объятиях молодого князька Аршакида. К тому же ему вовсе не хотелось закатывать шаровары и лезть босыми ногами в эту загаженную местными поросями речушку. Чай не Днепр, чтобы полоскать в ней ноги. «Ещё подхватишь тут конскую блоху или ещё что хуже. Будешь чухаться как шелудивый пёс». От наваждения первым очнулся кузнец Вакуленко. Он молча направился к белеющей недалеко в свете полной луны, хате и так же молча выдернул из плетня длинный дрын. Взвалив его на плечо, вернулся на берег, и… О чудо! Ни приятелей, ни русалок на берегу уже не было! Валуленко уронил предмет самообороны и удивлённо оглянулся по сторонам. «Неужели уже утащили?» — мелькнула у него мысль и, он уже было открыл рот, чтобы своим зычным голосом оповестить округу о четырёх утопленниках, двое из которых не местные, а иноземные туристы случайно, проездом, зарулившие в Диканьку, как до его слуха донёсся всё тот же, переливчатый как звон колокольчика, девичий смех. Только сейчас он шёл от овина, принадлежащего хозяев хаты и плетня. Другой от стожка сена на бережку. Вакуленко понимающе хмыкнул. «Если батюшка прознает, про тяжкие грехи наши, епитимию раздаст на год вперёд. Молить, не отмолить. Ещё, не дай Господь, в солдаты забреют. Ладно бы в шинке напиться или набрехать соседу с три короба, с девчатами зубы скалить и обниматься за овином, или с молодками там… У них за пазухой попышней будет, чем у этих щепок обглоданных карасями. Хоть смысл есть, быть застуканным в полюбовном грехе и прослыть охальником. А тут…» Он сплюнул. «И этот хранцуз Николя… тьфу ты, Мыкола-учёный, а туда же. Кракена на их голову нет. Ишь, как заливаются, — навострил он уши, с завистью прислушиваясь к смешкам из овина и копёшки, — чисто соловьи». В глубине души Вакуленко кривил этой самой душой. Он и сам был не прочь поваландаться с русалками, однако побаивался местного попа, который сразу зрит грех на лицах прихожан особенно после воскресенья. А уж он, кузнец и вовсе не умел скрывать свои грешки. Батюшка точно на исповеди всё узнает, и размалёвывать тогда кузнецу стены церкви в соседнем уезде. Причём бесплатно. Так сказать, во искупление грехов. *** Присаживаясь на пологий бережок диканькинского пруда, Аминтас толкнул в бок задумчиво глядевшего в туман, друга. Тагавор повернул к нему лицо и галатянин увидел, как скупые слезы проторили дорожку на гладковыбритых щеках приятеля. — Ты чего? — удивился Аминтас. — Прекрасные они да всё не то. — Вздохнул князь. — Даже ноги не те. Вроде не хвосты, но не те! — В смысле не те? Худые, волосаты, кривые? Или у них… — Аминтас перешёл на шепот. — Физиология не та?.. — Без изъяну они! Только понимаешь, моя Катраминэшечка, как поднимет тунику выше колен и ножкой в ручейке или лужице поплескает, так я моментом вспыхиваю и готов разнести, раскидать и зашибить всех, кто хоть краем глаза взглянет на мизинчик её ножки. А тут… — Так ты же этих мокрых не на свидание пригласил и не тащишь к алтарю, а полюбовничать на сеновал. — Не этого душа просит. — Выбора-то особого тут нет. Или объёмные вширь, грудастые, с недомытыми, потрескавшимися пятками, селянки, или нечисть всяческая. Не хнычь, а закрой глаза, представь Катраминэ и… осчастливливайся свободой! Не плачься, друг, никому не выдам твоих тайн. «Ага, — мысленно огрызнулся Тагавор, отворачиваясь от приятеля. — Кое-кто уже осчастливился свободой. Теперь по длинным коридорам от нянек с топотом и визгом бегает Талиа и нарушает твой покой». — Осчастливливайся! — насупившись, съехидничал князь, передразнивая друга. — И где это? Овин занят, стожок занят… — Сеновал свободен! — зло огрызнулся Аминтас. Ему надоели «хочу, не хочу» друга с шатанием через время и портал в какую-то дикую Диканьку населённую чёрт знает кем. — О чём речь? — пробасил над ними Вакуленко. — Айда ко мне. Мамо нынче отбыла в Полтаву, с подругами повидаться. Я ей обещал, что всё будет чинно да гладко и хай у того кто скажет, шо я брешу на языке куз вискочить а на лоби роги виростуть… — Вино есть? — оборвал его хвастовство Аминтас. — Хоть залейся! Горилка во! — кузнец поднял кверху большой палец. — Не местного еврея-шинкаря разбавленная зелёной водой из этой речки бураковка, а первачок самой Солохи! Пацаны, хата наша! — Николя обмолвился, что твоя мамо, таво… — князь слегка замялся, не зная, как громила Вакуленко отреагирует на слова про матушку. — Как бы немножко… видьма. — Брешуть! — нисколько не смутившись, выпалил Вакуленко. Видимо, кузнецу не в первой было слышать нелестные слова про мать. — У местных вместо языка — помело! Сбрехать, шо цепом махать. — Так я не против, если твоя мама может выкинуть какой-нибудь фокус, чтобы оградить нас от последствий. — Торопливо заговорил Тагавор и, в глазах его загорелась надежда. — Это русалки, они ж после того-этого, норовят утащить с собой и утопить, а мне в русалы никак нельзя. У нас дел в Галатии невпроворот, и вообще… пожить, знаешь ли, ещё хочется. — Так ти шо, дружину маешь? (жену имеешь?) — Ага, — понурил голову Тагавор. — И ты? — Вакуленко уставился на молчащего Аминтаса. Тот недовольно поморщился и отвернулся. — Гэй, хлопцы! — Вакуленко ударил себя по бокам. — Так вы от жён гульнуть решили. Понимаю. Не хвалю, но одобряю. Иная так печёнку проест, что не только к русалкам, к ведьмам на «Кудыкину гору» подашься. — А то! — поддакнул Тагавор. — Эх, как говорят в народе: когда горилка есть, то совести нема. Хотел я этих мокрых отвадить, но так и быть. — Кузнец посмотрел на жердь и усмехнулся. — Чего расселись? Хватайте девок в охапку, и пошли ко мне. Мамо нас в обиду не даст. В этот момент, периодически шатающийся стожок, развалился на части и из него выскочил весь в соломе и в одном исподнем, доктор Блумберг. На ходу натягивая подштаники, он, как ужаленный во все причинные места, понёсся в сторону речной запруды, вопя: — А-а-а! Отвяжись, срамница! Не прикасайся к святому! — Стой! — Вакуленко сгрёб в охапку мчавшегося на полном ходу, как скорый поезд, эскулапа. Тот взбрыкнул в воздухе голыми пятками. — Куда ты летишь, прямо к нечисти в лапы?! — От нечисти убегаю! Леопольд Леопольдыч был опущен на землю. Поглядывая в сторону копны, на развалинах которой сидела прозрачная дева и посылала в его адрес воздушные поцелуи, отдышавшись, продолжил: — Ну, ладно там поговорить, полюбезничать, пообниматься, даже… — он понизил голос до шёпота. — Поцеловаться. Так она… — Шо? — вытаращил глаза Вакуленко. — Начала щекотать! — Ну, — разочарованно протянул кузнец. — Это у русалок излюбленное занятие, полюбовников щекотать. — Когтями что ли щекотят? — полюбопытствовал Тагавор. — Нет! Ручками шаловливыми. — И что плохого? — Я с детства щекотки боюсь! Нервенный я, понимаешь? Псих! — Нервы лечить надо. — Заметил Аминтас. — Вакуленко знает как, и нас пригласил этого лекарства отведать. — Так она же, подлюка подколодная, — Леопольд Леопольдыч смущенно потупился и, поддёрнув подштанники, прошептал: — Щекотала не там где можно, а там где нельзя. — Святые угодники! — зашёлся в хохоте Вакуленко. — А я подумал, она тебе… открутить хотела. Вместо сувенира на память. Кто-то кракенов собирает, а кто-то… более существенное. Князь Тагавор взявшись за живот, катался от хохота по траве. — Ржут они как кони! — оскорбился Блумберг. — Не лопните! — Дурень ты, Леопольдыч, — отхохотавшись, изрёк Аминтас. — Дивчина тебе массаж бесплатный, а ты бежать и орать, на всю округу! Ну, ты и сын осла с верблюдицей. — Ты, это, брось… материться. — Леопольд Леопольдыч запальчиво выставил ногу вперёд и принял позу боксёра на ринге. — Я тоже латынь знаю и… — Что «и»? — Аминтас поднялся и недобро сверкнул глазами в сторону доктора, а щёки его мгновенно залил гневный румянец. Обстановка накалялась и после веселья запахло потасовкой. — Тю, — встрял в монолог Вакуленко. — Сказылись вы що ли, парубки? Хорош лается, пошли до мени. — А достопочтимая Солоха как же? — замялся Блумберг. — Прошлый раз она нас матюками и ухватом… Больно по спине. — В первый раз что ли. — Вакуленко обнял доктора за поникшие плечи. — Тем более сёдня мы мамо не убачим. Нетути её, в Полтаве! — А чёрт? — Какой чёрт? — оторопел Вакуленко. — Прошлый раз я его в окне видел. С улицы на нас смотрел, пятак к окну приложивши. — С похмелюги после маслятовки ещё не такое привидится. — Вздохнув, изрёк Аминтас, который хотел помирится с диканьковским эскулапом. — А лучшее лечение: бадью холодной воды на голову вылить и чарку опрокинуть. Полегчает, и нечистые исчезнут все разом. — Пошли, хлопцы, до хаты. Там уже и вареники, и сало с цибулей, и маслятовка стынуть. Он оглянулся на притихших русалок. — Дивчата, пошли с нами. Русальная ж только раз в году! Русалки, с весёлым смехом, присоединились к ним и, вся дружная компания, растянувшись рядком на всю ширину освещенной луной улицы, потопала к белеющей в её конце, хате Вакуленко. Николя и Элизабет, глядя сквозь щели овина, проводили их радостными взглядами. Наконец они остались одни. И никто не заметил, как из леса, через поле, к околице Диканьки, быстро продвигались две тёмные фигуры. (продолжение следует)