осина «ильзенберг»

После секса все время хочется есть. Чонгук плетется из ванной на кухню, достает из холодильника две банки пива, разогревает в микроволновке лапшу. Тэхён сидит, приобняв спинку стула, весь поникший и растерзанный думами. Закручинился, называется. Обещал же не давать себе раскиснуть потом… — Есть будешь? Он поднимает на него свинцовый взгляд и отрицательно качает головой. Спать не хочется. Стрелки часов постепенно сдвигаются на полночь, затем — на час. Тэхён витает где-то в своих мыслях, о которых он Чонгуку ничего не говорит, встает в итоге ближе к половине второго и без слов уходит в гостиную. Решил, видимо, не стеснять. Чонгук, правда, уже забыл, что был против делить свою кровать, да и все равно он ложиться не хочет, так что это не важно. Только Тэхён молчит. Жизнь — она, так вышло, до обидных фраз неоднобока… Нет такого, увы, что «раз и навсегда», «раз и полюбить». Люди, и Чонгук тут уверен, сложные. Как бы кто это не отрицал, они сложные. Сотканы из сомнений, прошиты противоречивыми мыслями, и никаких слов не надо, чтобы это объяснить. Их что-то сдерживает. Что-то сдерживает Чонгука, чтобы не пойти и просто не поцеловать того, кто засел теперь таким резким разводом на душе. Он не хочет никому обрисовывать картину великолепного будущего, в которое не верит. Всякие истории имеют свой конец. Чонгуку же предстоит еще жить и жить. Что-то не дает ему утонуть в новых, невесть откуда пришедших чувствах. Тэхён появился из пустоты. Такой же испуганный и разбитый, как и он сам. Может, будь они в книжке, он мог бы помочь ему выстроить новую жизнь, бережно и с самых основ, заботливо поддерживая этот их маленький мир. Да какая книжка? Чонгук уже сам бредит. Он отодвигает от себя тарелку, встает. Там же у него потеют руки, и теряется резко уверенность в собственных словах. Чонгук путается, и из-за этого злится на себя, не привык ведь. Вся эта ночь — безумная затея, плод бессознательного. Ничего из этого не должно было произойти. Тэхён должен был просто заселиться в номер, провести здесь неделю и вновь уехать. Не оставляя после себя помарки на Чонгука белых, беспристрастных днях. Не справился. Тронул что-то такое. Чуточку совсем пошевелил. Чонгук пугается и очень явно против. Ему все это не надо. К черту постель, к черту долбанные поцелуи, ничего не нужно, он про себя решил. И вообще… целуют ведь только любимых. Стучит. Заходит. Тэхён сидит на подоконнике, слушая мелодию ветра. Больше напоминает вой. Здесь, вблизи от берега, погода яростно бушует и не щадит ни людей, ни природу. Если дождь — то никогда нет просто капель, всегда прямо струи мощным потоком хлещут по тротуарам. Если молнии — то все небо будет непрерывно светиться. — Поговорим? — волнительно спрашивает Чонгук. Тэхён лишь слегка кивает. Он забирается на подоконник рядом с ним. Надо бы начать сложные, бесконечно долгие выяснения отношений. Кто кому что должен. Кто чего ждет. А в итоге, как всегда, выяснится, что эти желания не совпадают, и все. Aspire to somethin’ else, hon'. Ненавидит. Все эти разговоры. Они никогда не приводят ни к чему хорошему. Тэхён утыкается лбом ему в плечо, тихонько покачивается — в ритме веток дерева под окном. Он таким домашним, таким хорошо знакомым кажется сейчас. Отдать бы себе отчет в том, что это — магия момента всего-то лишь. — Надолго ты тут? Тэхён сжимается слегка. Или просто — впечатление… — Еще один день. — Всего? Руки как-то сами притягивают ближе, гладят по спине. Чонгук по непонятным ему причинам тревожится. Как будто что-то тонкое и невесомое вот-вот возьмет и порвется у него глазах. Погибнет красивейший в мире цветок. — А ты? — Тэхён говорит так слабо, что его едва можно расслышать. — Останусь здесь. Звучит, как прощание. Тэхён невольно льнет к нему, оставляет короткий, робкий поцелуй на щеке. И тихонько дышит, согревая воздухом холодное чужое равнодушие. Чонгук теряется от всех этих действий. И нервничает, по-настоящему нервничает. — Тэ, — начинает неуверенно, но Тэхён перебивает. — Не отпускай меня. — Что? — Не давай мне уйти. Закрой дверь, прикажи остаться и я останусь. Мне и так давно уже некуда стремиться, ты же понимаешь. У нас обоих нет дома. Давай… попробуем. — Мы не станем от этого счастливее. — Мне все равно. Все равно. Просто… будь, хорошо? Чонгук растерянно обнимает его, и наконец отвечает на поцелуй. Воздух струится сквозь кольцо его рук. Мир тускнеет, пленительно-томно распахивает голубые глаза. Город волнуется раз. Город волнуется два. Чонгук отнимает ладони от собственных глаз, удивленно разглядывает на коже следы влаги. Действительно, какой настоящий смысл в этой короткой вспышке? Ни тот, ни другой к ней не готовы. Ранить другого страшно, еще страшнее — ранить себя. Потому что мир жесток. Он заберет одного из них, отделит друг от друга лезвием, и как справляться с этим, совсем уж непонятно. Тэхён вообще сомневается, что вынесет. Очередную потерю, очередное расставание. Слишком много для одного человека. Да и никто не вылечит его травмы, как и он не уменьшит чужие. Для чего же он сейчас так тянется к нему, так самозабвенно рассматривает чужие глаза, пытаясь выискать в них ответ? Зачем Чонгук целует его в макушку, тихо обещая обязательно сделать мир чуточку лучше? Зачем, серьезно? Зачем? Будни Чонгука давно состоят из пустых вопросов и пустых ответов. Жизнь не дает понять, что что-то становится проще. Он все так же ничего не знает ни о себе, ни о мире. Ни уж тем более о другом человеке у себя в доме. Они снова сбежали, вернее, перебежали. За океан. Но не в Корею — Кореи больше нет. В английском есть такое прекрасное слово — lifelike. Он готов, не без грустной улыбки, приписать себя к словарю ровно рядом с определением этого слова. И спустя три года готов признать свою первую, настоящую любовь. Тэхён не исчез в воздухе теплой испариной, не остался самой болезненной жизненной главой. Он и не вылечился от страшного детства. Чонгук с годами тоже не стал лучше. Умнее — может быть, совсем капельку, но только не более лучшим человеком. А жаль. Вроде, даже старался. Но, честно говоря, когда Тэхён ответил, что он его тоже, все эти черты не имели абсолютно никакого значения. В ноябре, когда прохладную деревушку близ пограничья захлестнул туман, Тэхён находит работу в местном турагенстве и теперь проводит экскурсии по закуткам их новой страны. Он снова занялся живописью. Несмело, миллиметровыми шагами, боясь отпугнуть это робкое желание или задушить его излишней настойчивостью. Все больше у него — карандаш, темперы, пастель. Чонгук рассматривает один из его эскизов — пейзаж, видимый за окном, приближающийся к рассвету. В каждый штрих словно кто-то вдохнул жизнь. Как ему это удается? Тэхёну здесь нравилось. А Чонгуку почему-то очень нравилось видеть его улыбку. Он опускает руку с листком вниз, и набросок выскальзывает из ослабших пальцев. На кухне горит приглушенный, песочный свет. Тэхён роется в шкафу, убирает туда коробку со специями, нажимает на запылившуюся кнопку. Над плитой включается вытяжка, и очень громко шипит и брызжет подсолнечное масло на сковороде. Уже несколько лет как они готовят каждый вечер по очереди, уживаются как-то вместе, ложатся в разное время, но это — ничего, в общем-то. Мелкие ссоры происходили раз или два в неделю, но в целом им было странно хорошо, если разве что только не брать в расчет кое-какие детали. — Через десять минут, — произносит Тэхён, не оборачиваясь. Чонгук шагает ближе. По привычке обнимает со спины. Тэхён чуть ниже его, немного легче и какой-то хрупкий стал, особенно в последнее время. Чонгуку нравится целовать его в шею, водить кончиком носа за ушком, шептать что-то глупое и случайное, будто самый важный секрет. Он пугающе уязвим перед ним. Наверное, это плата за честные и близкие отношения, то, что оба раскрываются понемногу и становятся ранимее, слабее. Так странно тепло. — Мне надо спросить, — тихонько начинает Чонгук. Тэхён лишь молча ждет, но у него ощутимо ускоряется ритм сердца, дыхание. Да, он уже знает. Все знает. — Я кое-что нашел у тебя в рюкзаке… — Ты трогал мои вещи? — Ты сам сказал, чтобы я взял оттуда ключи, мне пришлось перерыть все карманы. И, в общем, случайно так вышло… Тэхён дрожащими руками делает газ тише. Закрывает глаза. — Тэ, ты собирался ее выпить? Кажется, где-то за стеной хлопает дверь. Соседи ссорятся, наверное… Тэхён и впрямь собирался. Дважды. Но не хватило смелости, сил. А теперь по его же глупости секрет всплыл на поверхность, и поздняк уже отговариваться. Чонгук ведь все прекрасно понимает. — Что это? — мягко спрашивает Чонгук. Тэхён не может вдохнуть. Взгляд цепенеет. — Синильная кислота. Вздох. Что в нем? Разочарование, неприязнь, злоба? Тэхён поворачивается к нему, тонкими пальцами обхватывает чужое лицо и беззвучно просит прощения. Внутри так колет, и так страшно. Тэхён ощущает на себе груз вины. Тяжелые годы сожительства, симпатии огромным камнем легли на его плечи, ведь он обещал, что останется рядом. Обещал. Его ресницы дрожат — Чонгук смотрит с дикой обидой. Как тогда, впервые. Чувство, будто его предали много-много раз, каждый из которых он прощал снова и снова. — Ты же сам говорил, что надо жить, Тэ. — Я знаю… — Ты, вроде, говорил, что любишь... — Я… я… прости… — Почему ты молчал? Мы могли что-нибудь сделать. Мы бы пошли к психологу, психиатру, я не знаю, к кому угодно! Мы решили бы все вместе! Разве не этому ты меня учил? — Чонгук… Тот не дает ему закончить, хватает за руки, целует их, прижимает к щекам. На самом деле, Чонгук просто не хочет плакать у него на глазах. Страх за любимого человека — худшее, самое невыносимое из всех доступных чувств. У него паника в голове, кошмарно мечется сердце. А если бы он не нашел? Если бы он одним утром проснулся и нашел бы его в постели мертвого? — Я не смог и никогда не смогу, — шепчет Тэхён. — Я выкину ее. — Я уже выкинул за тебя. — Мне… очень плохо. Прости, прости меня. Не знает, как еще сказать. Утыкается лбом туда, где у Чонгука ярко бьется сердце. За спиной у него жарится уже чересчур долго, наверное, рыба. Чонгук позволяет своим рукам гладить его волосы, растворившись в странном моменте. Они покачиваются — почти танцуют в жидком свете сенильных ламп. Пахнет ужином, бесчинной жизнью и западом. И бесперечь льется дождь.

...