осина «ильзенберг»

Соленый запах моря забивает рот и холодит размякшие на природе мочки ушей. С востока дует порывистый, шумный ветер. Забавно даже, что тут так холодно. Чонгук, когда год с лишним назад собирал чемодан и покупал билет до этого местечка, даже не подозревал, что июнь здесь будет промозглым и похуже даже, чем в Сеуле. Город был по-киношному красив. На побелевших стеклах домов, у прилавков с рыбой, тянущихся вдоль пляжа отелей, станков с мороженым, виднелся дух прошлого мира. Такого, что был до. Чонгук — без малого двадцать три, боль в горле, безжизненные вздохи чужих на счету. Здесь странно до сих пор. Городок — то и надо объяснить, что в Северной Италии, на берегу Адриатического моря. Чонгук даже неправ, это и не город вовсе, коммуна в провинции Венеция, в области Венеция. Два часа на машине до Венеции. В сотню раз лучше Венеции самой. Про это место даже в Википедии почти ничего не сказано, а меж тем любимый Намджуна поселок. Он все уши прожужжал им — пока они еще собирались по пятницам у кого-нибудь в доме — что ничто и никогда не полюбит так сильно, как этот недогород. Чонгук исходил теперь все его улицы, осмотрел все переулки, силясь разглядеть в них то, отчего горели его глаза. Так и не разглядел толком, правда. Венеция. Что Венеция рядом с этим? На ее гондолах рассекает кварталы мертвая тишина. Но и здесь теперь Чонгук не нашел того, что искал. Ведомый странной тягой к прошлому, он обходил все ресторанчики и попробовал все блюда, но так и остался — ни с чем, кроме дикой тоски по дому, по Пусану, в который он точно никогда не вернется. Наверное, он искал здесь Намджуна. Город ощущался выцветшим, старым чувством, так никогда и не переросшим в любовь. Что еще сказать? Чонгук переехал сюда по непонятной прихоти, по наитию, без планов и целей на будущее. Пытался разобраться в себе. Думал, что здесь он поймет, куда идти дальше, почувствует если не память Намджуна, то хотя бы малейший смысл открывать по утрам глаза. Изо дня в день бродил он по улочкам. Его захолустная квартира, похожая на миниатюрный кармашек в старом драном пальто с крошками хлеба на рукавах. Его зеркало, которое он разбил, не желая себя видеть. Обращался по памяти к Намджуну. Иногда — звал отца. Глупым было все. Речи в голове затихали сами собой, когда он вечерами выпивал в компании все больше одного лишь себя. Вот уже пять лет, как у него никого нет. В том смысле, что вообще никого — ни друзей, ни семьи, ни даже просто знакомых, которых хотелось бы видеть. Было ощущение, что кусок его жизни — очень важный, тот, где человек становится самим собой и определяет свою дальнейшую судьбу — выкинут. Вина. Надо бы еще сказать, чья в этом вина. Но разбираться кто прав, кто виноват не хотелось. Чонгук потягивается, трет привычно глаза, моет турку. За последние месяцы он усвоил привычку — не искать плохих. Самая большая уловка жизни состоит в том, что плохие — абсолютно все. Его рутинные дни состоят из сотни таких же пустоватых привычек. Поработать немного. Немного поесть. Послушать музыку — но немного, много нельзя. Две-три минуты выпуска новостей. Подышать свежим воздухом. Постараться забыть, что ты в Италии. Он откусывает кусок хлеба. Местная кухня — как лепта в череду некомфортных обстоятельств. Здесь отвратительное на вкус масло. Бискотти были бы ничего, но слишком ярко идет аромат миндаля. Горький миндаль — так пахнет чуть ли не половина анорганических соединений, если верить школьной учительнице химии… Чонгук не живет, он просто существует изо дня ко дню. Его покойное, стабильное расписание вызывало бы улыбку, приятные мелочи дали бы шанс порадоваться. Но последнее он не чувствовал уже несколько лет. Никаких эмоций у него больше не осталось — напереживался, видимо, в юности, запасы кончились. Теперь будь оболочкой. Будь ноющим ничего на фоне птиц. Чонгука опустошила не сама война. Или не только война… сложно сказать. Сначала были подростковые годы — кислые, отчаянно-жалкие, как у всех подростков. Битва за популярность в классе. Мордобой на переменках, нудные академические уроки, скучнейшее образование. Друзья. Намджун. Хосок. Тэхён. Чонгук непроизвольно улыбается, когда вспоминает эти имена, но улыбка тут же вянет. Намджуна уже нет. Хосок уехал куда-то — в Японию, кажется, и сгинул где-то в сумрачных горах Хоккайдо. Тэхён вообще непонятно где. Чонгук не успел ни остепениться, ни вырасти толком, ни с комплексами юношескими разобраться. Началась война. Хотя и войной ее назвать-то было сложно, то были запутанные политические терки, споры привилегированных слоев, массовые убийства, оппозиция, теракт в Йонсан-гу, сотни застреленных жителей и танки. В пылу беспорядков разбираться «кто первым на» никто не собирался, и Чонгук с семьей поспешно уехали, оставив после себя зеленые початки жизни. Потом долго таскались по континенту, задерживаясь в разных точках, но повезло в итоге им. Какой-то старый знакомый отца из Неаполя помог освоиться в незнакомой стране. Так и вышло. Мать умерла в пятьдесят пять, отец уже стар, а Чонгук, как беспризорное дитя, так и не научился ничего с собой делать. Мотался сперва, свободный якобы, по заведениям разного характера, благо, что школу все-таки окончил. И пытался понять, кто он вообще такой. Но он рос в эпоху паники, хаоса, страха, пропустил все самое важное время, и так и остался потерянным подростком, забитым, нелюбимым никем. Не он один — судьба, постигшая всех молодых ребят из Кореи начала двадцатых. Вот и все. Finita la comedia. В семь вечера, когда он почти заканчивает работу, звонит совсем некстати подруга. Чонгук итальянцев не любит. Те, правда, всегда приветливы к заезжим — а какими еще им быть в курортном-то городке? Но Чонгук, равнодушие, вакуумный в своей простоте. Ему все же виднелось часто, что где-то тут, за углом, есть любимый в детстве Пусан. Есть чудный дивный мир, в котором не начиналась война. Город, потрясающий, прелестный, все же раз за разом разочаровывал. Подругу звали Алессандра. Они не спали вместе — по крайней мере, теперь уже нет. Она жаловалась на чужое (Чонгука) безразличие и холод. Чонгук не ставил и слова в свое оправдание, ему казалось, что что бы он не говорил, все слова окажутся пустышкой. Да и не сильно-то нужно было. Будто бы до двадцати трех он жил настолько много и так сильно раскачиваясь, что исчерпал лимит. Подруга требует «срочной встречи», «важного разговора». Нервно соскакивает с английского на итальянский, и Чонгук перестает ее понимать. Не много теряет. Мало Чонгук знает о том, что она уже давно нашла ему замену, и теперь, в сущности, хочет только попрощаться. Да и будет ли там? Он не держится больше ни за какие отношения. Нахрена вообще это делать, если люди и так все время кончаются? Чонгуку кажется, что он сам давно уже превратился в пайтон. В свои единички и нолики. Бинарный код чертовой дюжины. Перепрограммировал бы самого себя, если б только умел. — У меня кое-кто есть, — запыхаясь, объявляет она в трубку. Поздравляю, думает Чонгук. Надеюсь, ты нашла свою любовь. Бога ради, скатертью иди. В ее голосе непонятная дрожь, грубый акцент, переизбыток эмоций. Чонгука воротит от этого. От этих цветастых крыш. От невкусного лета. От итальянской кухни, в которой много масла, много сыра, и почти никакого нормального вкуса. Нормально для него — это когда очень-очень остро. Здесь нормально — значит дохера жирно. Жидковатая, трясущаяся в тарелке лазанья. Тянущийся блестящими на солнце маслянистыми ниточками горячий сыр. Спагетти, присыпанные светловатым пармезаном, как перхоть на подростковом черепе. Гадость. — Кстати, — продолжает она, возбужденно так, и Чонгук мысленно стократ называет ее шлюхой. — Окажешь мне услугу? Тут какой-то тип из Японии, ни слова по английски не знает. Нам бы заселить его как-то, но он все время чего-то требует, и мы ни черта не понимаем. Разберешься? — Я не говорю на японском, ты же знаешь. — Он и на корейском говорит, так что вы друг друга должны понять. Ну как, придешь? Он красавчик, кстати. — Ой, отвали. — Да ладно-ладно, я шучу. Просто приходи, окей? Чонугук закатывает глаза. Извечная проблема с заселением неевропейцев. Какой-то иностранец не может толком объяснить, что ему нужно. Чонгук уже однажды так заселял мамочку с тремя детьми — больше этот опыт повторить не хочется. И все же заседают эти слова в голове. Приходит. Ну, ему-то все равно за это заплатят, а деньги, как ни крути, лишними никогда не бывают. Алессандра — господи, какое дурацкое имя, почему он раньше не замечал — в холле встречает его поцелуем в щеку, и Чонгук кашляет, маскируя подступившую сразу же тошноту. Отель банальный, как все местные отели. Две звезды и много ненужного шороха. Угловатые, безобразные кофейные столики, кресла — кресла, на которых без фырканья и причмокиванья на европейский манер невозможно сидеть. Внизу у входа никого. Посетители, пожалуй, сидят по номерам, или вообще их нет, и весьма вероятно, учитывая холодное нынешнее лето. Городок, авось, на этот сезон совсем зачахнет без туризма. Подруга щебечет, как рада его видеть, строит глазки и вообще откровенно флиртует. Чонгуку плевать глубоко и долго. Затем она вдруг становится серьезной, резко переходит к делу, итальянцы — люди, у которых настроение сменяется каждые пять минут. И настрой тоже. Хорошо, если не идеология, ибо к чему пришла бы страна, если бы политиков каждое утро метало из левого крыла в правое? Еще сформируется под влиянием этих нестандартов какой-нибудь новый Муссолини. Как в Корее, в общем-то, семь лет назад. — Через пять минут должен прийти. Вопреки ее словам, стеклянная дверь сразу же после распахивается и невысокая фигура идет к стойке регистрации. Чонгук поворачивается, намереваясь разобраться с этим делом побыстрее, и свалить. Взгляд сперва цепляется за темно-карие глаза, затем — за губы, нос, брови. Чонгук моргает один раз. Второй. Нахлынуло странное чувство, будто это — просто сон. Тэхён тоже на месте стоит, не шевелится. На лице сначала удивление, затем — еще что-то. Миллионы обрывков каких-то непонятных чувств. Чонгук про себя думает, что совпадение дикое чересчур, прямо невозможное. Когда они в последний раз виделись? Когда им было шестнадцать? Что Тэхён вообще здесь делает? Не мог же он и впрямь случайно приехать. Чонгук рассматривает его сильно изменившиеся за годы лицо, но внутри не чувствует никакого радостного экстаза, даже тени приязни (или неприязни). Просто сводит все к фактам. Вот Тэхён. Давно не виделись. Сколько лет, сколько зим, да? Чонгук делает шаг к нему навстречу и заговаривает первым, не отражая в голосе совсем никаких эмоций, которых, увы, и на выбор-то нету. — Привет. — Привет, — отвечает Тэхён. Вид у него, мягко говоря, смущенный. Растерянный. Или это просто кажется? Как-то даже неясно, что спросить в первую очередь. Чонгук открывает рот, но Тэхён уже протягивает ему руку, и он тупо смотрит на нее, не въезжая, что с ней делать. Пожать? Раньше они при встречах хлопали друг друга по плечу. Максимум могли обняться, что бывало очень редко. Рукопожатие — как-то дико. Церемонно слишком. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Тэхён. — Живу, — отвечает Чонгук. Вечер, как водится, начинается с верхушек зданий и вниз ползет весьма и весьма неохотно. Чонгук мог бы любить здешние вечера, люби он хоть что-нибудь. А жаль. Он неуютно ерзает в углу дивана местной забегаловки, пока Тэхён отсутствует, отвлекает себя чтением новостей в телефоне, вполуха невольно слушает телевизор. Там идет чемпионат мира по футболу. В этой стране он играет из каждого ящика, из каждого окна. Если идти по центральной улице, можно слышать радостные возгласы буквально каждую секунду, неспешно направляясь от одного ресторанчика к другому. Все владельцы выставляют на тротуар столики, даже телевизоры снаружи вешают. Тэхён возвращается, садится рядом. — Ты пьешь вино? — интересуется Чонгук. Тэхён пожимает плечами. — Мне все равно. Чонгук заказывает шардоне, отодвигает от себя меню, чувствуя себя не в своей тарелке. В бары он ходит редко. Тут все время начинают вешаться всякие девки, почему-то принимающие его за какого-то магната, или докапываться иногда всякая пьянь пытается. Расизм в обществе вполне себе цветет и по сей день, хоть об этом никто не говорит особо. Им приносят вино. Французское, из Бургундии. Сколько Чонгук ни живет здесь, в винах он все так же не разбирается. Вспоминает только, что «шардоне» на французском (или на латыни?) означает область, где растет чертополох. Красиво. Совершенно ненужная его мозгу информация, но он зачем-то помнит. Неловко пытается сгладить молчание пустой болтовней. Тэхён реагирует слабо, отвлеченно. Он вообще невесел сегодня и задумывается о чем-то все время. — Помнишь, Намджун рассказывал про эти пляжи…? Когда мы собирались у тебя… ты еще вечно с ним ругался… — Помню. — Ты поэтому именно здесь сейчас живешь? Потому что Намджун любил это место, да? И добавляет: — Ты скучаешь по ним? По нам, какими мы были тогда? Чонгук просто кивает и пьет. Говорить обо всем больно, и совсем излишне. Станет только горше от произнесенных слов. Тэхён, похоже, понимает, и потому больше не затрагивает эту тему. Он, как оказывается, тоже сюда из-за воспоминаний приехал, с той же практически целью, что и Чонгук. Тускло. Все — от освещения до стеклянных бокальных изгибов. — Почему мне сказали, что ты из Японии? — вспоминает он вдруг. Тэхён мнется и долго не хочет отвечать, но в конце концов сдается. — Я получил там гражданство. И, ну… отказался от корейского. — Но почему? — Не хочу, чтобы меня ассоциировали с моей страной. — Из-за войны? — Да. Тень ложится на чужое лицо. Чонгук узнает и не узнает его сразу. Между ними лежит пропасть из потраченных порознь лет. Когда-то была дружба, даже хорошая. Сейчас — нет ничего. Чонгук растерял всех людей, все контакты. Он не помнит себя живым более. Тэхён тоже словно утих и замер там, внутри. Чонгук протягивает руку, на автомате касается его лица. Оно такое взрослое, такое другое. Все черты сохранились, но увеличились будто. Впрочем, важно ли это, если в глазах все равно потухла искорка? — Прискорбно, да? — усмехается Тэхён, словно и не замечая его действий. — Война вроде кончилась, а легче ни разу не стало. И сейчас все туда ходят, извиняются, говорят, как им жаль… — Коллективная вина. Пусть лучше так. А то могли бы отрицать все, замалчивать, учить в школах свою историю. Тэхён морщится от его слов. — Нет. Это сплошное лицемерие. Просто знаешь, это легко — нацепить на себя чей-нибудь флаг, походить в трауре две недели. Легко — запустить очередные санкции. Даже речь толкнуть. Но на практике — разве это кому-то поможет? — Нет. — Вот… потерянные жизни не вернуть. — Не вернуть, — эхом отвечает Чонгук. Не вернуть. — И что, ты теперь собираешься делать вид, что с родиной у тебя ничего общего нет? — Презираешь меня за это? — Тэхён впервые улыбается как-то тепло, грустно. Чонгук спешит опровергнуть. — Нет, нет, вовсе нет. Просто ты как будто убегаешь. Но, наверное, все так делают. — Как твоя семья вообще? — Ее больше нет. — Мне жаль, правда. — А твоя? — То же самое. — Тогда мы точно друг друга понимаем. Чонгук, подвластный сегодня какому-то странному порыву — или это сладкий дурман от испаряющегося вина, точно — аккуратно гладит его по щеке. Тэхён опускает взгляд на чужую руку. И столько непонятной нежности в этом жесте, столько поддержки... — Не дай этому испортить тебе жизнь, — просит Чонгук тихо. Внутри словно что-то щелкает наконец. Ему, на самом деле, ужасно сейчас обидно за то, как жестоко обошелся с ними мир. Тэхён ни разу не заслуживает такого. Он был другим раньше, он улыбался, он много нес чепухи, любил краски. В нем была жизнь… В нем было столько всего. Сейчас этого нет. Людей, живших в промежутке между мировыми войнами, называют «потерянное поколение». Чонгук отчетливо чувствует, что это значит на самом деле. Они — точно такие же ведь. В них ничего нет, кроме пустоты да пары болезненных воспоминаний о прошедшем. Он бы смирился со своей раскромсанной на куски жизнью, но Тэхён таким быть просто не должен. А тот лишь улыбается слабо. — Смирись, Чонгук. Счастье — это что-то не на нашем. Чонгук допивает бокал разом, заказывает коньяк. Запоздало уже чувствует вину за потраченные впустую деньги. Сам же потом будет макаронами питаться весь месяц, чтобы оправдать вымышленный стандарт вымышленной экономии. Просто ему хочется пить. — Ты не рисуешь больше? Тэхён медленно качает головой. Нет, не рисует. Он вообще расстался с творчеством раз и навсегда. Надеялся раньше, что снова к этому вернется, что оно поможет ему пережить все тяжелые чувства. Но иссяк. Рука не могла делать штрихи. Не было больше того Тэхёна. Все. Plaudite, cives.

...