Псы Аскабана

464 год, осень. Западные земли. — Вот жешь сука, смог порезать, теперь пальцы болят… И ведь прям по всей руке прошёлся, — сказал разбойник с кровоточащей кистью, обвязывая её платком. *** Солнечный день раскрылся над лесом в полном величии, заливая тропу тёплым лучезарным светом. Земля под ногами ещё хранила лёгкую влагу недавних ливней, но уже начала подсыхать, испуская насыщенный аромат древесной коры и свежей зелени. Поверхность тропы поблёскивала в лучах солнца, словно покрытая каплями янтаря. Воздух был плотным от нагревающейся листвы, но приятным — с лёгкой дымкой испарений, поднимавшихся от влажного мха и прогретых корней деревьев. Где-то высоко в кронах леса каркнула ворона, её крик разрезал тишину, словно острый нож. Густые тёмные кроны деревьев скрывали небо, но порой между стволами сквозила слабая голубоватая линия, предвещающая ясный день. Из лесного мрака выехали двое всадников. Первый, держась коленями за бока лошади, с трудом управлял — кровь сочилась из неглубокого, но болезненного пореза на руке, немного проникая через плохую перевязку. Второй — высокий и молчаливый, с толстой дубиной на поясе — остановился чуть раньше, выискивая взглядом нужное место. — Там! — хрипло прошептал тот, кто держался за порез на руке. Его слова звучали сквозь тяжёлое дыхание. — Лежит, как мешок костей. Под копытами лошадей пружинила слипшаяся трава и размытая дождём почва, не успевшая высохнуть под кронами лесных деревьев. Они спустились с узкой тропы в небольшую поляну. В кромешной сырости был виден силуэт — человек, беспорядочно раскинутый на боку, словно кукла без души. Лицо невозможно было разглядеть: кровь, земля и куски коры сплелись в безликую маску. Немного дальше лежала рыжая кляча, задние ноги её судорожно дёргались. А из-за вида представшей картины можно было представить всю боль, которую могли почувствовать всадник с лошадью. Понюхав землю, она подняла голову, и в её глазах мелькнул страх. Третий разбойник подъехал медленно. Его красный плащ, теперь запятнанный грязью, колыхался на ветру. — Живой? — спросил он, голос его звучал куда более уверенно, чем у раненого. — Нет, — ответил второй, слезая. Он с ненавистью пнул тело сапогом, но оно не дрогнулао. — Мёртв, как дохлая крыса. Тишина повисла, щекоча слух скрипом деревьев. — Осторожно, вдруг прикинулся, — буркнул третий. На лбу была полоса пота после короткой, но упорной погони. Вскоре пальцы раненого скользнули под грязный плащ покойника, ощупывая завязанный мешок. Он нерешительно развязал узлы и расправил содержимое — слой за слоем медных монет блестели среди грязи. За подкладкой нашлась ещё и связка золотых. — Да это, мать твою… да он жрать мог пару недель! — прошипел он. — Богатенький ублюдок. — Чёрт… с таким запасом можно семь раз вскипеть мечу, Харт, — задумчиво бормотал плащ-носец. — Делим потом, — отрезал Харт, не отрывая взгляда от горизонта. Седельные сумки оказались полны бинтов, фляг и какого-то свёртка в старой, потёртой ткани. Когда один из них развернул его, это оказался тёмный цилиндр, весивший больше, чем можно представить по внешнему виду. — Что за хрень? — пробормотал раненный, дёрнув руку от лёгкого тепла, исходившего от цилиндра. — Не рыпайся, Гвидо, — предупредил старший, вынув короткий кинжал. — Такие вещи не носят просто так. — Думаешь, артефакт? — губы Гвидо дёрнулись в усмешке. — Мы его продадим тем, кто разбирается. А деньги — нам. Рыжая лошадь вздрогнула и, словно почувствовав тяжесть потустороннего, попыталась подняться. Она легко скользила по мокрой траве, но всё же вскочила на дрожащие ноги. — Тогда берём, — сдержанно кивнул Скар. Они бесшумно нагружали клячу, сплетая верёвки и ремни. Лес, казалось, наблюдал за ними, затаив дыхание. Конница тронулась дальше, погружаясь в лес, где каждый шаг раздавался хрустом и шелестом. Впереди их ждал тракт, но пока дорога петляла меж деревьев. Первым ехал Харт — высокий и худощавый мужчина, с лицом, на котором отражалась лишь одна эмоция: холодный расчёт. Его тёмно-серый плащ колыхался на ветру, как тень, преследующая добычу. В его взгляде не было страха — только вечная оценка рисков. Он не спешил, но вёл остальных так, будто заранее знал, чем всё закончится. Вторым плёлся Гвидо — молодой и суетливый, с дрожащими пальцами, цепко сжимающими мешочек с серебром. Поверх запястья — свежая повязка, из которой ещё сочилась кровь. Он оглядывался через плечо, прижимая локоть к боку, словно боялся, что даже воздух может украсть у него наживу. Его глаза метались, а шепот под носом выдавал бесконечную внутреннюю жадность и тревогу. Он тянулся к Скару взглядом, как к телохранителю, но и его побаивался. Позади шагал Скар — рослый и широкоплечий, в выцветшем красном плаще, натянутом поверх грубой куртки. Когда он стащил его с какого-то священно-служителя и ничуть не каялся в содеянном, ведо плащ ему пришёлся в пору. Мужчина ехал с неторопливой силой, похожей на гружёного быка. В его лице читалась туповатая преданность, а взгляд цеплялся за Харта, как за единственный ориентир. В ножнах он держал топор, словно просто часть экипировки, но даже лес бы побледнел от одного его взмаха. Солнышко неясно пробивалось сквозь листву, оставляя лоскуты света на мокрых стволах. Каждый луч будто оживлял мириады летающих капель, посыпая землю сверкающими искрами. Но внизу всё ещё властвовал туман — белесая мгла, стелящаяся по корням и упавшим веткам. — Отдохнём на просеке, — буркнул Харт, остановив лошадь. Скар лишь кивнул. Облако тумана сгущалось, и они наконец увидели круг из старых деревьев, сотканный из стволов и парящих капель. В этом месте лес как будто выдохнул — тишина стала гуще, влажнее. Деревья стояли, будто старики, обступившие старую поляну, а между корней клубилась белая мгла. Здесь, в ложбине, земля под ногами немного хлюпала, как болотная губка, и при каждом шаге оставляла небольшие воронки, затягивавшиеся медленно и с неохотой. Лагерь разбивали молча, с той сноровкой, которая приходит после многих недель в седле. Скар первым спрыгнул на землю и повёл лошадь к ближайшему дереву, где привязал её за толстый, мшистый корень. Его движения были уверенными, но в глазах мелькало напряжение. Он осмотрелся, выбрал сухое место под корнями поваленного дерева и направился в чащу. Там он сорвал пригоршни мха, кору, разломал несколько тонких сухих ветвей и даже отыскал гнездо, брошенное птицами, набитое мягкой трухой — идеальной для розжига. Гвидо спрыгнул последним, приземлился неловко, вздрогнул от боли и сдавленно выругался сквозь зубы. Его правая рука всё ещё была обмотана грязноватой повязкой, в которой проступили свежие алые пятна. Он метнулся к ближайшему корню, встал на колени и, покосившись на Харта, быстро развязал бинт. Кожа под ним вздулась, вокруг пореза налился тусклый багровый ореол. — Чёрт, — прошипел он и закусил губу, чтобы не застонать. Из-за внутреннего кармана он достал небольшой узелок с тряпками и пузырёк — жидкость внутри плескалась мутно и зловеще. Не тратя времени, он плеснул её прямо на рану — и тут же зашипел сам, склонившись ниже, будто пряча боль от мира. Секунду спустя начал суетливо заматывать руку новой повязкой, дёргая края бинта слишком резко, будто спешил не перевязать, а спрятать. Его дыхание сбилось, а взгляд метался по поляне — то к деревьям, то к седлу, где он прятал мешочек с серебром, то на место, где исчез Скар. Он рванул край повязки зубами, завязал её узлом, который тут же попытался поправить, но оставил как есть. Пальцы дрожали. — Всё хорошо… Всё нормально, — пробормотал он себе под нос, как мантру, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не услышал. Тем временем Харт, заметно зябнувший, хлопал себя по плечам и искал, чем бы накрыть камень, чтобы не садиться прямо в грязь. Он вытащил из сумки флягу, кусок старого холста и обмотал им небольшой пень. Затем выложил на траву сухари, разложив их как трофеи, проверяя каждый на плесень. Его движения были поспешными, суетливыми, и каждый шорох заставлял его вздрагивать. Харт, не произнеся ни слова, развязал седельную сумку и достал бурдюк с вином. Он уселся прямо на влажную землю, словно не замечая холода, и начал деловито резать заплесневелую солонину, время от времени нюхая её с неодобрением. Отрезав кусок, он положил его на плоский камень у ног, потом проверил клинок ножа большим пальцем — осторожно, но с привычной грубостью. Скар вернулся с охапкой растопки. На его лице застыло выражение деловитой сосредоточенности. Он выложил хворост, положил мох и труху, устроив небольшую насыпь у самого корня дерева. Затем достал огниво, ударил несколько раз, и, наконец, с третьей попытки, серая искра родила маленькое, дрожащее пламя. Оно перебрасывалось с кусочка коры на мох, со мха — на труху, и вскоре огонь зажил своей жизнью, расправляя дымные пальцы. Пока разгорался костёр, тени в лесу словно ожили. Они извивались по стволам деревьев, напоминая причудливых зверей, которые только и ждут, чтобы человек закрыл глаза. Лес уже не был безмолвным: он нашептывал, потрескивал и дышал вместе с огнём. Рыжая лошадь стояла чуть поодаль, привязанная к низкой, изогнутой ветке. Её бока всё ещё вздымались, копыта утопали в грязи. Из ноздрей валил пар, тонкий и ритмичный. Она мотнула головой, и в этот момент её глаза — большие и влажные — немного начали отражать свет. Харт снова вынул цилиндр. Он осторожно сдвинул край ткани, открыв тёмный металл. Внутри что-то светилось приглушённым, как заря перед рассветом, сиянием. Цилиндр будто звал его. Изначально это было похоже на слабые вибрации в воздухе, нечто неуловимое, что-то похожее на момент, когда, идя один, тебе кажется, что за тобой наблюдают. Однако цилиндр издавал эти вибрации изнутри, от чего ощущения казались ещё более странными. — Он живой, — выдохнул Гвидо, и голос его дрожал. Скар замер, словно загипнотизированный. — Если его прокляли, то нам конец и уже просто выбросив цилиндр, нас это не спасёт, — попытался подумать Скар. Харт усмехнулся. — Да не бывает никаких проклятий, тем более от безделушки. Скар, поддавшись уверенности Харта, произнёс: — Не колдуны мы. Есть те, кто знает цену таким вещам и всяко лучше отдать её в умелые руки. Гвидо опустил голову. — У меня в висках стучит — думаю, с ума сойду, — пожаловался он. Огонь уже стабильно трещал, окутывая лагерь колечками копоти. Пламя танцевало в чаше между стволов, будто знало: сейчас его попросят о чём-то важном. И жёстоком. Скар разложил у костра плоские камни, рядом — нож, вытертый до блеска, свернутый ремешок и мешочек с какой-то серой пудрой. Он всё делал молча. Спокойно, как человек, который уже не думает, а просто делает. — Пора, — сказал он наконец. Гвидо вздрогнул. Он и так сидел, прижавшись к стволу, почти втянув голову в плечи, и теперь судорожно замотал головой. — Я… я так… может, уже лучше? Глянь, почти не кровит. Харт фыркнул. — Не кровит — потому что гниёт, идиот. Завтра рука отвалится — и что? Перевязывать тебя будем целиком? Гвидо отвёл взгляд, сжал пальцы на здоровой руке. Пальцы дрожали. — Дай вина, — выдохнул он. Харт молча передал флягу. Гвидо сделал один большой глоток, потом ещё — и тут же закашлялся, расплёскивая часть на плащ. Скар присел перед ним на корточки. Глянул строго, не моргая: — Держи руку. Сам — не сможешь. Я — сделаю быстро. — А если… — Гвидо сглотнул. — Если… потом хуже будет? — Хуже — будет, если ждать. — Скар поднёс к пламени нож. Клинок стал темнеть. Потом — багроветь. Тонкая струйка дыма потянулась вверх. Металл заскрипел от жара. Гвидо зажмурился. — Харт. — Скар даже не повернулся. — Держи. — С удовольствием, — буркнул тот, и резко схватил Гвидо за плечо и запястье, прижимая его к земле. — Визжи, щенок, только без дёрганий. Мне неохота собирать твои пальцы по лесу. — Погодите, погодите! — взвыл Гвидо. — Может, просто перевяжем? Травой там, мхом? Мы ж не в крепости, мать вашу, что за пытки! — Поздно, — сказал Скар. И прижал раскалённый клинок к ране. Гвидо закричал — хрипло, рвано, не как человек, а как зверёк, которого зажали в капкан. Тело дёрнулось, но Харт держал крепко, морщась лишь от крика рядом с ухом. Кожа на запястье мгновенно сморщилась, задымилась, запахло палёным мясом. Воздух вокруг сгустился, как перед грозой. Гвидо бился, как мог. Глаза его налились слезами, губы посерели, а крик перешёл в сдавленное хрипение. Скар считал вслух. Не громко — ровно: — Раз… два… три… На «пять» он убрал нож. Гвидо повалился на бок, скуля и дрожа всем телом. Он не ругался, не спорил. Только выл тихо, как собака под полозом ( деталь саней или другого транспортного средства, обеспечивающая скольжение по поверхности ). Харт отпустил его и вытер ладони о плащ. — Вот и всё, — процедил он. — Мужик стал. Почти. Скар не смотрел ни на того, ни на другого. Он аккуратно присыпал место ожога серой пудрой. Та зашипела, заклубилась дымком и прилипла к коже. Потом достал чистую ткань, крепко обмотал запястье. — Теперь — спать. Если доживёшь до утра — значит, идём дальше. Гвидо не ответил. Он просто лежал, с открытыми глазами, в которых не было ни злости, ни страха. Только пустота. — Дежурим посменно, — холодно распорядился Харт. — Если кто-то уснёт на посту — вырублю своим же цилиндром. Тишина сгущалась. Огонь шипел, напоминая предостережение. — Спать будем по очереди. И не… — он сжал зубы. — И не дай бог, кто-то забудет про послезавтра. Никто не осмелился спросить: «Что будет послезавтра?» Потому что все понимали: уже завтра начнётся иная игра. Лес медленно закрывал лагерь, словно поглощал их присутствие. Тени и туман плотно сплелись над костром, и только цилиндр ещё чуть теплел в руках хозяина. Прошло около трети ночи. Пламя снова закачалось. И в его пляшущих бликах, где-то на самом краю лагеря, под деревьями, Гвидо — или то, что осталось в нём после боли — заметил силуэт. Тонкий. Чужой. Почти прозрачный. Он моргнул — и там уже никого не было. Но страх, закатанный в крик, остался. И ночь ещё не начиналась по-настоящему. Лес будто сжался вокруг их стоянки, пряча звуки, приглушая дыхание. Ветви над головой сцепились в чёрный купол, а между ними, в просветах, не было видно ни звезды. Только плотная, удушливая мгла, из которой словно что-то наблюдало. Огонь потрескивал слабо. Он давал мало света — больше теней. Эти тени шевелились, переливались по стволам, по траве, по лицам. Гвидо сидел, завернувшись в плащ, близко к огню. Его взгляд метался от темноты к сумке, от сумки — к Скару, от Скара — к собственным рукам. Он снова проверял повязку, но больше — ради движения, чем ради пользы. Кровь давно остановилась, но боль осталась. Как напоминание. — Слышь… — начал он, но Харт уже поднял руку, не глядя. — Тише. Слушай. И правда — тишина изменилась. Она будто завихрилась. Не нарушилась, а стала… другой. Более плотной, почти жидкой. Шорохи были, но не обычные — не мыши, не зверь. Что-то шло. Или дышало. Или просто… наблюдало. Скар встал. Он дежурил. Стоял у края круга деревьев, прямо у упавшего ствола, за которым начинался спуск к ручью. Его силуэт, высокий и чёткий, будто вырезанный из тьмы, казался неподвижным. Но мышцы были напряжены. Правая рука держала топорик, левая — свободна. Он медленно повернулся. — Не спи, когда будешь дежурить — сказал Скар тихо, указывая на цилиндр, всё ещё спрятанный в ткани, но заметный. — Ни один из нас не должен засыпать рядом с ним. Гвидо сжался ещё сильнее, втянув голову в плечи. — А если… если он уже что-то видит? Через эту ткань? Как глаз без века… Харт фыркнул, но звук вышел глухим. — Ложись. Завтра — на тракт. Дальше решим. — А если мы до города не доедем? — голос Гвидо стал тише. Он смотрел в огонь, но глаза его были расфокусированы. — Мне снилось… Как будто я упал в яму. Глубоко. А потом… Потом всё было наоборот. Яма была во мне. И из неё кто-то тянулся. Ко мне. Изнутри. Скар медленно повернул голову. Посмотрел. Гвидо замолчал, закрыл рот, будто кто-то чужой за него говорил. — Спать, — отрезал Скар. Гвидо не лег. Он просто закрыл глаза, не сводя взгляда с сумки с цилиндром. Рядом с ним костёр потрескивал всё тише, будто и он уставал. Харт храпнул — коротко, резко. Потом снова замолчал. Его рука с ножом дёрнулась во сне Скар остался на месте, как часовой у ворот ада. Так тянулась ночь. *** Кто-то прошёл за деревьями. Негромко, но сдвинул мох. Почти как лапа. Кони зафыркали. Рыжая дёрнулась, натянула повод. Скар был уже там, на ногах. Он прошёл за круг деревьев, бесшумно, как призрак. Что-то мелькнуло на краю взгляда. Слишком высокое для зверя. Слишком тонкое. Почти прозрачное. Но там ничего не было. Когда он вернулся, цилиндр лежал уже не в том месте. Его кто-то сдвинул. Совсем чуть-чуть — но ткань сместилась. Уголок свёртка торчал наружу, и в нём, в этой складке, как будто светилась крошечная искра. На миг. И исчезла. Скар опустился рядом с ним. Коснулся — холод. Совсем холодный. Словно тот самый жар ушёл куда-то… наружу. Он не сказал никому. Только перезавернул свёрток, теперь вдвое туже. Завязал так, что пальцы побелели. И всё равно — из-под ткани доносился слабый, почти неразличимый, но отчётливый звук. Утро наступило без предупреждения. Солнце, ещё робкое и бледное, едва показалось из-за далёких верхушек деревьев, но уже успело разорвать холодную, серую пелену лесного тумана. Золотистые прожилки света осторожно скользили между стволами, ложась на мокрую траву и оставляя на ней короткие, дрожащие отблески. Казалось, что лес на мгновение задержал дыхание, позволив дневному теплу проникнуть в его тайны. Над сырой землёй вилась лёгкая дымка — тонкая, прозрачная, как дыхание мира, что не желает окончательно просыпаться. Ветки деревьев тихо скрипели под тяжестью росы, сбрасывая капли, которые, разбиваясь о листья, звучали так же громко, как удары сердца в груди. Лес в это утро казался чужим, настороженным, будто за ночь в нём поселилось что-то незримое, наблюдающее из глубины теней. Скар проснулся первым. Дрогнул в спине от прохлады рассвета и, не спеша, сел, кутаясь в потёртый плащ, который пах дымом, лошадьми и дорогой. Его глаза были сухими, но тусклыми от усталости — не той, что приходит после сна, а другой, глубокой, что накапливается слоями за долгие месяцы пути и тревог. Он не спал, он скорее дремал, ведя беззвучную войну со своими мыслями. Рядом, под кустом, безмятежно храпел Харт, прижав голову к седлу так, словно даже во сне не хотел расставаться с дорогой. Его грудь поднималась ровно, но на лице читалось напряжение человека, для которого сон — это не отдых, а короткая передышка между схватками. Чуть поодаль, свернувшись калачиком, дремал Гвидо, сжав в кулаке ремешок сумки, будто только это и удерживало его от ночных кошмаров. Скар медленно выпрямился, почувствовав ломоту в плечах, и подошёл к кляче. Лошадь мотнула головой, моргнула тяжёлыми веками и, словно поняв, что ничего не угрожает, снова опустила голову к траве. Он провёл рукой по поклаже, нащупал под шероховатой тканью знакомую форму цилиндра. Тепло, идущее от него, было странным: не жгло, но словно предостерегало, напоминало о себе, как тихий голос в тёмном лесу. Скар задержал ладонь чуть дольше, чем следовало бы, и тихо выдохнул. Он знал, что такие вещи долго не носят. Вещи, у которых есть своя воля, всегда приносят беду. Он видел, как даже самые твёрдые сердца ломались, стоило впустить их тепло под кожу. Было бы проще бросить цилиндр в чащу, закопать в сырой земле, а лучше всего сжечь, чтобы не осталось и пепла. Проще… но не разумнее. А разум — это всё, что у него осталось. Разум держал его на плаву там, где других тянуло ко дну. Жизнь Скара была наполнена кровью и выборами, которые он не хотел делать, но приходилось. И он знал: впереди его ждёт новый выбор. И, как всегда, не будет лёгких дорог. — Ты не спишь? — раздался осторожный, почти стеснённый шёпот. Скар обернулся на звук и увидел, как Гвидо медленно поднимается с земли. Тот сдёрнул с плеч влажный плащ и накинул его обратно, словно щит от утренней сырости. В сером рассветном свете лицо Гвидо выглядело ещё бледнее, чем обычно, а под глазами темнели тени, придавая ему усталый, тревожный вид. В глазах, налитых красными прожилками, жила та самая бессонница, которую не лечат ни время, ни усталость. — Эта штука… она как будто шепчет, — тихо произнёс он, и голос его чуть дрогнул. — Не словами. Просто… я не могу уснуть. Как будто она вьётся у меня под кожей, будто дышит рядом. Он отвёл взгляд, будто стыдясь своей слабости, и сжал пальцы так, что побелели костяшки. Было видно, что ему самому страшно от того, что он сказал это вслух. Скар молча кивнул, задержав взгляд на друге чуть дольше, чем обычно. Он не стал успокаивать, не сказал, что всё в порядке — потому что знал: не в порядке ничего. Но слова, брошенные в такую тьму, не приносят облегчения. — Сегодня выйдем к тракту, — наконец сказал он, медленно, будто пробуя слова на вкус. — Там будет постоялый двор, а за ним дорога на юг. У нас есть серебро, немного золота. Купим себе крышу над головой, тёплую еду, мягкую постель. Хоть немного отдохнём. Он говорил спокойно, почти буднично, но в этих словах была спрятана надежда: на один вечер забыть обо всём, сделать вид, что они такие же путники, как и все, что цилиндр — просто вещь, а не тень, следящая за ними. — А потом? — спросил Гвидо. Его голос прозвучал тише, чем шёпот, словно он и сам боялся услышать ответ. Скар посмотрел на него, и в глазах его мелькнуло то суровое спокойствие, что приходит к тем, кто видел слишком много. — Потом найдём, кому это отдать за плату, — ответил он, чуть хрипло, но твёрдо. — И забудем. На миг между ними повисла тишина, в которой шумел лес, трещали редкие капли росы и где-то далеко каркала ворона. Но оба знали: есть вещи, от которых невозможно отвернуться. И забыть такое не получится, как бы ни хотелось. Вещи с волей не отпускают тех, кто однажды решился взять их в руки. К полудню они вышли на тракт — старую, но ещё крепкую дорогу, утрамбованную множеством копыт, колёс и ног. Пыль поднималась под копытами их лошадей и медленно оседала, оставляя за ними едва заметный след, который ветер раздувал, будто не желая, чтобы память об их пути сохранилась надолго. Дорога то ровнела и казалась надёжной, то вдруг становилась коварной: в одном месте её размывало ручьём, оставляя глинистые лужи, в другом торчали из земли острые, выбеленные солнцем камни, напоминая кости древнего чудовища. По обочинам росли редкие кусты и травы, пожухшие и низкие, а в стороне тянулись поля, выжженные солнцем, но всё ещё хранившие пёстрые пятна цветущего змеевика и крапивы. На повороте, у старой каменной стены с полустёртой надписью, что когда-то, быть может, говорила путнику, куда держать путь, они заметили первых встречных. Старик с тележкой, запряжённой костлявым ослом, плёлся медленно, как тень прошлого, а чуть дальше ехал купец на упрямом муле, поглядывая искоса на троицу. Их появление не вызвало приветствий, лишь настороженные взгляды: люди чуть отодвинулись, но не сказали ни слова. Харт бросил короткий косой взгляд на обоих, но не сбавил хода. Его взгляд был тяжелым, неприветливым, словно ища в каждом встречном возможную угрозу. Он знал дороги и знал тех, кто по ним ходит, а потому не доверял никому. Гвидо же, наоборот, почувствовал укол неловкости под этими взглядами, а Скар лишь молча огляделся, отмечая в памяти подробности: стены, заросли, старые колеи от телег, следы, ведущие вбок. Солнце медленно клонилось к закату, воздух стал мягче, но и тягучей, напоённый пылью, потом и жаром выжженной земли. И наконец, ближе к вечеру, за невысоким перелеском показались стены. Село Виренваль встретило их так, как встречает чужаков любое место, где люди давно живут своей жизнью. Запахи поднимались над крышами: жареный лук, дым от очагов, лёгкая кислинка навоза и прелая солома. Небо над деревней казалось выцветшим, но в нём всё ещё теплился оранжево-рыжий отблеск уходящего дня, в котором растворялись силуэты далёких холмов. Дорога, ведущая от тракта, шла вдоль каменной ограды: местами старая стена держалась крепко, а местами осыпалась и зарастала мхом, словно устав от своей роли защитника. За оградой виднелись дома с черепичными крышами, аккуратно выложенными, и деревянные амбары с широкими дверьми, а у колодца копошились босоногие дети, визжа и плеская друг друга водой, невольно создавая вокруг себя маленький островок жизни и смеха. — Харт, ты же был тут раньше, — нарушил молчание Скар, поправляя сползшую упряжь. — Где тут накидаться можно и поспать? Мы слишком чужие для этих мест. — И слишком глупые, — проворчал Харт себе под нос, не оборачиваясь, и кивнул, как бы самому себе, выбирая путь. Он выехал чуть вперед, и его топор, висевший у пояса, качнулся, отблеснув в последних лучах. Люди у дороги расступались, кто-то приглядывался к ним с любопытством, кто-то — с явной настороженностью, словно пытался угадать, кем они приходятся этому миру: торгашами, бродягами или бедой. У ворот, где тесаный камень уже тёмнел от времени, их остановил стражник в кольчуге, высокий, с прищуром человека, который привык видеть и странников, и проходимцев. Он поднял руку, приподняв бровь, но Харт не дал ему заговорить первым. — Путники с тракта, — сказал он твёрдо, не меняя тона. — Устали. Ищем постой и еду. — Тогда вон туда, в «Медную лозу», — коротко кивнул страж, слегка помедлив. — Платите сразу. И… не буяньте. Харт хмыкнул и выдохнул, в голосе его послышался хриплый оттенок насмешки: — А как же иначе. Они тронулись дальше, и спустя пару домов, где стены были выбелены известью, а под окнами лежали коты, им наконец открылась «Медная лоза». Гостиница оказалась на удивление просторной для такого села: два этажа, выстроенные из добротного бруса, крепкий навес, под которым прятались от пыли чужие повозки и тягучей жары дорожные кони. Табличка с вырезанной виноградной лозой медленно скрипела на ржавой цепи, подыгрывая порывам вечернего ветра. В её старой краске местами проступало дерево, и казалось, что сам этот знак помнил больше людей, чем весь тракт вместе взятый. Внутри пахло сытно и густо: жареным мясом, крепким тмином и старым деревом, напитавшимся вином и дымом за многие годы. По скрипучим доскам ходили усталые путники и сновали мальчишки-слуги, а у дальнего окна в тени сидели двое стариков и молча пили тёмное пиво. Хозяин — широкий в плечах, пузатый, с проседью в короткой бороде — окинул их взглядом, в котором читалась привычная осторожность: не спрашивать лишнего, не говорить больше, чем нужно. Нескольких слов хватило, чтобы они получили по ключу и по комнате, и хозяин вернулся к своей стойке, будто их и не было. Харт первым вошёл в свою тесную каморку. Широкая кровать с толстыми, но потёртыми подушками, ночник с коптящей свечой и мутное зеркало, в котором отражение казалось чуть чужим. Он бросил плащ на край постели, оглядел стены, покрытые пятнами времени, и хрипло прорычал, почти себе под нос, но достаточно громко, чтобы сам себя услышать: — Да пошло оно. Я бы сейчас отоварил какую-то девку. Голос его прозвучал грубо, но за этой бравадой скрывалась усталость, которая не знала слов. Он развернулся и, не замедлив ни на миг, вышел за дверь твёрдой походкой человека, которому всё равно, что подумают. Уже снаружи улица встречала вечерним светом. Фонари, подвешенные на перекладинах, зажигались один за другим, отбрасывая золотистый ореол на пыльные доски мостовой. Где-то вдалеке, за торговыми рядами, заиграл рожок — тонкий звук уносился над крышами и затихал в переулках. Гостиничный мальчишка, заметив решимость Харта, метнулся вперёд и без слов показал путь — узкой улочкой, где горели красные фонари и пахло вином и пряностями. «Красная крыша» ждала его. Дом, опоясанный резными балками, дышал теплом и тихим смехом женщин. Внутри было немного темнее, чем ожидалось, но не холоднее: стены, покрытые грубой штукатуркой, хранили жар от десятков свечей. Женщины, наряженные в алое и зелёное, с узорчатыми корсетами, двигались медленно, будто каждая их улыбка стоила монету, а каждый взгляд был продан задолго до встречи. Смех их звучал звонко, но в нём слышалась усталость ремесла. Харт подошёл к стойке, не тратя слов, кинул горсть монет. В ответ ему не предложили выбирать. Высокая девушка с тяжёлыми чёрными косами, глядящая дерзко и уверенно, сама шагнула к нему, коснулась локтя и, не говоря ни слова, повела вверх по скрипучей лестнице. Дверь за ними закрылась, отрезав мир. И сразу остался только гулкий стук его шагов по старым доскам и собственное тяжёлое дыхание. А потом — ночь. Неряшливый, резкий стук кровати о стену, сухие вздохи и прерывистое дыхание, где не было страсти — только усталость, боль и злоба, спрятанная за грубой жадностью. Она была искусна, привычна к таким, как он, но для него это ничего не значило: не ласка, не желание, а лишь глухая попытка выбить из себя что-то тёмное, не отпускающее его с дороги. Он сжал её за талию почти жестоко, ища забвения, а не тепла. Она не жаловалась. Когда всё стихло, осталась только тишина. Девушка встала, вытирая шею полотенцем, и посмотрела на него взглядом усталым, но внимательным, каким смотрят те, кто слишком часто видел мужчин после боя с самим собой. — Ты мрачный. Как голодный волк. Что с тобой? — спросила она, не то из заботы, не то из привычки сказать хоть что-то. Харт усмехнулся криво, морщины на лице легли глубже. — Просто давно не бил никого всерьёз, — хрипло ответил он. Она только фыркнула, опустив глаза. А он, не говоря больше ни слова, натянул рубаху, подхватил с пола тяжёлую секиру, и, не оглянувшись, вышел за дверь, оставив за собой лишь короткое эхо шагов и чужой взгляд, полон догадок, но без вопросов. Село к этому часу уже гудело, словно разгоревшийся костёр, который только подлили свежими дровами. На площади ярко полыхали большие жаровни, и языки пламени плясали в такт ударам бубна, слышавшимся из толпы. Торговцы с загорелыми лицами, гортанными голосами зазывали попробовать подогретый эль и сладкий мёд. Воздух дрожал от смеха, песен и густых запахов: пряного яблока в карамели, свежевыжаренного мяса и горьковатого дыма, который тянулся над крышами, словно прозрачная пелена праздника. Люди, от мала до велика, стекались к тавернам и ларькам, создавая живой хоровод звуков и движений. Молодёжь смеялась и плясала, отбивая ритм каблуками по деревянным настилам, а старики с морщинистыми лицами сидели на скамьях, словно хранители древней памяти, и рассказывали истории, где правда и вымысел давно переплелись. У одной из жаровен седой рассказчик шевелил пальцами, кидая на доску кости и предсказывая судьбу тем, кто осмеливался слушать. Харт остановился у гостиницы, где в свете фонаря стояли Скар и Гвидо. В их позах читалась та усталость, что накапливается неделями дороги, но в глазах теплился огонёк облегчения от вида привычных лиц. — Выглядишь посвежевшим, — усмехнулся Скар, заметив тяжёлый шаг Харта и едва заметную усмешку, что скользнула по его лицу. — Пошли бухать, — буркнул Харт, сдерживая тяжёлый выдох. — Слишком долго мы носимся с этой железкой. Надо проветрить мозги, а то они закиснут. Они двинулись сквозь людскую толпу, пробираясь туда, где было шумнее и темнее. «Золотой Баран» — таверна у самой площади, была огромной, словно сердце праздника. Деревянные балки под потолком чёрнели от копоти, лавки ломились от людей, а в воздухе стоял горячий, острый запах вина, пота и свежего хлеба. Кто-то бряцал на гуслях, а пьяный мужик рядом фальшиво подпевал, увлекая за собой весь стол. Им подали тяжёлые кружки с тёмным элем, от которого сразу запотели ладони. На дубовую доску положили жареные колбаски, ломти хлеба и капусту с салом, жир блестел в тусклом свете масляных ламп. Гвидо обвёл взглядом шумный зал, но взгляд его возвращался к сумке, словно там таилась не вещь, а взгляд чужого существа. — Я вот что думаю, — сказал он, смахнув каплю эля с усов, — а что, если этот цилиндр не просто штука с жаром внутри? А если он нас сам куда-то ведёт? Как будто тянет за собой… Скар не поднял взгляда, только медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. — Перестань, — устало бросил он. — Нельзя сходить с ума раньше времени. Доедим и пойдём дальше. Харт пил молча, крепко сжав кружку так, что побелели костяшки пальцев. Его глаза, обычно холодные, теперь казались потемневшими, словно в них отражался огонь жаровен с площади. Сзади, где тени у стены сгущались гуще, вдруг раздался резкий, охрипший от выпивки окрик: — Эй, вы! Я тебя видел — ты тронул мою жену! Встал грузный мужик, пьяный, но ещё достаточно трезвый, чтобы держаться на ногах. Рядом поднялись ещё двое, в глазах которых плясал тот же угар, но и затаённая злоба. Гвидо повернулся медленно, пытаясь угадать, кого именно обвиняют. — Мы даже не знаем твою жену, — сказал он, голос его прозвучал хрипло, сдержанно. — Да плевать! — рявкнул тот и с размаху швырнул кружку на пол. Кружка покатилась, расплескав пиво, и тяжёлый звон слился с гулом зала. Харт поднялся первым. Медленно, так, что скрипнула лавка, выпрямился во весь рост. На миг он показался выше и шире, чем был, и даже шум в таверне будто стих. — Сядь, пока ноги целы, — тихо сказал он, но голос прозвучал, как удар. — Угрожаешь?! — заорал тот, и всё рухнуло. Взрыв крика и звона. Столы полетели вбок, кружки разлетелись, кто-то вскрикнул. Харт шагнул вперёд и ударил первым, словно молотом — и хрустнул нос обидчика. Скар пнул второго в живот, тот согнулся и закашлялся, а Гвидо, сгребя табуретку, развернулся и вскинул её, как щит. Их движения были быстрыми, грубыми, но слаженными — как у тех, кто ждал этой драки, как способа выдохнуть всё, что не давало дышать. Но в самый разгар… Цилиндр в сумке Гвидо вспыхнул изнутри, как будто задышал огнём. На мгновение ткань светилась изнутри призрачным светом, и этот свет падал на пол, на пыль, на разъярённые лица. А потом — погас. Как сердце, которое на миг остановилось. Гвидо резко отшатнулся, сумка выскользнула из рук и упала, тяжело и глухо. Скар застыл, широко раскрыв глаза. Даже Харт, поднявший руку для следующего удара, замер, в его взгляде мелькнуло нечто похожее на испуг. — Что за… — начал Гвидо, но не успел договорить. В зале раздались крики, люди в ужасе пятясь назад, а от двери уже спешили стражники. А цилиндр, лежавший в пыли посреди поломанной лавки, дрожал, будто живое существо, очнувшееся после долгого сна.