осина «ильзенберг»

Дымчатый туман расползается по горизонту. Где-то на востоке плещется море. Чонгук смотрит туда и снова думает о том, как это странно — не любить ничего и никого в этой жизни. Он не помнит такой вот теплоты ни у мест, ни у людей. Честно говоря, это даже забавно. Иногда. В то время, как другие плачут, смеются, ругаются, занимаются сексом, он просто молчит у себя дома и максимум — смотрит в стену. Не помнит последний свой страх, волнение, близость. Тэхён позади цепляется за его руку. Они стоят на причале, шаг вперед — и волны поглотят. Чонгук отчаянно выискивает в шуме городских разводов хоть каплю настоящести, искренности. И думает, что если прыгнуть? Можно ли что-то почувствовать на самом пороге смерти? Если да, то ему не жаль умереть. — Не надо, — бормочет Тэхён за его спиной. — Не надо, Чонгук. Над ними в милях от воздуха что-то громыхает. Шторм почти охватил собой море, подбираясь сюда с юга, от Венецианской лагуны. Чонгука обдувает со всех сторон ледяной ветер. Он чуть пошатывается и стоит нестабильно, только его ладонь греет чужое тепло, и у Тэхёна в голосе — безумный испуг, почти паника настоящая. Чонгук чувствует укол совести, и так неприятно делать больно именно ему. Но не отходит. Пространство под ногами безматериально. Свободный полет вниз — и ух…! Чонгук ощущает себя, как герой той картины, Wanderer über dem Nebelmeer. Прямо по Каспару Фридриху, что уж там. Nebelmeer… какое красивое слово. — Почему? — Мы должны еще жить. — Я не хочу жить, Тэ. — Мы должны… Он не договаривает и обнимает его со спины. Чонгук застывает, и, кажется, пьянеет еще сильнее. Его давно никто не обнимал. Не прикасался даже. Он, если честно, уже забыл, что это такое — человеческое участие, ласка. Именно поэтому сейчас так непривычно, и непонятно, куда себя деть. Непонятно, нравится ему это, или нет. Тэхён уводит его от берега и ведет по улочкам, ориентируясь лишь по картам в телефоне, да по Чонгука неясным указаниям. Город живет. Рестораны открыты все до единого, много где продают мороженое, жареных в панировке кальмаров и сувениры, где-то даже музыка слышна. Все это идет мимо них. Красивая жизнь создана для других людей, а они здесь как не родные, и синдром самозванца чувствуется по коже. — Ты зайдешь? — предлагает Чонгук перед своим домом. Тэхён лишь открывает перед ними дверь. Зачем, зачем… Чонгук, как выясняется, в алкоголе предельно неразборчив и пьет то, что попадается под руку. Они, точно неопытные школьники, мешают крепкое и слабое, соленое с сладким, разные основы. Откупоривают даже старый портвейн. Почему? Потому что терять уже нечего. Тэхён пьянеет быстрее и говорит больше. Прыгает с темы на тему, едва затрагивая что-то действительно важное. Чонгук жестом руки прерывает его, вдумчиво смотрит в глаза и выдает: — Ты не жалеешь, что приехал? Что мы встретились? Тэхён пожимает плечами. — Честно говоря, мне кажется, что я жалею вообще обо всем, что когда-либо делал. — Ты же не виноват в том, что случилось. — Я виноват так же, как и все остальные. Ответственность на всех, понимаешь? — Нет, — он мотает головой, — это так не работает. — Не понимаешь… Оба молчат. Терпкая жидкость оставляет во рту неприятный привкус, этакое гадкое ощущение славы. Затем Тэхён передвигается со стулом поближе, много-много раз смотрит в глаза и вновь отводит взгляд. В воздухе явное напряжение, электричество. Чонгук впервые за долгое время чувствует что-то остро-волнительное, некое желание обладать, забрать себе. Даже хмурится, распознавая эти сигналы, и высылая свои. Когда и как это успело произойти? Все продвигается мучительно медленно. Парадокс, но Чонгук не следит за временем. Его тянет, совершенно определенно тянет к человеку рядом. Но что с этим делать, пока непонятно, и пока все еще не вышло за рамки якобы дружбы, ничто не в счет. Только пульс учащается. И дыхание — спирает. Тэхён встает, и, пошатнувшись, пересаживается к нему на колени. Все становится таким размазанным, нежным и тихим, как будто время больше никуда не бежит и спешить им больше не нужно, они уже нашлись. Чонгук наклоняется чуть-чуть вперед, к его лицу. Тэхён кивает, прикрывает глаза. Чонгук приникает к его губам. Безумие поступка накатило уже после. Ведь в нем откликнулось каждое действие. Руки обхватили талию, заползли под край футболки. Тэхён тихо вздохнул в поцелуй, заерзал, еще сильнее прижался. В голове словно рычаг сдвинулся с места, и эмоции поплыли по венам, слабые такие еще. Чонгук помнит почему-то такую жуткую боль. У Тэхёна очень мягкие губы. Переварить произошедшее сложно, да и невозможно сейчас, на пьяную голову. Чонгук залез в угол спальни, нервно теребил одеяло и пытался думать. Мозг гудел, требовал устранить непонятки. Бешено колотилось сердце — все-таки не стоило этого делать. Жизнь до кошмарного неоднозначна и спутанна, в ней невозможно разобраться шкатулками и правилами. Нет такого. Чонгук может говорить одно — людям, другое — себе. Правды в этом не будет ни на миллиграмм. Что с ним не так? Он боится привязанности? Не чувствует ее? Не хочет именно с Тэхёном, или что? Дурацкие поцелуи, вечно все портят. Чонгук боится, пожалуй. Боится задушить его своим бездушием. Та робость и наивность, с которой ему открылся Тэхён… бог знает, кому она нужна. И все же ответа в себе Чонгук не нашел. А потом Тэхён коротко постучал в дверь. Приоткрыл ее. — Мне идти домой? Чонгук вздрагивает. Холод в голосе, злость, боль. Или он слышит то, чего нет? Быстро отвечает: — Не надо. — Сделай вид, что ничего не было, если тебе так легче. — Не легче. — Тогда я не знаю, что не так, — раздраженно отворачивается, упирается руками в дверной косяк. Чонгук чувствует слабую необходимость подойти, что-то сказать, сделать… Ведь, наверное, это важно. По крайней мере кажется, что для Тэхёна это важно. Он имеет все права на обиду, ничего удивительного в этом нет. Чонгук привык, что окружающие, как правило, страдают в отношениях с ним. За все эти бесконечные годы он пересекался со множеством разных людей, и ни с кем ему не было по-настоящему хорошо. Тэхён такой же, как все. Он будет ждать от него тепла, времени, ответных эмоций. Он изначально не заслуживал всего, что уготовила ему добродушная старушка-жизнь, Чонгук же не хочет стать ему еще одной причиной для печали. А станет ведь. Уж он-то себя знает. Ему ни к чему ничто, спадающее под понятие «любовь», которая Тэхёну так нужна, что он готов молить о ней случайно встреченного на перепутье человечка. Лучше бы он потонул в глубинах Адриатики. Он никого и никогда не сделает счастливей. — Останься на одну ночь, — предлагает просто. Как там говорила мать? Оставайся на ужин, мы тебя скушаем. — На одну? — Тэхён переспрашивает, но на лице все равно мелькает разочарование. — Прости меня. — Ты занят? Тебе противно? У тебя кто-то есть? В чем на самом деле причина, Чонгук? Он колеблется. Голос на грани срыва куда-то в пропасть. — Не хочу сделать тебе больно. Тэхён горько усмехается и качает головой. — Ты уже делаешь. Где-то за окном сейчас, кажись, пойдет дождь. Во всем городке больше не осталось ничего понятного. Чонгук все же встает с места, неуверенно подходит к нему, ловит за рукав. Все так же неуверенно обнимает. Тэхён дрожит в его руках, и теперь больше не кажется ни взрослым, ни самостоятельным. Чонгук и сам себе взрослым не кажется. Они — такое маленькое, грустное ничего на подкорке мира. Вспышка ошибочных действий. Сон. — Ничего не выйдет, — твердит Чонгук в сотый раз. — Из нас ничего путного не получится, Тэ. Я не могу дать тебе ничего. Я умею только обижать… — Ты подонок, — шепчет Тэхён, зарываясь носом в воротник футболки. — Мерзкий, — но сразу же вопреки словам прижимается губами к шее, сбивчиво целует скулы, линию челюсти, мочки ушей. Чонгук вздрагивает от этих прикосновений, но пока держится. — Пообещай, что не расстроишься из-за меня утром. — Пообещай, что не умрешь, — Тэхён смотрит ему в глаза. Серьезно так. Без тени шутки, только с бесконечной усталостью. — Мне незачем жить. — Живи ради меня. — Предлагаешь мне теперь всегда ждать твоего приезда? Сидеть у окна, смотреть на небо и дни в календаре листать? — Если нет других причин, то хотя бы так. Но не умирай. Не вздумай. Больше ни о чем не хочется говорить. Чонгук подхватывает его на руки, несет на кровать. Тэхён крепко обнимает его за шею, умолкает, лишь дышит тяжело и прерывисто. Забавная ведь штука, эта ваша жизнь. Заносит в самые разные уголки, подставляет под неожиданные лучики света, а потом резко их лишает. — Хочешь? — негромко спрашивает Чонгук. И так понятно, что будет дальше. — Хочу. Пора бы уже действительно трезветь и брать себя в руки. На линолеум летят штаны, свитер, футболка. Чонгук рассматривает его тело, с каким-то странным светом в глазах проезжается взглядом по грудной клетке и вниз и остается доволен. Тэхён инстинктивно закрывает себя руками. Ненавидит, когда его оценивают. — Ляг на живот. — Опыт есть? — нервно усмехается, но выполняет приказ. Чонгук ходит по квартире, роется в вещах — где-то тут она забыла смазку. Может, даже специально оставила, мол, этот дом теперь как бы и мой тоже, и спать я с тобой здесь буду, когда мне вздумается. На мгновение почему-то мерзко становится, что этим лубрикантом раньше пользовалась она, а сейчас он с ним же возьмет Тэхёна. До жути неправильно. Но выбора у них особого нет. Находит тюбик в ванной. Быстро читает состав, надеясь, что и для анального проникновения подойдет. Спасибо производителям. Тэхён ждет его на кровати, зарывшись лицом в подушку. Тихо сопит — не уснул бы, а то вдруг пьяный организм возьмет и отрубится, а Чонгук со спящим не хочет. Он вообще не привык с кем-то постель делить, слишком уж интимно. Правда, Тэхён обидится, если он его потом выгонит — что-ж, придется перебраться куда-нибудь в кресло. Ничего, и там поспит. Чонгук крепко сжимает его бедра, заставляет приподнять таз. Смазывает задний проход. Толкается двумя пальцами сразу, на что Тэхён недовольно шипит и произносит пару нелитературных слов. — Тихо, — распоряжается Чонгук. — Не брыкайся, а то хуже будет. — Себе в жопу что-нибудь засунь и посмотрим, кто ругаться будет, — Тэхён аж скулит, когда входит и третий палец. Такое чувство, будто его сейчас порвут. Чонгук торопится, делает все грубо, неумело, и ни грамма ласки в его действиях нет. Для него подготовка — формальность. Для Тэхёна — показатель искреннего к нему отношения. Чонгук достает пальцы. Смазка хлюпает. Сил ждать больше нет. Входит наполовину, непроизвольно ахает от узости чужого тела. Тэхён, похоже, впервые. Он вскрикивает тихонько, сжимает простынь так, что аж костяшки белеют, и пытается отодвинуться. Стоит раком — беззащитен, отдан полностью, с разбитым теперь вдребезги доверием. Поза нелюбимая. Горячая, конечно, но совершенно без души. Его кто угодно может взять вот так сзади, не обязываясь смотреть в глаза, чтобы открыться по-настоящему. Чонгук резким движением входит полностью. Заполняет его до краев. Бездушие. Италия холодна и похожа на ледовое царство, на цитадель равнодушной любви. В пятиста метрах отсюда плещется кругами Адриатическое море. Где-то на земле есть места, хранящие останки любимых ими когда-то людей. Чонгук в очередной раз вспоминает, как он потерял самого себя в страшных обстрелах, похоронил в подвале их пусанского дома. От Тэхёна тоже не осталось почти ничего. Им никогда не быть счастливыми. Они не могут ни привязываться, ни отпускать. Потухшая звезда на перекрестке века. — Слишком быстро, — Тэхён произносит это сквозь слезы, и Чонгук замедляется. Что-то внутри колет вдруг. Тэхён все-таки ложится на спину, притягивает его к себе, и они теперь лицом к лицу друг к другу. Приятно. Он сгибает ноги в коленях, приподнимает их. — Миссионерская? Не скучно? — Нормально, — отсекает немного грубо. Чонгук пожимает плечами и медленно входит снова, не отрываясь от его глаз. Блестят в свете синеватой лампы. Двигается аккуратнее теперь, что ли. Тэхён чуть-чуть расслабляется, позволяет сделать больше, глубже. Коленки подрагивают от странных, болезненных ощущений, но это больше не кажется чем-то неправильным, наоборот. Он слабо хватается за спасительную мысль, что все это не случайно. Что они должны были встретиться. Что это — начало новых дней, новой весны, больше не такой одинокой. Его сердце истосковалось по любви. Ему так нужен человек рядом, любой, лишь хотя бы ненадолго, чтобы согреться, чтобы было кому подарить улыбку. Так хочется жить, снова жить… Чонгук делает несколько сильных, размашистых движений. На минутку замирает, все еще глубоко в нем. Дает им паузу — отдышаться. Он вам не какой-нибудь порноактер, чтобы, как машина, работать все время беспрерывно на пределе возможностей. Тэхён кладет руки ему на грудь, но не отталкивает. Волосы на лбу намокли, дыхание отяжелело. Кажется, если нажать на низ живота, то там где-то можно нащупать чужой член внутри себя. Дикое ощущение, но, кажется, все так, как и задумывалось с самого начала. — Скажи мне, что это не на один раз, — шепчет он, едва-едва выговаривая слова, и рушит хрупкую тишину. — Не знаю. Тэхён обхватывает теплыми ладонями его лицо, еще что-то бессвязно шепчет, поддаваясь чужому напору, принимая в себя резковатые, немного жесткие толчки. Давит всхлипы. Выгибается в спине, когда Чонгук находит нужный угол. Тело бьет крупная дрожь. Чонгук кончает в него, обильно, даже не позаботившись о согласии. Парой рывков доводит до разрядки его подрагивающий от возбуждения член. Начинается гроза.

...