Мой друг

ПИСЬМО ПЕРВОЕ. Мой друг погиб, говорят они. Он был убит своими же, кого считал союзниками. Те убили его изощрённым в своей простоте способом: уничтожили разумность. Несколько простых фраз, которые повторялись много лет, словно заклятия, перерубили все канаты, которые только были. Теперь они имеют то, что у них на руках: удобную для их дел оболочку, ещё одна невольная единица в бесконечном сражении. Мой друг мёртв, напоминают мне они. Но я вижу его облик, мелькающий тут и там. Он мало похож на то, каким я его помню; более сутулый, более злобный, более способный преступить черту для совершения пакости. В свою пользу, разумеется: всё, что бы ни происходило теперь, они стараются обернуть в флаг победы над другими. Просто потому, что своих побед слишком мало, а мораль у сражающихся надо как-то поддерживать. Мой друг больше не со мной, и это больно осознавать. Он болтается рядом с теми, кто сломал ему разум, но даже не осознаёт этого. Он у них как зверь на привязи; по их команде начинает что-то нечленораздельно рычать и пытается даже бросаться на других. Пытается, потому что верёвка на шее в нужный момент оттягивается и он летит спиной на землю под дружный гогот своих "хозяев", решивших в очередной раз побахвалиться своей силой. Побахвалиться перед теми, кто тоже страдает от происходящего, но не имеет возможности что-то изменить. Мне сложно представить, на что он способен, не будь подобной верёвки; какие бы страдания тот бы причинил непонимающей происходящее возможной жертве. Мой друг не совсем живой, и я это понимаю. Рациональная часть меня вечно твердит: такие чары не разбить, проще отказаться от такой связи и искать новую. Искать новых друзей, которые всегда будут рядом. Так и поступают взрослые люди в этом мире. Однако я не такой же, как они. Я до сих пор надеюсь, что есть способ вернуть его. Однажды ты вернёшься к жизни, друг. Конечно же, в этот момент я буду рядом. Я поддержу тебя, но в то же время запомню всё, что ты сделал, потому что важной частью твоего исцеления будет признание ошибок и хотя бы попытка исправить то, что ты уже успел натворить. Я пишу это, чтобы когда мой друг смог вернуться в чувства, то узнал, на какие жертвы пришлось мне пойти. Скоро я придумаю, что можно будет сделать. ПИСЬМО ВТОРОЕ. Мой друг снова со мной. Пока что только в физическом смысле, увы; как был привязан духом к тем, кто захватил его разум, так пока и остался. Впрочем, судьбу их душ будет решать уже тот, кто выше нас всех: они уже начали гнить в земле. Да, мне пришлось их убить. Такое иногда случается: они не хотели отдавать мне моего друга назад. На самом деле, этого не хотелось делать, я по натуре пацифист. Правда, за такое рано или поздно придётся ответить, ведь убийство есть убийство, даже в такое неспокойное время. Впрочем, не сейчас: теперь мы с другом прячемся в моём убежище за пределами городка. В нём достаточно просторно, особенно для двоих, так что смог обустроить место для своего друга. На первое время ему придётся побыть подальше от меня: всё-таки он зомбирован. Один мой знакомый как раз рассказывал однажды о подобном зомбировании в других культурах. Он вообще был натасканный в этом и многом другом, даром что был писателем. Был, потому что пришлось бежать на Восток, куда-то в сторону Сянгона; его книги посчитали ни разу не выдумкой и собирались сжечь на костре. Якобы так он собирал информацию, чтобы потом захватить власть под себя. Теперь наверняка сидит очень тихо, даже посланий никаких от него нет. А жаль: было приятно говорить с кем-то умным в этом болоте. Но вернусь к нужной теме. Из того, что он рассказывал, ближе всего по состоянию моего друга подходят цзянни — условно мертвец, оживший противоестественным образом или с помощью особой магии. Из-за этого они не способны двигаться в полной мере, только неловко прыгать и резко размахивать конечностями. Однако, несмотря на такие вечные прыжки, они не знают усталости и не чувствуют боли. А ещё способны высасывать у жертв жизненную энергию, потому их условно можно назвать "энергетическими вампирами". Хорошая новость: они не представляют особой угрозы, если к их лбам прикреплены бумажные талисманы сдерживания — кусочек жёлтой бумаги с письменами. Плохая: я не вижу, чтобы на моём друге была такая бумажка, на голове либо где-то ещё. А одолеть их весьма трудно, даже если перед тобой всего один цзянни. В общем, мой друг в любом случае может превратиться в серьезного противника, особенно если я сделаю что-то не так. Но даже тут всё не так плохо, ведь я знаю, как защититься в случае чего. Даже цзянни чего-то боятся. Знакомый говорил как раз про то, что они боятся огня, смеси куриной крови и чернил, зерна в липкой консистенции и (что немного странно) метлы. Пришлось сложить всё вместе так, что теперь угол, где сидит мой друг, отделён от всего остального убежища. буду так в относительной безопасности, пока придумываю, чем можно помочь. Очень надеюсь, что это не затянется надолго. ПИСЬМО ТРЕТЬЕ. Я знаю, что тебе это не нравится, мой друг. То, как я тебя оберегаю от себя и остального мира, пока ищется способ помочь тебе. Твои хриплые ругательства я слышу каждый час, который ты можешь продолжать оставаться на ногах. От некоторых из них даже кровь стынет в жилах; подумать только, что они научили тебя так проклинать других людей. Научили говорить на таком языке ненависти ко всем, кто отличается от тебя и твоего (хотя это был уже не твой) взгляда на мир. Словно какофония варварской души, эти слова витают в нашем убежище и хорошо, что дальше него не выходят; в своё время, будто зная о том, что такое может случиться, я поставил дополнительные заклятия поглощения звуков. Другое дело, что это мне постоянно приходится их выслушивать. Знаю, я обещал сохранять доброе отношение к тебе даже в таком состоянии, потому что итоги будут подводиться позднее, но как же порой хочется как следует дать тебе в лицо кулаком. Не имей вероятности помереть из-за того, что ты тут же вцепишься и пойдёшь сам в атаку, я бы точно так сделал. Хотя бы один раз точно. Хорошо, что это всё же в итоге завершается, пусть и не совсем надолго. Когда же, вымотавшись, ты наконец ложишься в своём углу набираться сил следующие два-три часа, такая тишина невольно оглушает. А в такой тишине невольно лезут не самые хорошие мысли. Например, мысли, которые со временем всё больше убеждают: чтобы спасти своего друга, мне придётся совершить что-то страшное. Ещё я знаю, что тебе очень не нравится огонь. Когда ты делаешь паузу в своих ругательствах и начинаешь так жалобно просить убрать хотя бы огонь... Сердце моё так и обливается кровью. Но я не могу; пока не будет найдено решение, он будет светить. Каждый раз я объясняю тебе это. На это ты каждый раз вздыхаешь: "Ох..." Прежде чем снова начать бросаться ругательствами. Несмотря на то, что подобное вытягивает силы, такая ситуация невольно даёт надежду. Ты ещё здесь, настоящий ты. Тот ты, которого я знаю. И ради этого я готов пойти на всё. ПИСЬМО ЧЕТВЁРТОЕ. В предыдущем письме я говорил о том, что ради спасения своего друга я готов пойти на всё. Что ж, вынужден признать неприятную правду: на некоторое у меня банально не хватает храбрости. Есть, например, простые заклинания для снятия порчи. У них есть множество вариаций под каждую ситуацию, которую только может придумать человек. Их перепробовал я множество, но никакое не помогло хотя бы смягчить то, что уже происходит. Есть то, что сложнее и требует больше ресурсов. Которых у меня нет. И это, наверное, к счастью, поскольку о результатах мало что известно; не хотелось бы усугубить состояние друга ещё больше, а такое наверняка возможно даже с цзянни. И есть равноценный обмен. Многими он считается этакой алхимической гимнастикой для ума, однако с её помощью можно хотя бы частично понять один из законов природы — для того, чтобы появилось одно, надо отдать что-то другое. Родители отдают своё время и силы, чтобы появился ребёнок, продолжение их рода. Творцы отдают своё сознание по частям, чтобы создать шедевры малых и больших форм, которые затронут сердца других. Или, если посмотреть на нашу ситуацию, пожертвовать собой, чтобы спасти друга. Такое я не хочу делать, но если дело пойдёт и дальше в такой изоляции, то вероятность начнёт расти с каждым часом. Это и пугает. Неужели мне придётся сделать это ради тебя, мой друг? Отдать часть себя? Конечно, я могу подготовить себя, чтобы пойти на такую жертву. Мне придётся... Но что, если этого будет недостаточно? Никто же не знает, насколько жадным окажется этот процесс. Не так: как тот, кто выше нас всех, решит, сколько мне придётся на самом деле отдать. И словно по его жестокому пожеланию, всё, что нужно для равноценного обмена, можно найти в Убежище. Нет. Должен быть другой способ, и я обязательно его найду. Даже если придётся сидеть в Убежище до конца наших жизней, я перепробую всё, что только возможно. Заклинаний же много, какое-то в итоге должно подойти. ПИСЬМО ПЯТОЕ. Недавно я проверял душу своего друга. Пока тот пребывал в беспамятном коротком сне, я проскочил за установленную собой же черту. Да, довольно рискованный и в чём-то глупый поступок, однако в то же время и нужный. Если не одно из проделанных ранее заклинаний не помогло, то есть пара вариантов: либо я никудышный чародей, либо у моего друга в самой глубине что-то не даёт восстановиться. Решил проверить сначала второй вариант. Нет, я никогда не посчитаю себя никудышным чародеем. Гением, впрочем, тоже: крепкий среднячок, у которого раз в год получается что-то хорошее. Надеюсь, моя удача ранее не была использована. Так я, отказываясь от одного варианта, всецело погрузился решением второго. Заодно вспоминал, каким мой друг был раньше. Заставлял себя поднять все те неприятные воспоминания, которые ранее могли был очернить портрет, но сейчас были важны как никогда. Казалось, мой друг никогда не был полностью доволен жизнью. Не мне ли знать, ведь дружим с тех пор, как впервые встретились среди толпы таких же детишек, какими мы тогда были. Добрыми, весёлыми, верящими в светлое будущее несмотря ни на что. Вот только даже несмотря на такой юный оптимизм, у друга всегда находилось то, что давало ему если не мучения, то раздражение от жизни. Сначала это были родные, потом две неудачные попытки влюбиться. Какое-то время он пытался заглушить свою боль в любимом деле, но куда там; даже тут словно был под постоянным контролем, словно его вечно хотели удержать в рамках. А может, он и сам, не ведая этого, тянулся к ним, этим самым рамкам. Как к чему-то действительно знакомому, даже комфортному. Так что когда с ним впервые заговорили Они, он тоже какое-то время сопротивлялся. Но то, как умело использовались слова... Кто угодно как минимум способен прислушаться к ним. А говорили они весьма складно, иначе бы на их стороне не было столько пылких душами людей. Мой друг тоже к ним присоединился: по сути то, о чём Они говорили, были теми же рамками, но уже своими. И он в них вошёл добровольно. Даже меня хотел втянуть в это дело. Обидно признавать, но это у моего друга почти получилось. Хотелось верить хотя бы ему, что всё не так плохо, как может показаться. Однако чем дальше шло время, тем больше мои подозрения приобретали вес. Они не были героями — просто хорошо мимикрирующие разбойники. Я набирал в своей голове вес каждого не совсем справедливого поступка, каждого высказанного слова ненависти, которое те самые пылкие души дружно подхватывали и однажды рассказал об этом своему другу. Помню, мы тогда сильно разругались. Даже на крики перешли; друг, правда, кричал о том, что не верит всем обвинениям, что они действительно герои, которые нужны людям и вообще, верить не хотят разве что уроды, которым всё равно в будущем не будет места. Я чуть не задохнулся от такой наглости: чтобы он и верил больше тому, что говорят Они, а не тот человек, с которым знакомы много лет! Да я бы никогда!.. "Тогда почему ты не хочешь смотреть на меня?!" помню, я сказал в тот момент. "Обычно когда говорят о том, во что верят, то смотрят на собеседника. Так покажи, как веришь своим же словам и посмотри на меня, чёрт возьми!" Ожидал я тогда любой реакции. Что получу за это в лицо; что друг не захочет слушать и уйдёт. Я, как думал, не собирался отступать. Вот только когда мой друг посмотрел на меня... С тех пор, как около него начали часто находиться Они, то он даже не смотрел в мою сторону. Когда у нас были разговоры, то проходили те вяло, а взгляд уходил вечно в сторону. Сейчас же его немигающий взгляд прожигал насквозь. В первый раз за всё то время, в душе моей похолодело. Это было уже не его прежний взгляд. Хотелось трусливо уйти; единственное, что я тогда и смог сделать. Никак иначе, ведь на меня глазами друга смотрели уже Они. Что же до осмотра, то здесь результаты были весьма плачевными. Его душа повреждена. В ней не хватает частей, словно их вырвал зубами какой-то зверь. Те же, что остались при нём, начинают портиться, как гнилая рана. Кажется, из-за этого мой друг и становится... Таким. Но те моменты, когда у него случаются проблески прежнего, человечного состояния, так и стоят перед моими глазами. Если душа повреждена, это значит, что её как-то можно и починить. Я не буду отказываться от своей цели и найду, как спасти его. ПИСЬМО ШЕСТОЕ. Кажется, всё хуже, чем я думал. Я не знаю, может ли состояние у цзянни ухудшаться. Возможно, тот знакомый когда-то говорил об этом, но в этом убежище мы провели столько времени, что память о таких знаниях сама собой начинает уходить. Все меньше мой друг говорит именно словами. Он чаще рычит, иногда припадает к земле, словно зверь какой. Иногда, конечно, случаются проблески и он снова, как ранее, просит освободить от оков, ослабляющих его свободу передвижения. Но даже это случается всё реже и реже. Талисман сдерживания есть, я научился его изготавливать, но не хочу использовать. Мой друг и так сидит в оковах, причиняющих ему боль и страдания, я не хочу добавлять ещё одни. Однако время уходит всё быстрее. Страх совсем потерять друга, вызванный подобный наблюдением, всё сильнее толкает меня за черту, которую, кажется, всё же придётся переступить. А предметы, что годятся для равноценного обмена, так и цепляют взгляд, словно манят взять их наконец в руки. Кажется, другого выбора здесь действительно нет. Мне придётся рискнуть. Возможно, я это знал уже заранее; возможно, что это одна из причин, почему я вообще начал составлять эти письма. Захотелось оставить своё последнее слово перед тем, как переступить свою черту. Тот, кому доведётся найти данные письмена, знайте: я старался изо всех сих, чтобы совершить невозможное, обратить вспять то, что считается необратимым. Преуспел же я в своём желании или наоборот, моё бренное тело было растерзанно, рассудит только время, а сам загадывать вперёд я не сужусь. Однако если же это ты, мой друг, читаешь эти письма, то прошу тебя, уничтожь убежище. Всё до последнего, каждую запись и склянку. И если вдруг что со мной случится, не помогай мне. Возможно, этот обмен не будет действовать, если в нём уже довелось поучаствовать. Дай мирно отойти из этого мира, ведь я совершил чудо. Возможно, я и не смогу помочь тебе полностью вернуться, но главное, что помог совершить первый шаг для этого. Тебе был подарен редкий дар прожить вторую жизнь после близкой смерти духа. Используй его с умом, мой друг. Ради нас двоих.