Мой друг

Первое чувство, которое испытал Витэй после пробуждения: ужасно болела голова, словно он недавно выпил чего-то особо дурнящего. Ещё у него ужасно затекли руки и ноги, так что даже сидеть на полу мог с трудом, не говоря уже о том, чтобы полноценно встать, как человек. Всё же попытавшись подняться, Витэй тут же упал на пол; оказывается, он почему-то лежал на низеньком столе. Так он и остался лежать на холодном полу, приходя полностью в чувство. Но главным образом страдала голова, ведь его всё это время преследовали ужасные сны. Сначала в этих снах он едва мог шевелить руками и ногами, а взгляд будто был в вечном тумане. Только хотел подойти к кому-то, как неведомая сила тут же одёргивала назад и тот падал вниз под грохот, разрывавший уши. Иногда настойчивый голос приказывал что-то делать, а сопротивляться ему было только хуже: при каждом отказе тело перекручивало так, словно Витэй был одним сплошным куском ткани, который перекручивали, чтобы освободить от воды. Позднее повторяющийся сон наконец-то сменил свой сюжет. В этот раз его упекли под землю. Какой-то рослый, но худой урод постоянно что-то бормотал и подвергал его новым пыткам. Если не было пыток, то постоянно что-то писал и собирал следующие инструменты для дальнейших пыток. От этого у Витэйя лишь сильнее вскипала ненависть; он хотел плюнуть в это вытянутое уродливое лицо, но в горле вечно не хватало слюны. Мог разве что хрипло бросаться оскорблениями в надежде, что тот урод либо выкинет его из этого подземного склепа, либо сам уйдёт. Но он так и оставался рядом, а в его больших глазах почему-то читалась грусть. Эта грусть порой пробирала Витэйя. Даже начинало казаться, что урод понимает, так что можно попытаться уговорить отпустить. В этом сне было почему-то невероятно сложно пользоваться словами, не оскорблявшие такого соседа, но что-то косноязычное в итоге выходило с его пересохших уст. Жаль только, что результата от этого никакого не было; даже свет, который пусть и был далеко, но почему-то обжигал его кожу, так и не удалось убрать. С каждой такой просьбой Витэй всё больше терял надежду... Пока сон не изменился в последний раз. В этот раз тот урод дал поесть и выпить. Конечно, делал он это с помощью метлы, которой Витэй не мог даже дотронуться (по какой-то глупой причине он испытывал страх перед ней), но еде и питью был рад. Чувство голода, которое долго не подавало никаких признаков, разбудила в нём зверя и тот с рвением набросился на поданное; даже практически не думал, что в еде есть какие-то мелкие крошки жёлтого и красного цветов, по вкусу напоминавшие бумагу. Утоливший наконец голод и жажду, он уснул в своём углу. Уснул во сне. Витэй отметил, что это звучит довольно забавно. И теперь он тут, в этом подземелье, сильно похожем на увиденное во сне. Забавно, но ему всё так же хотелось есть и пить. Видимо, сон был таким условным сигналом, который и пробудил наконец от такого странного сна. Витэй решил последовать сигналу и поискать если не саму еду, то хоть кого-то в этой тёмной дыре; ведь если честь кто-то из живых, то есть и еда. Он как мог положил руки на столик, с которого упал, приподнялся и начал оглядываться. Горло так и не дало говорить, так что он мог только хрипеть, пока в уголке глаза не заметил с другой стороны стола что-то лежавшее. Он пригляделся (хорошо, что в этом полумраке был какой-то свет у стен) и ахнул. Среди кучи тряпья лежал его старый друг. Он был долговязым. Нет, поправил себя Витэй, лишь казался таким долговязым; он ужасно похудел и ослаб. Лицо при этом будто вытянулось, от чего практически пропали веки и губы. Большие и выпуклые глаза немигающе смотрели на потолок этого земляного убежища. Возможно, еды тут было мало, но про неё парень в данный момент перестал думать, словно забыл это: он увидел, что его друг может быть в опасности. Витэй напрягся и начал ползти к нему, огибая стол. Казалось, что это продлилось целую вечность, но парень вложил в это стремление все свои силы. Ему нужно было добраться до него. Наконец одна рука всё же коснулась пола рядом с одной из одежд друга. За ней последовала вторая и вот Витэй уже сумел как-то усесться на колени около тела. Оказалось, это было не тряпьё; его друг был одет в основном тёмные, но старые одежды. Пахло от них сыростью подземелья и старым потом. Несмотря на подобную мерзость (Витэй не очень хорошо переносил подобные запахи) он не мог не заметить, что было среди них и что-то белое. Витэй поморщился, но протянул руку, чтобы отодвинуть лишнее. Ему не показалось: среди складок одежд, в одном из карманов лежали письма, аккуратно сложенные треугольниками. Витэй знал, что его друг так методично складывал их только тогда, когда был шанс потерять жизнь. От осознания его пробрало холодом. Но в то же время парень напрягся. Его друг был весьма щепетилен, когда дело касалось писем и прочих записей; он старался держать их подальше от чужих глаз. Тогда почему эти письма были сложены так очевидно? Наверное, тут дошло до парня, чтобы тот, кому доведётся тут быть, не пришлось долго искать описание того, что тут случилось. Возможно даже, что эти письма были оставлены так специально для самого Витэйя. А раз так, то надо их тогда взять. Он аккуратно раскрыл и прочитал первое письмо. За ним последовало следующее. Так он сидел, не отрываясь от прыгающего временами, но такого знакомого почерка. Даже когда ноги начали совсем затекать, Витэй, так и не отрываясь от чтения, опирался на одну руку, чтобы как-то протянуть их. И было что-то в этих строчках, что казалось Витэйю таким знакомым, от чего вдруг защемило в груди, а в голове его начало витать понимание: неужели это был не сон? Он что, действительно был и становился таким? Неужели именно это оттолкнуло практически всех из его бывшего окружения? Вовсе не потому, что он якобы прозрел, а остальные были рады оставаться слепцами. И только он, его друг... Он один решил не оставаться в стороне, хоть как-то помочь почувствовать себя лучше. Чувства вины, благодарности и может быть, даже чего-то большего, захлестнули Витэйя. Сердце его казалось больше, чем могло быть раньше; настолько оно было полно доброты. Не его доброты. Друга. Друга, который отступил пусть и раз, но всё же остававшийся на его стороне несмотря ни на что. А он его уродом называл. В тот момент слова завертелись на уме у Витэйя как рой насекомых. Он столько всего захотел сказать другу. Про то, как ценит его поддержку, что была всё это время; про то, что чувствует себя виноватым за своё поведение. Но надо было с чего-то начать и Витэй, немного подумал, нашёл нужные слова. — У тебя получилось, — он смог прошептать в попытке улыбнуться. Но ответа не было. Друг его так и продолжал лежать. Это пугало Витэйя, ведь обычно его друг не был таким. Он обязательно что-то говорил в ответ; не потому, что верил, будто последнее слово всегда должно было оставаться за ним, а лишь хотел, чтобы никому не казалось, будто они говорят зря. Когда надо, использовал безобидные шутки. Всегда поддерживал. Помогал даже. Смутно, но Витэй помнил об этом. Он позвал друга, потом ещё раз. Ничего. Тишина, нарушаемые тихим дыханием, лишь была его ответом. Витэйя затрясло; он выронил письма и через боль схватил друга за плечи. — Это же я, — хрипел он, пока скупые слёзы начали течь из глаз, — твой друг Витэй. Пожалуйста, скажи что-нибудь. Чёрт возьми, хотя бы посмотри на меня! Но тот так и продолжал лежать, смотря куда-то вверх и в сторону. Словно больше уже ничего не видел, не хотел видеть. Обложенный своими одеждами, он напоминал тёмное море, на котором корабликами плавали выпавшие из руки Витэйя письма. Последнее письмо было на груди у друга и сложилось так, что были видны строчки в самом низу его листа. “Возможно, я и не смогу помочь тебе полностью вернуться, но главное, что помог совершить первый шаг для этого. Тебе был подарен редкий дар прожить вторую жизнь после близкой смерти духа”. “Используй его с умом, мой друг. Ради нас двоих”. Но жить в таком мире, где одному приходится умирать, чтобы второй жил дальше, Витэйю вовсе не хотелось. Он никогда не хотел, чтобы кто-то жертвовал так своим будущим ради него — потому и предпочитал быть самостоятельным, прекрасно зная, что никак не сможет отплатить за такое. — За что ты так... — прохрипел он, схватив друга за ворот одежды. — Так по-доброму. А доброта внутри набирала уже силы, растапливала ранее покрытые льдами закоулки Витэйя. Она подсказывала: лишь делами можно заслужить искупление за все те мысли и действия, что пришлось совершить. Ради его друга. Но Витэй не был к этому привычен. Так и продолжая стоять на коленях, он взвыл от новой тёплой боли, что прогревала его душу, собранную из своих и чужих кусков.