Псы Аскабана

464 год, осень. Неизвестные земли. — Рекра, ты уверен, что это здесь? — голос спутника дрожал, хоть он и пытался казаться спокойным. Песок был везде: под ногтями, в волосах, в трещинах кожи. Рекра вместе с ещё одним мужчиной, худым и морщинистым, пробирались вниз, соскальзывая по горячему песку. Каменные своды скрывались в полутьме, а запах внутри был тяжёлый и сухой, как вековая пыль. — Уверен, — ответил Рекра, не оборачиваясь. — Двигайся, пока ветер не стих. Ночь была холодной, но песок под ногами оставался тёплым от дневного зноя. Среди песчаных волн чернел силуэт полузасыпанного храма, о котором ходили только слухи. Рекра шагал первым. Капюшон скрывал лицо, но глаза горели нетерпением. Мужчина позади то и дело оглядывался, словно в каждой тени ему мерещилось что-то живое. — Странное место, — пробормотал он. — Сколько лет тут никого не было? — Достаточно, чтобы забыли даже, что тут было, — отрезал Рекра. Они подошли ближе. Камень у входа был выщерблен ветром и временем, по стенам скользили полосы песка. Свет от подожённого факела едва освещал старые узоры, где местами угадывались странные символы и силуэты, потерявшие смысл. — Помогай, — скомандовал Рекра. Вместе они откинули несколько крупных плит, за которыми открылась узкая щель. Изнутри пахнуло пылью и холодом древних стен. Рекра первым пролез в проём, едва не зацепив плечо. Второй последовал за ним, спотыкаясь и тихо ругаясь. Внутри было темно, свет факела слегка проходился по ближайшим стенам, скрывая всё, что было дальше пары вытянутых рук. Песок тут лежал даже на каменных колоннах, делая их похожими на статуи, поглощённые пустыней. — Смотри, вон там, — шепнул Рекра, кивая в глубину зала. На алтаре виднелось что-то металлическое, наполовину заваленное песком. Они подошли, смахнули слой пыли. Это был цилиндр — узорчатый, чуть потускневший от времени, но целый. Из одной трещины внутри мерцал слабый синий свет, как дыхание спящего. — Это невозможно… — выдохнул спутник. — В пекло всё! Как он мог сохраниться столько лет?.. Рекра смотрел на находку с жадным блеском в глазах. Мгновение они оба молчали, слыша только своё дыхание и шорох песка. — Уходим, быстро! — наконец сказал второй, но не успел сделать и шага. Рекра резко обернулся, глаза сузились. В следующую секунду его рука метнулась к поясу, и лезвие блеснуло в тусклом свете. Удар. Мужчина лишь захрипел, хватаясь за горло, а на песок упали тёмные капли крови.  Рекра стоял над телом, тяжело дыша. Его лицо было каменным. Он с силой выдернул цилиндр из песка, начинавший сиять интенсивнее, и быстро спрятал под плащ. Снаружи ветер усилился. Не оглядываясь, Рекра выскочил наружу и побежал к кораблю, что ждал у берега. Ноги тонули в песке, сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Ночь уже взбесилась штормом, когда он добежал до берега. Волны с шумом бились о деревянный причал, а у трапа стоял капитан, сутулый, в плаще, трепещущем на ветру. — Где тот второй? — крикнул капитан, перекрывая рев бури. — Разве твой хозяин не говорил, что ему плевать?! — огрызнулся Рекра. — Главное было достать то, что нашли! — Проклятье, идиот! У него было снаряжение за кучу денег! — заорал капитан, но в этот миг волна ударила в борт, корабль заскрипел, и доски под ногами едва не лопнули. Они прошли с наёмниками по палубе, на которую дождь лил без остановки. За спиной слышался стук волн о борт, мачта стонала от порывов ветра. В узком коридоре, пахнущем мокрым деревом и старой солью, скрипели доски, и каждый шаг отдавался эхом. В каюте горела одна масляная лампа, и её дрожащий свет делал лица похожими на грубые маски. Капитан снял мокрый плащ, бросил на спинку стула и не моргая уставился на Рекру. Безмолвные наёмники разошлись по углам каюты. — Выйдите, я позову в колокол, — с прищуром в глазах обратился капитан к двум мужчинам. Через пару секунд дверь захлопнулась, а в комнате остались только двое. — Ну? — спросил он тихо, но так, что за этим «ну» чувствовалась угроза. — Говори. Рекра опёрся локтями о стол, шумно выдохнул, словно сбрасывая тяжесть. — Мы нашли его. Глубже, чем думали… почти под завалом. Цилиндр. Весь в старых узорах, с трещиной… и оттуда свет. Синий. Не обычный свет. Будто он… дышит. Капитан провёл ладонью по столу, размазывая капли воды, а потом задержал руку — так, будто хотел что-то сказать, но передумал. — И что ещё ты там видел? — тихо спросил он, не глядя. Рекра на миг отвёл взгляд, глаза его потемнели. — Песок… трещины… и… что-то ещё. — Голос сорвался. — Будто стены… шевелились. Как тени, но они не от нас. И звук… — Звук? — капитан поднял голову. — Словно кто-то шептал. Слишком тихо, чтобы разобрать слова… но я слышал. Мы оба слышали. — Он провёл рукой по лбу, как будто стёр пот, которого там не было. — Я не знаю, что это было, но чувствовал, как что-то… смотрит. В каюте стало ещё тише. Шум шторма за бортом вдруг казался далёким, почти глухим. Лишь потрескивала лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени. — Ты уверен, что взял только цилиндр? — спросил капитан. — Ты ничего больше не трогал? — Ничего, клянусь, — ответил Рекра быстро, но голос его дрогнул. — Но там… там будто что-то ждёт. Я не знаю, что это. И это хуже всего. Капитан молчал, всматриваясь в него, и на миг лицо его стало почти испуганным, но сразу же вернулось холодное выражение. — Ладно, — сказал он наконец. — О том, что ты видел, — ни слова. Даже ему. Понял? Рекра кивнул, но по глазам было видно: он до конца сам не понимает, чего боится больше — того, что осталось в храме, или того, что ждёт их теперь. Лампа слегка качнулась от толчка корабля, и на секунду в углу промелькнула тень, похожая на человеческий силуэт. И оба посмотрели туда, но там снова было только дерево и пустота. Капитан спохватился не сразу, он подумал, принимая решение и постучат по железяке на стене. Шум шторма за бортом казался ближе, чем несколько минут назад. Звонкий звук колокола раздался по каюте капитана. — Дай сюда, — сказал он наконец. Рекра коснулся груди под плащом, будто проверяя, на месте ли цилиндр, но не вынул. — Только хозяину, — жёстко произнёс он. — Таков был уговор. В каюте повисла напряжённая тишина. Наёмники, словно по команде, подошли ближе, и их руки невольно легли на рукояти кинжалов. Однако капитан жестом остановил их, подняв ладонь. — Хорошо, — произнёс он, и его голос стал тише и холоднее. — Пусть будет по-твоему. Но если ты солгал, то не доплывёшь до берега. Рекра лишь кивнул. Ветер за дверью завыл громче, и корабль чуть накренился, скрипя досками, словно напоминая: за эту находку они все могут заплатить дороже, чем серебром. Буря не прекращалась. Пока они приближались к маленькому порту, погода становилась только хуже. Шум, грохот, словно сотни молотов били по сваям. Ветер рвал паруса, пена летела в лицо. Рекра стоял у борта, сжимая пальцами холодную, скользкую древесину и думал, что до земли может и не добраться — что море заберёт его вместе с этим проклятым цилиндром. В последний момент корабль резко двинулся вперёд, и он спрыгнул с трапа, с глухим стуком приземлившись на влажную поверхность причала. — Будьте прокляты, волны! — хрипло крикнул он в ревущую ночь, с безумным блеском в глазах и засмеялся. — Никто не смог остановить меня! Жалкое древо спасло от вашего гнева! В ту же секунду поднялась волна, с хлёсткой злостью сбив его с ног. Вода обожгла кожу, будто кипяток, но он поднялся. Смыть его было бы проще, но его гнев сейчас не смыл бы никто.  Выплюнув склизкий яд, который только что окатил его с головы до ног, он резко встал, будто что-то вспомнил, и побежал в сторону света. Пару отскоков сапог по каменной дорожке и он уже стоял на крыльце, толкая ручку. Дверь слетела с щеколды, а беглец влетел в зал. Рекра стоял в трактире, где коптились две свечи. На шум обернулся толстый трактирщик. На его сальное лицо падал свет от языков пламени пары свечей. Сюрко, вместе с потрёпанной рубахой, покрывало его внушительную фигуру, а рукава были засучены до локтей, чтобы было удобнее орудовать за трактирной стойкой. Его густая и неухоженная борода покрывала половину его лица, отчего он казался ещё шире. — Гнать бы тебя в могилу, Рекра, да постояльцев и так мало. Весь пол облил, — проворчал трактирщик, наливая горячего пойла. Задыхаясь, новый постоялец сбросил плащ на скамью у входа и с грохотом свалился на стул. В ответ послышался жалкий, занывающий и недовольный скрип сиденья, не ожидавшего новых гостей. Ещё раз осмотрев, нового собеседника, трактирщик протянул кружку. — Держи. Пожалуй всё, что тебе нужно это тёплый хмель. Рекра закашлял, задыхаясь от нехватки воздуха и сплюнул своё отвержение на пол. — Куда, мать твою! Сегодня только мыли полы! — вскричал трактирщик, но Рекра уже был на ногах и не обращал внимания на его возмущения. — Где сейчас Бейлон? — спросил он, протирая свой рот рукавом от рубахи. — Старейшина? Да чёрт его знает, — насмешливо ответил трактирщик. — А чего тебе надо то? Денег в долг взять? Рекра затормозил с ответом, немного косо поглядвая по сторонам. — Мне… Не важно. У меня есть информация, которую я могу продать ему, — растерянно ответил Рекра. — Хмм… Ладно, не хочешь говорить — не говори. Только с тебя тогда 50 медных за хмель, — ответил трактирщик, указывая Рекре на металлический ящик с отверстием, который был намертво прибит в трактирную стойку. Рекра начал быстро трогать себя на местах, где есть карманы, в поисках медяков, и, нащупав горсть, откинул нужную сумму денег. Ещё раз оглядев пустой трактир и бросив косой взгляд на сального мужчину, Рекра прихватил плащ и вышел. Дождь продолжал резать острыми каплями ю, отчего вся земля буквально растекалась под ногами. Мужчина пробежал по грязи, несколько раз чуть ли не падая, и свернул за дом. В паре метрах от него стоял небольшой одноэтажный дом с маленькой башней по центру. Он забежал на крыльцо и, подойдя к двери, начал барабанить в неё кулаком. — Бейлон, открывай, я пришёл с новостями. Спустя несколько секунд открылся небольшой засов на двери и выглянула пара женских глаз. Она сузилась, рассматривая прибывшего и, опознав в нём знакомое лицо, засов закрылся, а дверь отворилась. — Входи быстрей, — проговорил недовольный женский голос. Рекра вошёл на порог и снял с себя верхнюю одежду, по которой бежала вода. На кухне горел свет от свечей и было слышно, как закипает вода. — Чего льёшь воду! — И с этими словами прилетел подзатыльник от женщины, которая впустила его. Это была Элисия, жена старейшины. Невысокая худощавая женщина, всё еще держала спину прямо, продолжая нести на своих плечах бремя многих поколений. На лице отпечатались бесконечные истории, рассказанные мелкими морщинами, расходящимися из уголков ее глаз, которые таращились на мужчину. Старый тускнеющий взгляд уже не отражал живости, только долгую и тяжёлую жизнь. Ее каштановые волосы, в перемешку с серебром, были завязаны платком. Время придало этим волосам серебристый оттенок, который она так тщательно скрывала на протяжении нескольких лет. Спустя несколько лет она устала бороться с этим и просто напросто смирилась. Длинное одеяния из грубого льна, расшитое тонкими узорами из растительных мотивов и древних символов почти доставало до пола. Элисия встряхнула им, кинув какую-то тряпку перед входом. — Протирай, — недовольно проворчала женщина, ожидая, когда тот уберёт всю воду. — Чтобы когда я спустилась, здесь ни капли не осталась! — и с этими словами она пошла в ту самую башню, которая виднелась с улицы. Рекра наскоро протёр пол, несколько раз проклиная погоду и сварливую жену старейшины и отряхнул руки. Встав у дверного проёма на кухню, он заметил небольшую металлическую печку из которой исходило яркое оранжевое пламя. На самой печке стояла кастрюля вместе с поскакивающей крышкой. И снова прилетел подзатыльник. Так неожиданно, что Рекра чуть не уронил небольшой предмет, всё время лежащий в его руке. — Из-за тебя чуть ужин не сбежал, бестолочь! — проворчала Элисия и подошла к кастрюле. — Вернулся, — послышался голос позади него. Рекра обернулся и увидел тёмные глаза, всматривающиеся в него. Тонкая, седая борода едва достигала кодыка и была довольна скудная на вид. Он прошёлся по ней тремя пальцами правой руки, держась левой за тёмную, твёрдо высеченную трость. Тёмно-синее одеяние из замшелого материала, слегка колыхнулось с движением руки, из-за чего можно было увидеть ожог на его правой руке размером с ладонь. — Ну и где эта вещица? — не торопясь спросил мужчина. Рекра разжал правую руку и протянул вперёд. В ладони показался узорчатый циллиндрический тубус. — Хорошо, очень хорошо, — проговорил старейшина. — Жена, принеси кошель. Элисия взглянула на предмет, который держал Рекра и зашла в соседнюю комнату. — Значит сейчас, ты возьмёшь моего коня и поскачешь в соседнюю деревеню, скажешь, что ты нашёл, что просил Морла. Отдохнуть можешь в гостинице по пути. И никому не слова об этом, иначе можешь не рассчитывать на долгую жизнь. Ты всё понял? — Всё, — тихо проговорил Рекра и протянул тубус старейшине. В ответ, в его руку вложили свёрток, который звенел парой серебряных и одной золотой монетой. Он впихнул их в карман и вышел из дома старейшины. Задний двор, обрамлённый каменными стенами и старинными деревянными заборами, становился камерой для особой интимности природы. Дождевые капли создавали ритмичный топот, а капли на мокрой земле отбрасывали сверкающие отблески лунного света. Под навесом амбара с виноградными лозами стоял гордый тёмный конь, чьи копыта слегка продавливали сырую землю, неподалёку от каменного стойла. Лошадь, могучая и благородная, стояла под навесом, охраняемым крышей с виноградными лозами, неподалеку от каменного стойла. Её блестящая шерсть, словно чёрное зеркало, отражающее сумеречный свет и ветви деревьев, колыхающиеся под дождем, была слегка мокрой. Тяжёлое дыхание сочившееся из ноздрей и редкие пофыркивания, будто бы подгоняли Рекру. Недолго думая, мужчина отвязал лошадь, открыл стойла и поскакал из деревени в ту, где должен был находиться посланник Морла. — Давай, животное, потарапливайся, будто я хочу мокнуть под этим дождём. Дорога туда и обратно и больше мы с тобой не увидимся. Под копытами лошади хлюпала грязь, и как смола, разлетаясь во все стороны, слипалась друг с другом. Лошадь, с такой же мрачной натурой, как и её хозяин, тяжело переставляла ноги, словно опасаясь собственной тени или слыша что-то, что было недоступно человеческому слуху. Но что было точно слышно, так это звонкие раскаты грома с неба. Тучи нависали низко, прямо над головой Рекры, пытаясь сдавить череп вместе с небесным сводом, пока ветер, налетая резкими порывами, бросал в лицо холодные капли дождя. Создавалось впечатление, что это не вода, а мелкие льдинки. Они пробивали насквозь промокший плащ, который, став тяжёлым, пытался утянуть Рекру обратно в грязь, к земле. Он уже молчал, даже не чертыхался, ведь на это не хватало сил. Только его пальцы крепко сжимали поводья, а челюсть каждую секунду пощёлкивала от холода. Словно всё внутри выжидало: вот, ещё чуть-чуть — и всё вместе выльется наружу. В этой тьме, в этом холоде, с вонью мокрой травы и старой листвы, он был один на один со всем, что окутывало его. И тогда это случилось. Молния. Такая, что будто расколола саму плоть неба. Ослепительно-белая и неимоверно быстрая она ударила в паре десятков метров в одно из деревьев. Земля дрогнула, воздух затрещал, как тряпка, рвущаяся у самого уха. Конь, ослеплённый вспышкой яркого белого света взвизгнул, встал на дыбы и рванулся назад, вверх, прочь от ужаса, который спустился с небес. Поводья, находившиеся в руках всадника выскользнули, а седло качнулось туда же, куда и конь. Рекра не успел выругаться. Только услышал хруст — и уже летел. Плечо встретилось с грязью первым, потом локоть, потом затылок. Мир резко стал чёрным, будто его выключили и всё исчезло. …Когда он пришёл в себя, первое, что было слышно — это громкие отдалённые капли дождя, которые барабанили лужу рядом с ним. Такие же капли врезались и в него. Хлестали по лицу, как хозяева истязали своих рабов, чтобы они беспрекословно подчинялись их воле. В ушах стоял глухой шум. С каждой секундой тошнота подступала всё ближе, а в затылок будто кто-то вонзил раскалённую спицу. Рекра вытер лицо, но обнаружил что тёплая кровь сочилась из левой части его лба, пока ладони дрожали. Пальцы немного онемели. Всё тело изнывало от боли, которую оно недавно прочувствовало всей поверхностью, а дышать было куда тяжелее, чем после бега под палящим солнцем. Пахло мокрой землёй, кровью… и чем-то ещё. Страхом? Он перевернулся на бок, застонал, сглотнул и попытался разглядеть что-то вокруг. — Живой… вроде как, — прохрипел сам себе, и закашлялся, от чего воздух покидал его лёгкие и становилось ещё тяжелее дышать. Коня не было. Лишь какие-то линии от копыт. Размытые, уходящие чуть в сторону. Изучая этот протяжный след, он наконец увидел, разглядел куда шли все эти линии из грязи… В нескольких метрах, чуть ближе к оврагу, чёрная туша дёргалась в грязи. Рекра медленно начал двигаться вперёд на четвереньках, не в силах подняться после такого приземления. Он упорно продвигался вперёд, преодолевая грязь, хлюпающую под ногами, и боль, словно это был путь к его лучшей жизни. Рекра полз на коленях и локтях, оставляя за собой след, похожий на след раненого животного. Лишь проползя четыре широких человеческих шага, он смог увидеть полную картину. Конь лежал на боку, застыв в какой-то мучительной агонии, а его ноги бесконтрольно двигались, будто он ещё пытался подняться и продолжить борьбу, но был уже не в силах. Шея коня была пронзена острым деревянным суком, который вошёл под узким углом, чуть сбоку, ближе к основанию черепа. Древесина была старой, влажной, с выщербленными краями и казалась живой. Как будто жало, вонзившееся в плоть, навсегда остановившее жизнь. Из раны хлестала кровь. Сначала была густой и ярко-красной. Затем она начала вытекать медленно, словно из повреждённого сосуда. Шерсть вокруг потемнела и испачкалась в грязи и крови, а живот лошади поднимался и опускался всё реже. Глаза были открыты. Зрачки расширены. Он видел. Рекра застыл, пока смотрел в эти глаза. В них было всё от страха и боли до понимания и смирения. Вода стекала по морде животного, смешиваясь с дождём и сукровицей (p.s. в просторечье — выделяющаяся жидкость, и имеющая примесь крови, часто вытекающая из мелких ран или пораженных тканей). — Мать твою… — выдохнул Рекра, осев на колени. Злость поднялась волной. Хотелось ударить землю. Вырвать этот сучок. Разбить череп тому, кто оставил тут это бревно. Кричать. — Ещё этого мне не хватало, — прошептал Рекра, думая, что делать дальше. Лишь стиснув зубы и поднявшись, к нему пришло единственно верное решение. Обдав землю тяжёлым взглядом, на глаза попался камень. Такой же серый и угрюмый, как приговор сегодняшним днём, ведь всё, что происходило на данный момент, было как сплошное наказание. Он подошёл. Поднял. — Тяжёлый, — подумал Рекра, держа камень в дрожащей руке. Когда пришло время вернуться к коню, дождь усилился, и капли начали громко стучать по камню в руке мужчины, словно подталкивая его к единственно верному решению. Конь, наблюдавший за происходящим, подёргивал ногами в грязи, издавая рваные вздохи. — Ты хороший был… — произнёс он тихо, без злобы. Только с сильной усталостью в голосе. Рекра занёс руку в воздухе и замер. Взгляд коня встретился с его. Молния вдали ещё раз сверкнула, отразившись в этих глазах. Глубоко, будто в бездне. И тогда он ударил. Череп не выдержал сразу. Конь взвизгнул. Отчаянно. Пронзительно. Как будто вырывали душу. Ещё один удар. Камень соскользнул, кровь брызнула в сторону, но часть капель упали на лицо Рекры. Наконец, третий удар был последним. Тишина. Только дождь. Камень медленно упал из рук в грязевую лужу. Лицо Рекры было белым, как глина. Он стоял, дышал, не мигая, и только слева по щеке текла кровь от ссадины, в которой смешались лошадиная жизнь и человеческая боль. Он пошёл. В этот раз просто пошёл. Не оборачиваясь, не обернувшись, как сделал бы раньше. Всё, что нужно было сделать, — сделано. Каждый шаг его вяз в земле, пока плащ волочился тяжёлой пеленой. Под ногами — грязь, кровь, следы, которые дождь всё равно смоет. Всё сотрёт. А трактир был где-то впереди. Там — тепло. Огонь. Крыша. И одиночество, которое не кричит в ответ. …Он шёл, хотя и не вёл себя как человек. Скорее тащился, как оторванный кусок мира, выброшенный наружу. Глаза уже нормально не моргали, взгляд не фокусировался. В ушах стоял прежний шум — не просто от дождя, а гулкий, низкий, как будто где-то под кожей гремели колокола, разбивающие череп изнутри. Каждый шаг давался тяжело. Ботинки прилипали к грязи, и с каждым отрывом от земли казалось, будто она пытается оставить его себе. Плечи болели. Спина ныла. Кровь от ударов на руках и лице начала густо стынуть, склеивая кожу с тканью. Под ногтями грязь вперемешку с кровью, а меж зубов всё тот же вкус железа. Он не чувствовал себя живым. И даже не мёртвым. Просто — существующим, как болото. Как старая кость, валяющаяся под дождём. При сравнении со старой костью, Рекра навёл себя на мысли, что тот конь через пару месяцев превратится лишь в кости, от чего ему стало противно, и он попытался смести мысли в голове. Перед ним возвышалась тёмная стена деревенской гостиницы. Когда-то под её навесом хранились бочки с алкоголем, но теперь он казался немощным, словно старик, потерявший свою силу. Окна гостиницы были темны, лишь в одном из них, на верхнем этаже, едва теплился свет, словно свеча в руках умирающего. Он подошёл к двери. Потянул на себя. Она не поддалась. Только скрипнула. Заперта. — Открывай, мать твою, — тихо выдохнул он и ударил кулаком в доску. Ответом был только стук дождя. Никто не открыл. Даже пёс, обычно дремавший под крыльцом, сегодня, кажется, предпочёл не знать, что происходит. Рекра снова ударил, на этот раз сильнее. Доска издала глухой звук, и через несколько секунд где-то вдали, за перегородкой, послышались шаги. Они были медленными и как будто неохотными. — Кто там, в такую бурю? — прокряхтел голос. — Мне нужен ночлег. Деньги у меня есть, староста деревни дал. А сейчас открывай. — Чёрт… — заскрежетала щеколда. — Только не надейся, что я тебя не узнал. Если после тебя опять будет пол в моче, будешь спать в сарае с крысами. Дверь отворилась. На пороге стоял тощий мужик с фонарём. Лицо длинное, подбородок острый, нос, как у ястреба. На нём висел халат, насквозь пропитанный дымом и варёным хмелем. Рекра шагнул внутрь. Вода стекала с него прямо на деревянный пол. Под ногами тот жалобно заскрипел. — Твою ж… Да ты же как после бойни. Что у тебя с лицом? — Не твоё дело. Есть свободная комната? — Только чердак. Всё остальное либо разобрано, либо давно сгнило. — Сойдёт, — буркнул Рекра, скинув мокрый плащ на пол. Он осел у стены, на корточках, потому что не мог удержаться на ногах. Трактирщик закрыл дверь, отвернулся и пошёл за свечой. Пока он хлопал по ящикам, Рекра посмотрел на свои руки. Те дрожали. Камень всё ещё чувствовался в пальцах — его форма, тяжесть, шероховатая структура. Будто он вонзился в ладонь навсегда. Он вспомнил, как кровь коня стекала по камню, по его запястью, как паром выходила из горячего тела, пока не стала густой. Ему пришлось убить. Не в бою, не с яростью или криком. А обычного животного, которое исполняло приказ всадника. И, хоть разум кричал, что это было нужно, чтобы конь не страдал, сердце гудело иначе. Оно не верило. Оно било медленно, как барабан в пустой пещере. — Идём, — проворчал трактирщик, возвращаясь. — Свеча есть, но ветер опять дырку в крыше выдул. Так что не жалуйся, если утром проснёшься в луже. Поднимаясь по старым ступеням, скрипящим так, будто они протестуют против каждого гостя, наступающего на них, Рекра чувствовал, как ноги становятся ватными. Каждый шаг отдавался в затылке гулом, каждый вдох казался чужим. — Сраный конь, — подумал Рекра. — Не хватало себе ещё и голову проломить. Чердак встретил его затхлой плесенью, паутиной и запахом мышиного помёта. Но был хоть какой-то матрас, старый, скомканный, в углу, и даже покрывало. — Вот и всё. С тебя после буря спросит, не с меня, но вот монетки ты пожалуй сейчас отдай — сказал трактирщик, косо взглянув на постояльца. Вложив несколько медяков в ладонь старика, Рекра заметил, как молча открывался его рот, будто тот пытался посчитать монеты вслух. — Ещё две, — тихо проскрежетал старик. — Раньше же было ровно столько, — сказал Рекра. Трактирщик поднял глаза и тонким, но грубым взглядом обратился к нему, ничего не сказав. Рекра опустил глаза и, доложив ещё две монеты, завернул кошель обратно. Старик развернулся, зажав монеты в кулаке, и закрыл дверь. Издав тихий вздох, мужчина бросил сапоги и рухнул на матрас. С потолка медленно стекала капля, похожая на те, что попали ему на лицо после нескольких ударов по голове коня. Каждые пять секунд появлялась новая. Она падала на пол со звонким и отчётливым звуком. В этом ритме слышалось что-то зловещее, как если бы сама природа отсчитывала часы его смерти. Рекра закрыл глаза, но перед ним вновь предстали глаза коня, отражающие молнию, тёмный небосвод и… камень. Он не знал, сколько пролежал без сознания. Возможно, час, а может быть, всего минуту. Но внезапно ему стало очень жарко, воздух вокруг него стал тяжёлым и наполнился запахом гари. Казалось, на чердаке кто-то есть, кроме него. Рекра сел и прислушался. Вокруг царила тишина. Но внутри его сознания… эхом раздавался один-единственный звук. Крик. Протяжный, похожий на лошадиный… или человеческий? Он не мог понять. Однако он был уверен в одном: ночь ещё не закончилась, и его путь только начинается. Рекра проснулся не от света — его не было вовсе. Ни утреннего, ни свечного. Только хриплый воздух и холод, как будто под ним была не подгнившая солома, а снег. Он не спал, просто отключился где-то между приступом тошноты и рвущим грудь кашлем. Сознание ушло, забрав с собой ужасные образы из глаз, но оставив звук. Тот самый рваный, клокочущий крик, что, казалось, цеплялся за внутренности. Рекра сел. В груди хрипело, а в горле пересохло, как в жаровне. Он провёл рукой по лицу — ноздри слиплись от засохшей крови. Где-то по щеке тянулся тонкий, рваный след, будто коготь проскользил по коже. Мог быть и сучок, когда падал, или осколок от камня. Уже неважно. Вставая и прихрамывая, каждое движение отдавалось в позвоночнике, будто кто-то загнал в него клинья. В груди играла пустота. Не печаль. Не злость. А именно пустота, когда Рекра смотрел на коня в последний раз. Просто смотрел. Обернувшись, он глянул на пол. Там, где с крыши капала вода, теперь образовалась небольшая лужа. В ней отражалось окно, а за ним — всё та же чёрная ночь, измученная дождём и ветром. Он спустился по скрипучим ступеням, но выглядело это так, как люди спускаются не в трактир, а куда-то под землю — в чрево склепа. Внизу было тихо. Даже слишком. Пламя свечей погасло, только в углу светил забытый светильник. Ни трактирщика, ни гостей. Подойдя к стойке, Рекра с удивлением обнаружил, что она пуста. Кружки были перевёрнуты, а стол остался сухим, как если бы здесь уже давно никто не сидел. Казалось, что события прошлой ночи произошли в каком-то другом измерении. Рекра налил себе немного воды из старого кувшина и нашёл хлебную корку в потрёпанной временем миске. Он жевал её очень долго, после таких событий ему нужно было хоть чуть-чуть восстановиться. Однако, каждый раз, когда Рекра сжимал челюсти, в его сознании всплывали воспоминания о том, как он заносил камень и наносил удар. Это повторялось снова и снова, и поэтому он отложил корку в сторону. Закончив, Рекра вытер губы, чувствуя на языке неприятный привкус сырости и чего-то горького, почти металлического. В трактире стояла глухая тишина, казалось, что даже старые стены дышат холодом и чем-то неуловимо чужим. Он тяжело поднялся по крутой деревянной лестнице, доски тихо жаловались под его весом, и вернулся обратно на чердак — досыпать эту беспокойную ночь, хоть на короткое время забыть всё, что осталось за дверью. Сон накрыл быстро, как тёмная волна, но не принёс покоя. Сначала он снова оказался в том храме. Лунный свет сочился сквозь трещины в сводах, и казалось, что сами камни чуть дрожат, словно дышат. На стенах старые узоры шевелились, едва уловимо перекатываясь, как змеи под кожей земли. Рекра шагал медленно, песок под ногами шуршал, но этот звук почему-то отзывался эхом, будто храм был глубже, чем он мог увидеть. Вдруг из темноты послышался шёпот. Не слова — а хриплый, сбивчивый звук, от которого стыла кожа. Он замер, прислушиваясь, но шёпот то затихал, то возвращался, напоминая дыхание огромного зверя, спрятанного в темноте. Рекра сделал шаг, и песок под ногами вдруг зашевелился. Из него медленно выползла тонкая чёрная рука, костлявая, но живая, а за ней другая и ещё одна, как будто весь пол храма был покрыт такими руками. Они не хватали, не тянулись к нему, а просто лежали, слегка шевелясь, как трава под ветром. Он хотел уйти, но ноги стали тяжёлыми, словно налились свинцом. В груди холодом отозвался страх, который даже не мог назвать. Тогда шёпот стал громче, а на стенах старые узоры начали складываться в неведомые знаки, пульсирующие мягким синим светом. Свет бил в глаза, в самые мысли, оставляя следы, будто он видел что-то, чего не должен был видеть. «Не буди… не открывай… оно… ждёт… оно… внутри…» Шёпот превратился в многоголосый ропот, как шум тысяч насекомых, и с каждой секундой становился невыносимее. Из трещины в стене послышалось хриплое дыхание, и Рекра увидел там нечто, похожее на глаз. Глаз, полный бледного, мёртвого света, без зрачка, но с чем-то похожим на тонкие сосуды, пульсирующие в такт шёпоту. Вдруг за его спиной послышались шаги. Он обернулся — и увидел самого себя. Только этот другой Рекра был старше, с усталым, измученным лицом и глазами, полными ужаса. Этот другой что-то шептал, протягивая руку к нему, но слов не было слышно, только с губ срывалось бессмысленное движение. Рекра хотел закричать, но горло перехватило, и только глухой стон сорвался с губ. В этот миг тени в храме сдвинулись и накрыли всё, как живая стена. Всё вокруг стало жидким, словно он стоял не на песке, а на воде, чёрной и густой, а из неё, медленно и бесшумно, поднимались чьи-то силуэты без лиц. Они не приближались, просто стояли, но в их присутствии чувствовалась такая древняя сила, что хотелось опуститься на колени. Среди этих теней Рекра вдруг увидел цилиндр — он светился всё ярче, но свет его не давал тепла, а холодил до костей. «Ты не должен был…» — вырвалось эхом из темноты. «Ты не сможешь уйти…» — вторило за ним. Вдруг песок под ногами треснул, и Рекра рухнул вниз, в тёмную бездну, полную звуков, которые он не мог понять: обрывки слов, плач, чей-то далекий хрип. Он падал бесконечно, а цилиндр вспыхивал в руке всё ярче и ярче, пока свет не резанул глаза. Рекра резко проснулся. Горло саднило, как после крика. Встречала его всё та же чернота, не успевшая уступить место рассвету. Сквозь треснувшее оконце чердака пробивался слабый свет — не то лунный отблеск, не то ранняя заря, тусклая и вялая. Мир ещё не проснулся, да и вряд ли хотел после такой ночи. Он сидел, тяжело дыша, а пальцы дрожали. Перед глазами всё ещё стояли эти шевелящиеся узоры и безликие силуэты, а где-то в груди холодом отозвался шёпот, который, казалось, не утих даже наяву. Тишина держалась крепко, будто старалась не потревожить того, кто претерпел все прелести жизни, только ветер слегка завывал ударяясь о крышу и проникая в узкие щели. Чердак всё так же пах плесенью, пылью и старой древесиной, насквозь пропитанной временем. Где-то в углу медленно капала вода. Рекра с неохотой сел, шорох плаща разорвал вязкую неподвижность. Рядом с ним темнело мокрое пятно — влага пробилась сквозь трухлявые доски и медленно стекала на пол. Он вздохнул, с трудом поднялся и, хромая, достал из угла старое тряпьё, на которое вчера вскользь указал трактирщик — когда-то это была рубаха. Сухая, но пропахшая дымом, запах сразу же ударил в нос. Бросив тряпьё, Рекра остановился на минуты и начал наблюдать, как серая тряпка пропитывается водой, становясь на пару тонов темнее. Водяную лужу он вытер неторопливо, машинально, как будто это было частью его утреннего ритуала, хотя и был здесь Рекра первую ночь. Проведя тряпкой последний раз, он откинул её примерно в ту же сторону, где она и лежала. Тело отзывалось болью: затёкшие плечи, скованная шея, ломота в пояснице. Суставы скрипели, как ржавая дверь, а дыхание давалось с трудом, возможно, после вчерашнего падения он что-то себе повредил, но кто он был такой, чтобы выдавать себе лекарские умозаключения. С такими проблемами ему явно нужно будет обратиться к лекарю, как-никак и деньги появились, однако на это сейчас не было времени. Мужчина встал и медленно поковылял за вещами, будто тело вспоминало, как это — жить. Плащ, висевший у стены, стал жёстким, как старый панцирь — покрытый коркой белых разводов и грязи, он хрустел при сгибе, от чего Рекре пришлось постараться натянуть его на себя. И хотя высохший плащ следовало слегка сполоснуть, однако без него он чувствовал бы себя обнажённым, как будто лишённым слоя, который разделял его и остальной мир, а терять ещё несколько часов, дожидаясь просушки у камина, он не планировал. Умывальник был крохотным, с небольшими трещинами по всей поверхности, а вода в нём — ледяной. Она остриём проходила по пальцам, напоминая о стёртой коже на кистях рук. Вдобавок шрам, оставшийся вчера на лице, начал зудеть после попадания воды. Взглянув в умывальник, Рекра не совсем узнал себя, в отражении воды лицо казалось каким-то чужим и разломанным. Мна миг его мысли вернулись к тому, что осталось позади: храм, скрытый в песках; обрушенные своды, корабль, будто выточенный из самой ночи, конь, падение, камень… Всё это было ради одного жалкого цилиндра. Он нёс его. Не знал зачем, но и не хотел знать, ведь всё, что ему было нужно, это деньги за выполненную работу. Однако, несмотря на эти убеждения, Рекра прекрасно помнил, как свет в камне едва мерцал и будто манил его. Встряхнув головой и сведя эти мысли на нет, мужчина со скрипом дёрнул ручку одной-единственной комнаты на чердаке и начал спускаться по лестнице. Помещение снизу дышало сонной теплотой, которая обычно была, когда трактир ещё не проснулся окончательно, но уже был полон запахов: дым, кислое вино, перегорелый жир, печёные корки. Кухонный очаг потрескивал, лениво выбрасывая маленькие угольки в воздух. Хозяин — рыхлый человек с лицом, будто вытесанным из печёного клубня, сидел за стойкой, ел кашу деревянной ложкой и изредка чавкал. И хотя глаза его были полузакрыты, слух прекрасно уловил тихие шаги Рекры, спускающегося по лестнице. — Завтрак? — буркнул он, не глядя. — Если горячий — да, — хрипло ответил Рекра. Не дожидаясь слов, трактирщик скрылся за дверью, оставив за собой запах тушёной капусты и старого масла. Через несколько минут он вернулся с глиняной миской. На стойку поставили тёплое рагу, которое выглядело немного необычно. В нём были капуста, картофель и какое-то мясо, а также пряности, которых, на взгляд трактирщика, было немного больше, чем нужно. Мож8но ли было назвать это блюдо вкусным? Вряд ли. Но оно было сытным. Рекра ел молча, сосредоточенно, как волк, выполняющий долг перед телом, которым он недавно проехался по земле. Несколько человек за соседними столами поедали то же самое рагу с сонными лицами, не обращая внимания на остальных. Где-то в углу прожужжала муха. Рекра быстро доел последние кусочки рагу, оставил тарелку на столе, встал и, не попрощавшись, вышел на улицу. Утренний ветер встретил его запахом мокрой коры, гниющей листвы и тяжёлой земли. Где-то вдали было слышно, как капли ещё падали с деревянных крыш, превращаясь в лужи на дороге. Деревня после дождя выглядела так, будто её облили ведром и оставили обмокать. Узкие, извилистые улицы раскисли. Грязь была тяжёлой и вязкой, и сапоги с трудом пробирались по ней. По краям дороги блестели лужи, в которых отражались неровные стены домов, словно в разбитых зеркалах. У дверей лежали насквозь промокшие соломенные коврики. Деревянные вывески, когда-то с любовью украшенные, теперь были в пятнах краски. Ветер раскачивал их, словно дразня. С крыш свисали тёмные ручьи: одни уже иссякли, а другие всё ещё стекали вниз, словно деревня плакала, оплакивая остатки ночи. Люди вылезали наружу неохотно, как звери после зимы. Кто-то поднимал ведра из колодца, кто-то – выносил сено. Старик на перекрёстке вытряхивал из двери грязный половик, постукивая им о бревно. Рядом мальчишка в рубахе, забрызганной до пояса, гнал палкой гусей. Женщина у калитки что-то кричала мальчику. Рекра быстро перебирал ногами, проходя огромные грязывые участки, чтобы не увязнуть в них. Его сапоги чётко впечатывались в грязь, немного увязая в ней. Он бросил беглый взгляд на дома и заметил трещины на их ставнях. Его плащ, ставший тяжёлым от сырости, начал темнеть по краям. Ускоряя шаг, Рекра продолжил свой путь. Мимо пекарни, откуда уже доносился аромат выпечки, мимо кузницы, где только начинали разжигать горн, и мимо собаки, дремавшей под навесом, лениво приоткрыв один глаз. На окраине деревни царила тишина. Не было бегающих детей, животных и тех криков деревенской суеты. Последние дома казались заброшенными. Один из заборов, окружавших их, был сломан, как будто кто-то ночью перелез через него. Уже пройдя за последнюю хижину, начиналась тропа, ведущая за пределы деревни. Она вела вглубь леса, влажная и извилистая, покрытая мелкими корнями и опавшими ветками. Солнце с трудом пробивалось сквозь тяжёлые облака, но не достигало земли, и всё вокруг было погружено в серость. Рекра вошёл в чащу. Лес после дождя казался отдельным миром. Не просто тише, не просто темнее. Он, наоборот, не шумел, а слушал. Дышал — медленно и тихо. И ждал каждого путника, который входил в него, чтобы начать обволакивать своей тишиной. Ни птичьего крика, ни жужжания панциреноса — всё будто вымерло, оставив только шелест капель, что медленно, почти лениво, срывались с листьев и падали в траву. Лес был сыт, как зверь после охоты. Он не нуждался ни в звуке, ни в жертве. Только в присутствии. Под ногами — мягкий хруст. Земля рыхлая, будто гнилая, местами проваливалась. Влажные корни цепляли за сапоги, как пальцы. Ветви низко висели над тропой, усыпанные каплями, а воздух здесь был гуще, чем в деревне, и тяжелее. Рекра шагал по тропе, утопая в листве. Плащ цеплялся за ветки, сапоги хлюпали. Однако в данный момент он напрягал слух, стараясь различить в лесной тишине какие-либо важные звуки. Цилиндр в мешке казался тяжелее. Он не доставал его и не касался. Но взгляд то и дело обращался к мешку — украдкой, почти стыдливо. Спустя некоторое время блужданий по лесу, новая деревня встретила его не лаем, не стуком топора, а тишиной и запахом печёного теста. Воздух был тёплым, как из хлебной печи, и странно спокойным. Всё здесь казалось… ухоженным. Не роскошным — нет, но ровным, чистым. Умеренно благополучным. Деревня жила не по нужде, а по распорядку. Калитки здесь были прямыми, будто только что сколоченными. Створки висели на петлях, а не на верёвках. Крыши были покрыты не соломой, а аккуратно пригнанным тёсом. Дома имели выступающие окна, навесы и крыльца. Где-то под навесом лежали аккуратно сложенные дрова, а в двух шагах от него дети гоняли мячик, сделанный из соломы и обтянутый старой кожей, весело стуча ногами по твёрдому утоптанному двору. Казалось, здесь не знают страха или умеют его прятать лучше других. Дом Морлы стоял немного в стороне от других, словно не хотел вмешиваться в общую уличную суматоху. Это было двухэтажное, добротное здание с ярко выкрашенными ставнями и резными балками. Стены дома были построены из крепкого бруса, они казались гладкими, словно их только что отполировали. По краям здания виднелись каменные основания, которые защищали его от сырости. Крыша дома была высокой, с тёмной черепицей и медным флюгером в форме лисы. На втором этаже можно было увидеть небольшой балкон с резной решёткой и цветами в глиняных горшках. С балкона доносился лёгкий аромат сушёной лаванды и яблок. У крыльца находились две ступени из тёмного камня. Рядом располагалась дубовая дверь, начищенная до блеска. Над ней висел кованый фонарь с витым узором. Было трудно сказать, горит он или нет, но стекло фонаря сверкало чистотой. На правом углу дома стояла плотная беседка, обвитая вьющимся хмелем. Чуть поодаль находился загон для лошадей, который также выглядел опрятно: свежая солома, крепкий забор и чистый желоб для воды. У самой двери уже ждал слуга — молодой, стройный мужчина в тёмной опрятной рубахе, заправленной в кожаный передник. Его лицо было чисто выбрито, а волосы аккуратно причёсаны. Слуга держал руки за спиной и кивнул Рекре с учтивостью, с какой обычно кланяются в трактирах только перед богатыми гостями. — Добро пожаловать, господин. Прошу внутрь, господин Рекра, — поклонился он и жестом указал на открытую дверь. Рекра не считал себя господином, и это было даже забавно. Однако такое обращение и учтивость польстили ему. Это было одним из преимуществ работы на Морла. Дом был просторным, полы — чистыми, а в воздухе витали ароматы душистых трав, чернил и дерева. Проходя через холл, Рекра обратил внимание на полку с книгами и закрытую дверь с резными изображениями животных, сплетённых в круг. В столовой его ждал Морла. Крупный и холёный, в жилете цвета осенней листвы, он напоминал человека, который давно не прикасался к земле руками. — Ты пришёл, — сказал он с лёгкой улыбкой, отодвигая кресло. — Покажи. Рекра молча достал из мешка цилиндр и поставил его на стол. Один взгляд на него — и в комнате словно опустилась завеса. Стало тихо, свет сгустился. Рекра украдкой посмотрел на тонкую линию света, которая всё так же пульсировала. Он понимал, что не стоит задерживаться взглядом на этой черте, поскольку она вызывала у него весьма необычные чувства. Морла не стал прикасаться к цилиндру, а лишь долго и внимательно наблюдал за ним. — Ты принёс это из Валии? — спросил он. — Да. Там пустынные земли, а под скалами  - развалины. Ни души. Но… мне казалось, что кто-то был рядом. — А людей ты не встречал? — Был только один караван. Купцы ушли на запад. Никто из них не видел цилиндра. Только я. И это всё, — закончил он и замолчал. Морла кивнул и вытащил мешочек. Металл звякнул, издав тяжёлый, густой звук. — За молчание, — произнёс он. — И за мужество. — Благодарю. — Ужинать будешь? Можешь остаться. Или в трактир пойдёшь? Как раз сейчас там будут подавать жаркое с перцем и луковым мёдом, - резко сменил тему Морла. Рекра кивнул: — В трактир. Там… шумнее и проще отвлечься. — Как хочешь. Но осторожнее, не проболтай там кому-то, что не следует говорить. Рекра ничего не ответил. Убрал деньги за пояс и вышел. Улицы встретили его вечерним светом факелов, смехом, криками и ароматами жареного мяса со свежей выпеочкой. Люди возвращались с полей, а кто-то уже начал праздновать у ворот. Старик, сидя на ступеньках, раскуривал трубку и наблюдал за играющими детьми. Трактир же был полон народу. В камине горел огонь, скрипка пела, а кружки наполнялись элем. Девушка, босая, танцевала на столе, и её разноцветная юбка изящно взлетала в такт движениям. Мужчины хлопали в ладоши, а женщины смеялись. Рекра занял место в углу, в тени. Эль оказался достаточно горьким и крепким, в отличии от того, какой подают в других деревнях. Первый кувшин обжёг ему горло, а второй помог заглушить боль. Он пил, не обращая внимания на окружающий мир, стараясь забыть вид того коня на дороге и шёпот цилиндра, который, казалось, всё ещё звучал из мешка. Часы текли незаметно. Он то забывался, то возвращался — в свои мысли, воспоминания и пустоту. Когда кувшин опустел, он заказал ещё один. Потом ещё один. И ещё. Примерно после третьего кувшина Рекра отключился, упав лицом на стол с тихим стуком. Сначала никто этого не заметил, все забывались в веселье и вечернем отдыхе после работ, но потом кто-то ткнул его в плечо, однако он не отреагировал. Трактирщик подошёл сам. Поднял его за шиворот, потряс. Рекра отозвался лишь глухим стоном. — Эй, не подохни у меня тут, — проворчал тот. – В номер что-ли тебя закинуть. Мужчина запустил руку в его плащ, проверил пояс. Пальцы нащупали мешочек. Звякнуло. Он открыл его краем — там лежали сплошные медяки и серебро, но их было много. Больше, чем стоила не только ночь, но и неделя. — Ну ты щедрый, — хмыкнул он. — Значит, жить будешь. Из мешочка он взял 44 медяка. Даже не пересчитывал — так, пригоршней. На всякий случай. Остальное сунул обратно, завязал и запихнул под куртку Рекры. — За счёт богатого гостя, — сказал он, и подозвал помощника. — Тащи его наверх. Пусть отоспится. И вот, тяжёлым телом, волоча ноги по лестнице, Рекру внесли в простую комнату, с узкой койкой, медным тазом и пахнущей сухой лавандой подушкой. Уложили, как мешок. Сверху прикрыли пледом. Не из жалости — из расчёта. И ночь, наконец, его приняла. *** Сон отступил медленно, как морской прилив, оставляя после себя звенящую пустоту. Сквозь щели в ставнях пробивался мягкий молочный свет – ещё не дневной, но уже и не ночной. Воздух в комнате был наполнен ароматом запечённого дерева и пролитого эля, а в его запахе чувствовалась лёгкая затхлость. Где-то внизу что-то грохнуло, возможно, кто-то случайно уронил кружку. Рекра моргнул, сел. Голова тянула вниз, как будто её кто-то заменил на каменную глыбу. Но тело уже слушалось, хотя и нехотя. Одеяло медленно сползло с того, на ком пролежало всю ночь, и свалилось на деревянный пол, где стояли ступни.На столике рядом стояла миска горячей каши, запечённые яблоки, и даже ломоть ржаного хлеба с тёмным мёдом. Он не помнил, чтобы заказывал завтрак. Наверное, тот самый хозяин всё же решил, что Рекра щедро заплатит ему за такие услуги. Поев молча, без вкуса, но с благодарностью, он подошёл к своей дорожной сумке. Первый мешочек, спрятанный в подкладке, хранил несколько золотых и добрый запас серебра. Всё на месте. Никто не нашёл мешок в пойтаном кармане. Рекра выдохнул. Во втором кошельке, который лежал в плаще, было уже меньше денег. На дне перекатывались медяки и пара серебряных монет. Сколько было раньше, уже не вспомнить. Слишком много выпито, слишком мало сказано. Он пожал плечами и усмехнулся: — Ну и фиг с ними. Умывальник в углу был чистым. Вода оказалась прохладной и с привкусом железа. Он ополоснул лицо и плечи, смыл остатки сна с век и надел плащ. Плащ больше не хрустел, но сохранил запах сырости и дорожной пыли — родной и такой знакомый. Он вышел на улицу, и деревня словно ожила перед его взором. Утренняя прохлада ещё царила в воздухе, но солнце уже пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая длинные полосы света на землю. Дома стояли крепкие, словно ладони стариков, — замшелые, но надёжные. Куры бегали по дворам, а из печных труб вились тонкие дымки. Женщины с кувшинами, смеясь, направлялись к колодцу. Кто-то латал крышу, забивая щели свежими досками. Рекра шагал по дороге, усыпанной гравием, и ощущал, как звенит утренний воздух под его ногами. Мимо проносились дети, гоня на верёвочке деревянного бычка, а у сарая старик чистил вёдра. Мир жил своей жизнью, не ведая о том, какие тайны хранит в себе. — Коня бы, — пробормотал он. — А то старейшина шкуру снимет, если пешком приползти. Да и не одну. Конюшня стояла в дальнем конце деревни, у лесной опушки. Невысокий смуглый конюх с лицом, будто вытесанным из старого пня, выслушал Рекру молча, лишь изредка почёсывая усы. — За двадцать пять серебряных дам тебе Рыжего. Не молния, но идёт. Седло… ну, мягко скажем — знает дорогу лучше лошади, зато в комплекте. — Идёт, — сказал Рекра, осматривая животное. Рыжий оказался кобылицей. Умной, с грустными глазами и покусанной холкой. Всё, как надо. Он заплатил, поправил уздечку, проверил мешок и закинул седельные сумки. Дорога звала обратно. Лес ждал. Тропа вела сквозь зелёное безмолвие леса. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи играли на листьях, создавая блики. Ветви деревьев, которые иногда скрипели, словно ведя беседу на древнем языке, иногда пытались отхлестать Рекру по лицу. Редкие птицы, сидевшие на соседних ветках, проявляя осторожность, пролетали над головой.  Рекра ехал в тишине, слушая, как скрипит седло под ним. Его мысли блуждали, то возвращаясь в прошлое, то устремляясь в неизвестность.  Тропа повернула к оврагу, и ветер донёс до него отдалённое эхо голосов. Он остановил кобылицу, соскользнул на землю и, пригнувшись, шагнул в заросли. Под ногами шуршали мох, листья и сучья. Он двигался осторожно, стараясь не шуметь. Впереди раздавались чьи-то крики. Шорох. Сдавленные крики. Не громкие — осторожные, словно кто-то не хотел, чтобы их услышали… но и не мог больше молчать. Рекра замер, прислушался. Тонкий женский голос — срывающийся, почти молитвенный, будто крик уже выдохся и осталась только жалоба. Он крался вперёд, зная, как становиться невидимым в тени. Двигался, будто сам был частью леса — веткой, склонившейся к земле, тенью от листвы. Через густой кустарник, за поваленным деревом, в пробоине между стволами он наконец увидел их. Трое. Мужчины. Хотя называть их так было бы лестью. Первый мужчина, на вид около сорока лет, имел бритую голову, шею, как у быка, и лицо, испещренное шрамами. Его зубы были неровно посажены, как будто он кусал камни. Он был одет в старую кожаную куртку, покрытую пятнами и потертостями, которая плотно обтягивала его горло. Второй был моложе, но его глаза выдавали хищника, готового к нападению. Он был сухой, как уголь, с длинными, спутанными волосами и ногтями, напоминающими когти. Третий мужчина носил красный плащ, который явно был ему не по размеру, и перетягивал его верёвкой вместо пояса. На боку у него висел топор, а в руках была толстая ветка, обтёсанная, как дубинка. Всё это было похоже на банду мелких разбойников, которые, награбив, тут же натягивали ворованные вещи на себя. Хайди они в какую-то деревню с гарнизоном, и у них явно были бы проблемы. Группа мужчин окружили женщину, стоявшую на коленях, одежда была разорвана на груди и по боку. Бледная кожа девушки была испачкана грязью, колени исцарапаны, а глаза наполнены ужасом — не криком, а тем тёмным, липким страхом, который возникает, когда перестаёшь верить в спасение. Её длинные золотисто-русые волосы, слипшиеся от пота и пыли, прилипали к лицу. Несмотря на все испытания, это лицо оставалось красивым — худое, с тонкими скулами, синяками под глазами и дрожащими губами, которые не переставали дрожать, даже когда она молчала. Один из разбойников держал её за волосы, а другой шарил по сумке, вывернув её на землю. Кинжал выпал из сумки, но никто не обратил на это внимания. Для них она была не человеком, а вещью. Рекра, скрываясь в тени, чувствовал, как его сердце бьётся быстро, но ровно. Он сжал челюсти. — Не моё, — прошептал он. — Не моё дело. Он уже развернулся и сделал шаг в чащу, чтобы вернуться к Рыжей кобыле, как вдруг она громко и резко фыркнула. То ли её привлекло какое-то животное, то ли она учуяла запах крови — всё это было уже неважно. — Слышал?! — гаркнул один из разбойников. — Там кто-то! — и второй уже сорвался с места, хватая поводья коня, что пасся в тени. — Догнать! Рекра стремительно бросился вперёд, выбежал на поляну, вскочил на Рыжую и потянул поводья. Она не подвела, рванула с такой силой, что сапоги чуть не выскользнули из стремян. Позади послышался треск веток и крики — началась погоня. Тропа была узкой и почти заросшей. Рыжая лошадь неслась вперёд, понимая, что жизнь её всадника висит на волоске. Под копытами мелькала жёлтая глина, скользкая после недавнего дождя. Лужи и корни били по ногам, но лошадь не останавливалась. Лес мелькал перед глазами, словно сон — то зелёный, то серый, то вдруг вспыхивающий в отблесках солнца. Рекра гнал лошадь, чувствуя, как паника сжимает его грудь. Он не кричал — в этом не было смысла. Только сердце бешено колотилось в ушах. В голове мелькали мысли: «Прямо. Направо. Их двое, но они так просто меня не отпустят. Главное — петлять». Он свернул на узкую тропу, которая вела в овражек. Рыжая споткнулась об участок спека и корней, но удержалась на ногах. Рекра изо всех сил старался сохранить равновесие, наклонившись вперёд. Сзади послышалось приближение — один из разбойников гнался за ним. Было слышно, как хрипит лошадь и звенит железо. Рекра обернулся и увидел, что разбойник находится всего в двух скачках от него. — СТОЙ, СУКА! — закричал всадник, и хлыстом ударил по воздуху. Рекра резко повернул голову, поводья и тело — левее. Разбойник рванулся ближе, рука потянулась к его лошади, к поводьям. Но тут же Рекра выдернул нож из-за пояса, короткий, но острый, и резанул по руке того, что тянулся. Раздался вопящий крик со всплеском крови. Разбойник отпрянул, его лошадь встала на дыбы, он едва не слетел в кусты. Первый отстал. Но не второй. Через мгновение он снова услышал топот, совсем рядом. Поворот. Ещё один. И тогда Рекра понял, что не сможет уйти. Лошадь тяжело дышала, уши были прижаты назад, бока тряслись. Он сам был весь мокрый, пальцы скользили, в ушах шумело. Впереди тропинка вела вверх, а сбоку был крутой склон. И в этот момент раздался глухой удар. Что-то — возможно, нога или палка — врезалось в задние ноги Рыжей. Она взвизгнула, задрожала, и всё вокруг словно рухнуло. Кобылица споткнулась. Вскинулась и на полном скаку перевернулась, словно сама земля вывернулась под её копытами. Рекра почувствовал, как отлетает в сторону. На мгновение он перестал ощущать время и звук, только ощущение полёта. А потом — дерево. Ствол. Кора. Лоб ударился первым. Боль вспыхнула, как молния. Всё стало белым. Ярким, нечеловечески чистым. Потом — серым. А потом — только пустота. И ничего.